Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

2.2 Источники церемониала 1585 г.

Профессионализация придворной службы в условиях войны, когда король нормативно закрепил выполнение самых детализированных за всю историю французской монархии церемониальных обязательств, и даже впервые опубликовал их, сделав общедоступными, в то время когда возобновились гражданские столкновения и росло всеобщее неповиновение центральной власти, не была принята и понята многими дворянами. Несмотря на то, что ответственными за исполнение Регламента 1585 г. назначались преданные королю руководители куриальных подразделений, последние не смогли радикально обновить штатный состав двора, в том числе по причине должностной несменяемости, и с другой стороны, были не в состоянии воспрепятствовать массовому отъезду дворян в ультракатолический лагерь и под знамена герцогов Гизов, а значит, предотвратить распад двора. Зачастую рядовые придворные, отработав положенную дежурную смену, отбывали к Гизам и потом отказывались возвращаться ко двору под благовидными предлогами (болезни, семейные проблемы, недостаточность средств для пребывания при дворе), но при этом, сохраняли свои должности как семейную собственность[964]. У короля было не так много правовых и организационных рычагов воздействия, чтобы в отсутствие дворянина при дворе заставить его отказаться от должности в пользу верного человека. По словам Ж. Бодена, «правитель ничего не может сделать против закона», изданного им же самим[965].

Ж.-О. де Ту, высокопоставленный парламентский магистрат, спустя годы написал о королевском Регламенте 1585 г. следующее: «Король Генрих, зная, что потерял уважение своих подданных, и что королевское Величество унижается день ото дня, решил воспрепятствовать этому посредством учреждения торжественного церемониала и сопровождающих его пышностей…Мысль об этом пришла ему в голову после беседы с леди Дуглас, супругой графа Стаффорда, посла королевы Елизаветы: король в деталях воспринял формальности и почтение, с которым относились к королям Англии; например, какое число комнат и передних нужно пройти, чтобы достичь королевской спальни. Этот церемониал [1585] был весьма в его вкусе, и он принял решение отныне соблюдать его в отношении своей персоны. Постоянные изменения, которые этот государь вносил в куриальные порядки, служили доказательством того, что разум его желал познать все и всем остаться недовольным. Кроме того, что эти регламенты увеличили презрение, которого он хотел избежать, их публикуя, они сделали его еще более ненавистным всем разумным людям, которые не могли видеть без раздражения новые лица [при дворе], приравненные или даже предпочитаемые принцам. Почти все предвещали большие несчастья для короля и его королевства»[966].

Долгое время эти строки де Ту, до недавнего времени считавшегося одним из самых достоверных историописателей Религиозных войн, воспринимались буквально, и служили доказательством того, что церемониал 1585 г. остался на бумаге и вызвал только отторжение у тех, кому он предназначался, включая самого де Ту[967]. Однако в последние годы начался пересмотр отношения к этому парламентарию, с более критическим взглядом на то наследие, которое он оставил после себя[968]. Несмотря на то, что де Ту поддерживал партию короля, на деле его отношения с последними Валуа не были безоблачными, в том числе по причине его собственных карьерных амбиций и тяжелого характера. Ряд приводимых им фактов о Генрихе III и его дворе, которые казались безусловными, теперь вызывают сомнения[969]. Якобы решающая для судеб французского церемониала встреча короля с женой английского посла Эдварда Стаффорда, баронессой Дуглас Шеффилд (Douglas Sheffield), жившей с мужем во Франции в 1583–1591 гг., более не подтверждается ни одним источником, включая «Календарь государственных документов» правления Елизаветы I[970]. Конечно, английские биографы настаивают, что баронесса была вхожа ко двору Екатерины Медичи, и через ее посредство могла иметь аудиенцию у короля[971]. Однако вся логика принятия важных решений Генрихом III опровергает такой путь учреждения церемониала при дворе Франции. C другой стороны, действительно, появление при Королевской палате в Лувре аудиенц-залы и государственной присутственной палаты, предшествующих, с 1585 г., передней и зале для ожиданий, полностью соответствовало архитектурно-пространственному пространству, существовавшему в XVI в. при аналогичной палате английского двора; однако, не его одного[972].

М. Шатене, которая специально изучала вопрос архитектурной организации и размещения французского двора в нескольких резиденциях в XVI в., обратила внимание, что ренессансные дворы итальянских кардиналов второй половины века были выстроены аналогичным образом, ровно с тем же набором комнат, предшествующих королевской спальне, и сделала предположение, что, скорее всего, Генрих III обратился к итальянскому опыту и перенял его[973]. К такому выводу также подталкивает сообщение венецианского посла во Франции Джованни Дельфино (октябрь 1584 г.), в котором он уведомлял Светлейшую республику о новом составе помещений Королевской палаты, которую, видимо, уже перестраивали под церемониал 1585 г., и которая теперь «скорее похожа на итальянскую, чем на французскую»[974]. В связи с этим стоит напомнить о пребывании Генриха III в Венеции во дворце Фоскари (Foscari) летом 1574 г., по пути во Францию, где он встретился с незнакомой ему конфигурацией жилого пространства. Известно, что ему было приготовлено три комнаты-анфилады во дворце, по итальянскому обычаю, которые король, велел использовать как спальню (центральную из комнат), гардеробную (кабинет) и переднюю, однако принял во внимание их изначально иное назначение[975].

Возвращаясь к свидетельству де Ту, написанному спустя время, уже после смерти короля и смены династии, можно увидеть следы личной обиды на Генриха III, разрешавшего доступ к своей персоне только избранной группе лиц, вкупе с желанием приписать ему склонность к чужестранному, а значит, зловредному для французов, влиянию. Видимо, леди Дуглас, которая умерла до появления его «Истории своего времени», охватывающей события 1585 г., была удобной фигурой, чтобы вменить ей несуществующее влияние на Генриха III.

Парижане в лице Пьера де Л'Этуаля скорее обратили внимание на внешние изменения при дворе: «В начале сего 1585 года король издал новый регламент для своего дома, равно как по поводу одежды тех, кто ежедневно пребывает подле его персоны на квартальной службе. Последние должны отныне одеваться в черный бархат, с золотой цепью на воротнике, и им велено заменить шляпы на береты или бонеты (bonnets) также из черного бархата, пока они пребывают на службе. Тем же, кто заседает в Государственном или Узком совете …надлежит надевать длинную одежду из фиолетового бархата»[976]. Черный цвет, как цвет христианских добродетелей и королевский цвет в Европе XVI в.[977], также был выбран Генрихом III не случайно для себя и своего двора, поскольку объединял и католиков, и гугенотов, выполняя важную символическую роль единства куриального института. Отныне одежда должна была четко отделять любого придворного от иных дворян и лиц, имевших доступ ко двору. Цветовая королевская экспансия, по выражению С.А. Польской, охватила «окружающее монарха пространство и ближних к нему лиц»[978]. Визуальное воплощение сакрального пространства, связанного с фигурой короля, было нацелено вместе с тем на дальнейшую институционализацию двора и создание недосягаемого по социальному престижу и значению элитарного политического, межконфессионального, церемониального и общественного центра.

Однако соблюдался ли этот церемониал хотя бы в каком-либо виде после его учреждения? Мы можем ответить утвердительно в отношении лишь первых месяцев 1585 г., поскольку Восьмая религиозная война, отток и размежевание дворянства на три конкурирующие и воюющие между собой группы — роялистов, гизаров и гугенотов — делали невозможным его соблюдение. Ценные сведения содержатся в депеше мантуанского посла при французском дворе, Ферранте Гизони, от февраля 1585 г., сообщающего своему герцогу, Вильгельму Гонзага, о церемонии встречи английского посольства во главе с графом Дерби: «По обоим сторонам [парадной] лестницы в Лувре были выстроены швейцарцы, в приемной зале — стрелки лейб-гвардии, в передней — дворяне с топориками, а в двух иных помещениях, государственной присутственной палате и аудиенц-зале, — дворяне иных подразделений двора. В самой же королевской спальне, где пребывал Его Величество, находились другие дворяне, вместе с кавалерами Ордена Святого Духа. Рассказывают, что Его Величество принял англичан со всей благосклонностью и вниманием»[979]. Сейчас мы можем только предполагать, как в действительности выглядело и было меблировано пространство Королевской палаты конца XVI в., поскольку от Лувра этого времени мало что осталось — главным образом, знаменитый бальный зал (ныне — зал Кариатид) и парадная лестница Генриха II.

Наконец, остается вопрос, когда при дворе были приняты церемониальные барьеры и что король хотел сказать двору, учреждая их и отгораживаясь от придворных. Впервые Генрих III упомянул барьеры в своем Регламенте 1574 г. и попытался использовать их уже осенью того же года в Лионе во время обеденной церемонии. Однако, как пишет Л'Этуаль, это нововведение вызвало взрыв негодования со стороны придворных и король быстро отказался от этой затеи, решив, что она преждевременна[980]. Дворяне Франции привыкли видеть доступного для всех короля, публичного в каждом своем движении, но никак не закрытого монарха, не только сидящего за отдельным столом и принимающего пищу отдельно, но также намеренно отделяющего себя от своего двора и отстраняющего от себя дворянство. Это воспринималось как нарушение традиции придворных пиров, в центре которой всегда находилась фигура короля, зачастую за одним столом с рыцарями-сотрапезниками[981]. Учреждение барьеров при французском дворе сразу связали с чужеродными обычаями, принятыми в Польше или при дворе императора. Действительно, бургундская традиция барьеров использовалась у наместников Фландрии в Брюсселе, при дворах в Мадриде и в Вене, и их мог видеть Генрих III во время недолгого пребывания в гостях у своего тестя императора Максимилиана II[982]. Мы можем только предполагать, что церемониал Габсбургов и организация церемониального пространства при иных дворах как минимум подтолкнули Генриха III к куриальным реформам при своем дворе.

Вместе с тем, хорошо известно, что Генрих III изначально был воспитан как церемониальный король, и все его политическое и духовное целеполагание было связано с возвеличиванием королевской персоны, для чего он использовал рациональный европейский церемониальный опыт, придавая ему характерные французские черты. Например, подчеркивая сакральность королевской трапезы, Генрих III, в подражание Христу и его Апостолам, Регламентом 1582 г. учредил церемонию своего воскресного обеда после торжественной мессы, как форму коллективного причастия, которая проходила за круглым столом с участием двенадцати персон-сотрапезников, специально выбранных монархом, в знак исключительного благоволения[983]. Этим решением король поочередно приобщал своих придворных к кругу избранных, соприкасающихся с помазанником Божьим, играющим роль короля-первосвященника, высшим носителем Величества, обеспечивая необходимый диалог со своим двором и тем самым сохраняя сочетание его светского и духовного начал[984].

С другой стороны, по свидетельству королевского архитектора Филибера Делорма, барьеры как таковые использовались при французском дворе как минимум с 1560-х гг., отгораживая личное пространство юного Карла IX от толпы придворных, приветствовавших его утром в спальне, которых было так много, что король не мог подняться с кровати и приступить к одеванию в течение часа[985]. Скорее всего, речь идет о сугубо французском изобретении. Нам также представляется, что Генрих III начал церемониальные преобразования в 1574 г., прибыв во Францию уже с готовым планом конкретных мероприятий, учитывающим как французский, так и иностранный опыт. Регламент 1585 г. стал удобным поводом воплотить в жизнь то, что не удалось сделать несколькими годами ранее. Введение барьеров на церемониях трапезы, мессы, а также в королевской спальне и в бальной зале, подчеркивало авторитет короля, его семьи, и создавало его исключительное политическое и сакральное пространство. Такое решение в равной степени способствовало большей безопасности физического тела монарха, поскольку возле барьеров дежурили лейб-гвардейцы, и организационно дисциплинировало придворных. Конечно, это была очевидная реакция короны на затяжные гражданские войны и умаление королевского авторитета: в духе неоплатоников Генрих III пытался создать свой гармоничный и безопасный мир среди всеобщего хаоса, используя церемониал как главное средство для организации идеального двора.

Подчеркнем вновь: Генрих III, перенимая церемониальные элементы организации куриального пространства, принятые при иных дворах, все же опирался на многовековой французский куриальный опыт и стремился сделать французский церемониал неповторимым и уникальным, рассчитанным на сакральную и одновременно светскую, публичную и театрализованную форму репрезентации королевского Величества, образцовую для французов и иностранцев. Совсем не случайно иностранные послы — итальянские и английские — такое пристальное внимание уделили описанию французских куриальных порядков в 1580–1586 гг. и тщательно изучили Всеобщий регламент, распространенный при дворе в начале 1585 г.

2.3. Церемониал мужского двора

Конечно, разделение на мужской и женский куриальный церемониал, в соответствии с гендерным принципом, довольно условно, потому что большая часть церемоний большого двора была рассчитана на соучастие в них как мужчин, так и женщин. Регламент 1585 г. окончательно формализовал инкорпорацию дамского двора в большой куриальный церемониал, о чем речь пойдет в следующей части, однако оставил вместе с тем мужскому двору прерогативу пребывания без дам на церемонии утреннего пробуждения/подъема короля. Эта церемония, по замыслу Генриха III, должна была закрепить все его предыдущие организационно-правовые инициативы в отношении знати и подчеркнуть сложившуюся куриальную иерархию рангов, титулов и должностей, и с другой стороны, подчеркнуть исключительно мужское право находиться подле королевской персоны в момент пробуждения и поднесения королевских одежд и знаков королевского достоинства — шляпы и шпаги. Э. Канторович возводил появление церемонии lever к римско-византийскому культу императоров, который вновь возродился во времена централизованных монархий в XV–XVI вв. и также носил сакральный и одновременно театральный характер[986].

В соответствии с «Порядком, который король желает соблюдать при дворе», который, как отмечалось, получили придворные и служащие двора в январе 1585 г., в виде отпечатанной брошюры, все мужчины двора на смене, за исключением тех, кто в силу функциональных обязанностей не мог оторваться от дел (привратная стража, кухня, и др.) обязаны были ежедневно представать перед своим монархом или, как минимум, видеть его во время выхода из королевской опочивальни.

Аудиенц-зала, которая с 1585 г. стала главным местом сбора элиты двора, примыкала к королевской спальне и отодвинула королевскую переднюю на третье в церемониально-архитектурной иерархии место. Регламент предписывал собираться, начиная с 5 часов утра, в аудиенц-зале, в ожидании королевского пробуждения и церемонии одевания, лицам различных придворных (и) должностных групп. Прежде всего, в полном соответствии с предыдущими королевскими актами, Порядок упоминает «принцев крови, кардиналов, иных принцев [в том числе иностранных], носителей главных коронных чинов, начальника артиллерии, командующего галерным флотом», а также «тех, кто занимается делами Его Величества»: «государственных секретарей, контролеров и интендантов финансов, государственных казначеев»[987]. Последние допускались в аудиенц-залу в силу своего служебного положения ближайших королевских советников, членов Узкого совета, практически ежедневно заседающего после церемоний пробуждения или мессы.

Далее перечисление куриальной элиты в Порядке построено в соответствии с функциональными домами двора: отдельно упоминаются руководители церковного двора — Главный раздатчик милостыни Франции, глава придворной церкви и глава капеллы, королевский духовник. Сюда же включены кавалеры Ордена Святого Духа, с оговоркой, что их служебная смена длится всего два месяца, поскольку многие из них были заняты на службе в провинции, где требовалось их непосредственное присутствие (как правило, речь идет о губернаторах, генеральных наместниках областей, а также о комендантах стратегических крепостей). Представители иного, духовно-рыцарского ордена — Мальтийского («посол, Великие приоры») — которому покровительствовала Франция и высшие позиции в котором традиционно занимали французы, в том числе королевской крови (в 1585 г. герцог Генрих Ангулемский, сводный брат короля и Великий приор Франции) также представлены в Порядке[988].

Военный двор, который был зарезервирован за сеньорами разных достоинств, согласно Порядку, упоминается вторым, следом за церковным, и также перечисляет носителей ключевых должностных постов, в следующей последовательности: «капитанов дворянских сотен, капитанов лейб-гвардейцев, капитана швейцарской сотни, капитана привратной стражи и Главного прево Франции». В перечне нет отряда Сорока Пяти, для которого существовала особая регламентация. Иерархия этих капитанов внутри военного дома, видимо, не была четко определена, и зависела от статуса военного отряда в доме короля (на первом месте всегда — лейб-гвардия, шотландский отряд), времени его создания, и места в дворянской иерархии самого капитана: капитан с титулом маркиза или графа неизменно был выше капитана-барона или сеньора без титула, несмотря на равное должностное положение. Однако итоговое слово всегда было за королем.

Аналогичная ситуация была также и в светской части двора, следующей в Порядке за двумя предыдущими, где равно были представлены руководители подразделений, разных титулов, материального положения и места во внутрисословной иерархии. Документ называет «Первого гофмейстера, Первого шталмейстера или их заместителей в случае отсутствия, Главного церемониймейстера, Главного квартирмейстера, 9 дежурных камер-юнкеров и 5 ординарных камер-юнкеров Королевской Палаты, капитанов почетной свиты королевы-матери и супруги короля»[989].

Таким образом, мы опять убеждаемся, что превосходство крови по-прежнему пребывало на первом месте в иерархии двора, не всегда сочетаясь с должностным куриальным превосходством. Последнее, в свою очередь, в лице коронных чинов и руководителей куриальных подразделений, мирилось с важностью присутствия, бок-о-бок с ними, управленческой бюрократической элиты, зачастую невысокого происхождения, как в случае с государственными секретарями, выполняющими конкретные функции публичного администрирования и заседающими в королевских советах[990].

Также стоит отметить, что Всеобщий регламент не упоминает отдельно ни Главного распорядителя двора, ни Главного камергера, ни Главного шталмейстера, поскольку их обязательное присутствие на церемонии lever, наряду с принцами и кардиналами, было обусловлено принадлежностью к единой группе главных коронных чинов. Все они (Гизы, Шабо) к 1585 г. были также посвящены в кавалеры Ордена Святого Духа, и могли участвовать в церемонии также в этом качестве.

Также в аудиенц-залу допускались лица, представлявшие собой высшую бюрократическую и судейскую верхушку Франции: «Председатели Парижского парламента, первые Председатели иных палат парламента, первый Председатель Большого совета, первые Председатели Палаты счетов и Палаты косвенных сборов, иные люди короля при парламентском дворе (gens du Roy de la cour de Parlement = докладчики в совете, прошений) также входят в названную залу для аудиенций, если у них есть дело в соответствии с их должностью или же им приказано Его Величеством; в ином случае они должны ожидать в государственной палате»[991]. Как правило, многие из них являлись влиятельными магистратами и юристами, членами королевских советов, и их участие в церемонии подчеркивало значимость суверенных палат при принятии государственных решений. Заседание советов начиналось сразу по окончании церемонии lever или же после обеда[992].

Наконец, Порядок специально оговаривал, что обслуживающий короля персонал — «два аптекаря, два ординарных хирурга, цирюльник, два пажа при Королевской палате» — в качестве исключения, также ожидает приглашения в королевскую спальню, находясь в аудиенц-зале, для непосредственного ассистирования при утренних процедурах.

Вторая большая группа придворных была сосредоточена в зале для государственных заседаний, государственной палате, и ее состав функционально повторял состав первой группы, при том, что входить туда, «до того, как Его Величество будет разбужен», имели право либо лица, не занятые на дежурной смене, но равного должностного положения с представителями первой группы, либо заместители руководителей куриальных подразделений двора, либо высшие должностные лица младших домов двора.

К числу привилегированных персон этой группы относились «канцлер королевы-матери; губернаторы провинций, которые не являются принцами и не занимаются делами Его Величества; кавалеры Ордена Святого Духа, которые не находятся на дежурстве; капитаны отрядов тяжелой и легкой кавалерии, пехотных полков; генеральные наместники провинций; капитаны лейб-гвардейцев, которые не пребывают на дежурстве; архиепископы и епископы, аббаты — главы духовных орденов; аббаты, специально внесенные в список допущенных ко двору; капитан сотни дворян, не пребывающий на дежурстве; камер-юнкеры не на смене»[993].

В этой части Всеобщего регламента, которая не менее тщательно, чем в предыдущем разделе, прописывает привилегированный состав присутствующих в палате для государственных заседаний, особо подчеркивается, что каждое должностное лицо, «приписанное» к этому помещению, было отмечено Генрихом III собственноручно, и в случае возникновения иных обстоятельств, король вправе вносить поправки[994].

В этой группе также обязаны были находиться прочие дворяне палаты и различных служб, гофмейстеры, шталмейстеры на смене, дворяне домов королевы-матери и царствующей королевы, а также представители чиновничьей и купеческой верхушки — «иные Председатели Парижского парламента и люди короля при парламентском дворе, Председатели Большого совета, Палаты счетов, купеческий Прево Парижа и члены муниципального совета»[995]. Из неблагородного состава упоминаются портные и сапожники на смене, медики обеих королев.

Третья группа лиц, для которой отводилось помещение передней, судя по Порядку, была зарезервирована для всех остальных ординарных дворян и пажей дома короля, которые не находились на дежурстве, лейтенантов и прочих должностных лиц (enseignes, guidons) военных отрядов дома короля, дворян на смене младших домов двора, «капитанов-комендантов городов и крепостей, замков и мест, принадлежащих Его Величеству», ординарных докладчиков отеля короля. Первые два помещения находились под охраной лейб-гвардейцев, передняя — дворян королевской сотни[996]. Все остальные желающие увидеть короля, как правило, неблагородный состав двора или лица, не имеющие к нему отношения, могли ожидать открытия церемониального дня в помещении общей залы.

По замыслу короля, в момент отворения дверей королевской спальни (т. е. между 5 и 6 часами утра летом и часом позже зимой) первая группа, как наиболее привилегированная, из залы для аудиенций переходила в королевскую спальню и непосредственно приветствовала короля, вторая группа занимала, соответственно, аудиенц-залу, а третья перемещалась в государственную палату: начиналась церемония lever короля[997]. Главный церемониймейстер руководил всем процессом и следил за соблюдением правил расстановки и движения придворных.

Взгляд на должностной состав персон всех трех самых привилегированных палат в составе Королевской палаты и его ранжирование в Регламенте 1585 г. позволяет утверждать, что корона придавала исключительно важное значение церемонии утреннего пробуждения/подъема монарха, поскольку в этих помещениях собирались лица, представляющие все королевство. Помимо принцев крови и высшего дворянства, коронных чинов, руководителей куриальных подразделений и ординарных дворян, губернаторов, военных капитанов и комендантов, мы видим представителей высшей церковной, бюрократической, судейской, муниципальной верхушки, помимо членства в королевском совете зачастую обладавших придворными и государственными постами. Т. е., Регламент 1585 г. впервые вписал в куриальный церемониал представителей всех трех сословий Франции, элиту страны, которая рассматривала себя как некое общефранцузское представительство, олицетворяющее тело королевства и приобщенное к ее мистическому воплощению — телу короля. Герцоги Гизы сразу увидели всю опасность реализации королевского замысла по реальному воплощению Всеобщего регламента 1585 г. в жизнь, и не случайно одной из главных целей их борьбы с королем была не военная победа над королевской армией, и не разделение придворного дворянства, а стратегия десакрализации королевской власти и умаления авторитета лично Генриха III.

Куриальная реформа 1585 г. способствовала утверждению социальной и должностной стратификации при дворе, закрепив королевские решения относительно рангов, их соответствия должностям, титулам и месту в церемониальном пространстве. Эта иерархическая система, конечно, была подвижной, как в силу продолжающихся трансформаций в среде дворянства, так и в связи с ослаблением королевской власти, а также регулярных вмешательств самой короны в ее формирование. Окончательно процесс правового и социального конституирования второго сословия завершится только в следующем веке.

Нетрудно увидеть, что элита двора одновременно являлась и клиентелой короля, сформированной им в течение нескольких лет. Регламент 1585 г. был написан специально для нее, для каждого из носителей ключевых придворных должностей или их заместителей. Куриальная иерархия являлась для всех служащих единой системой, позволяющей сочетать происхождение и должность. Младшие дома двора (в 1585 г. речь шла только о домах Екатерины Медичи и Луизы Лотарингской), что наглядно показывает распределение придворных по ранжированному пространству Лувра, рассматривались как нижестоящие и наполнялись мужчинами (но не женщинами) более низкого положения. Однако стоит подчеркнуть, что церемониал 1585 г. максимально учел разнообразие дворянского сословия не только двора, но и всей Франции.

Несмотря на ограничения, налагаемые Блуаским эдиктом 1579 г. в отношении соискателей королевской службы, на деле король никогда не соблюдал это правило и формировал свой двор, опираясь не только на родовитое дворянство. В отношении лояльных и верных королю лиц даже неблагородного происхождения, формально запрещенное эдиктом совмещение должностей разного уровня и функционального содержания, только приветствовалось и представляло собой весьма запутанную картину. К примеру, Никола IV де Нефвиль-Виллеруа (Neufville-Villeroy) (1542–1617), известный государственный секретарь (1-я должность) и королевский советник (2-я должность), сын Главного купеческого прево Парижа, одновременно являлся казначеем королевских орденов Святого Михаила (3-я должность) и Святого Духа (4-я должность) и губернатором Корбея (Corbeil) (5-я должность)[998]. Конечно, корона пыталась охватить своим вниманием как можно больше представителей прежде всего дворянского сословия, вменяя в обязанность как минимум три месяца в году жить при дворе, но двор никогда не был замкнутым сословным обществом.

Очевидно также, что куриальный церемониал, как минимум в отношении королевского lever и большой мессы, обладал чертами публично-правового порядка, т. е. формализованной государственной церемонии, наряду с большими и значимыми государственными мероприятиями. Возможно, в этом и состояла одна из целей Генриха III — сделать двор главным церемониальным, с сакральным началом, центром Франции, средоточием ежедневного прославления королевского Величества и божественной природы королевской власти, наряду с большими церемониальными праздниками. Нельзя не отметить и мистическую театрализованность куриального церемониала, когда у каждого из акторов на руках был конкретный сценарий пьесы, расписанный по действиям и ролям вместе с соблюдением единства действия, времени и места. Очевидно также, что возобновившаяся гражданская война не позволила Генриху III полностью реализовать свой замысел, а следующие два короля и не ставили перед собой таких целей. Только кардинал де Ришелье напишет в своем «Политическом завещании» о важности восстановления полноценного куриального церемониала, и только Людовик XIV воспользуется его советами, а заодно и опытом предыдущей династии[999].

Однако помимо мужчин двора, и церемоний, закрепленных только за сильным полом, существовал и церемониал дамского двора, производный от большого куриального церемониала, отличающийся особенными чертами и функционирующий по собственным правилам. Он впервые был формализован в Регламенте 1585 г., хотя совершенно ушел от внимания исследователей. Мы попытаемся понять, каким образом был организован не менее сложный, чем мужской, куриальный женский мир при Генрихе III, и как функционировала церемониальная система большого двора.

2.4. Церемониал дамского двора

Регламенты Генриха III не выделяют специально дома королев Франции или иные младшие дома, поскольку куриальный церемониал рассматривался как единое целое. Только отдельные Порядки посвящены обязанностям некоторых категорий служащих домов королев Франции (причем, речь идет только о мужчинах), вдовствующей и царствующей, которые, тем не менее, позволяют увидеть особенности церемониального пространства младших венценосцев.

В Лувре всегда жило несколько женщин из правящей семьи Валуа. Однако к 1585 г. там осталась только царствующая королева Луиза Лотарингская. Годом ранее в свой дворец, только что отстроенный Тюильри, перебралась Екатерина Медичи; в 1578 г. Лувр покинула Маргарита де Валуа, отправившаяся в Нерак к мужу; а немного ранее, в 1576 г., уехала из Франции Елизавета Австрийская, вдова Карла IX, которая в итоге поселилась и провела остаток жизни в Праге. Их единственная дочь, Мария-Елизавета, скончалась от болезни в 1578 г.[1000]. Диана де Валуа, герцогиня де Монморанси, сводная сестра Генриха III, проживала отдельно, в своем отеле в Париже.

Несмотря на то, что Лувр XVI в. бесконечно перестраивался и сложно понять, где именно располагались покои дам из королевской семьи в конкретные годы, нам известно, благодаря плану отдельных помещений Лувра, сделанному королевским архитектором Ж. Андруэ Дю Серсо в 1576 г., что царствующая королева жила на втором этаже, и ее апартаменты состояли из 5 основных помещений: главным была спальня, к которой примыкали (с разных сторон) помещения кабинета, соединявшегося с аналогичным кабинетом короля, и гардеробной; рядом с гардеробной находилась передняя, смежная, в свою очередь, с залой для приемов и аудиенций[1001]. Таким образом, состав помещений был аналогичен устройству Королевской палаты до реформы 1585 г. Судя по всему, покои королевы оставались в таком виде вплоть до того момента, когда она была вынуждена покинуть Лувр в мае 1588 г. во время волнений в Париже[1002].

Королева-мать, Екатерина Медичи, в 1560–1570-е гг. жила в другом крыле замка, выше на этаж. Секретарь папского нунция кардинала Александрини отмечал в 1570 г., что ежедневный церемониал матери короля был весьма схож с аналогичным церемониалом короля, поскольку повторял те же обязательные процедуры, а именно — пробуждение и утреннее одевание, мессу, вечерню, отход ко сну, на которых присутствовали и дамы и кавалеры[1003]. Это подтверждает в своих мемуарах дочь Екатерины, Маргарита де Валуа, сообщающая, что ее муж Генрих Наваррский непременно присутствовал при церемонии пробуждения своей тещи[1004]. Маргарита упоминает также и о своем участии в церемонии отхода ко сну своей матери, во время которой ей позволялось как дочери Франции сидеть на сундуке, а при прощании с Екатериной она совершала обязательный реверанс[1005]. Судя по всему, Екатерина Медичи была занята делами допоздна и часто нарушала распорядок, который предписывал ложиться спать не позднее 10 часов вечера: об этом писала еще мать Генриха Наваррского Жанна д'Альбре в 1571 г., которая жаловалась сыну, что никак не может поговорить с Маргаритой наедине, поскольку ее будущая невестка выходит от матери «уже в те часы, которые неудобны для беседы»[1006]. Посол графства Пико дела Мирандола при французском дворе Серторио Лоски вместе с тем подтверждает значимость дамского двора Франции, которому даже посвящает специальный раздел в своем описании французского двора 1580 г. Он подчеркивает его особый церемониал и перечисляет главные мужские и женские должности (иногда с именами) придворных, которые стояли во главе различных подразделений дамского двора, называя в первую очередь капитана почетной свиты и гофмейстерину. В его представлении этот двор являл собой единое целое во главе с королевой-матерью, и по своей структуре был похож на дом короля[1007].

Всеобщий Регламент 1585 г. четко определяет, что капитаны почетной свиты вдовствующей и царствующей королевы участвуют в церемонии утреннего пробуждения и подъема короля, причем, в числе самых почетных лиц, допущенных в его спальню из аудиенц-залы[1008]. Вместе с тем Порядок Регламента 1585 г., закрепляющий персональные обязанности капитана свиты Луизы Лотарингской (Сципиона Фиеска), предписывает ему и десяти дворянам в его подчинении (gentilshommes d'honneur) присутствовать в 8 часов утра в покоях королевы: «Начиная с 8 часов утра, если ранее королевой не было отдано иное приказание, [капитану ее почетной свиты и его дворянам] нужно проследовать в зал для приемов или переднюю названной дамы»[1009]. Нет никакого упоминания о том, что в спальню жены короля допускались мужчины ее сопровождения: судя по всему, они дожидались распоряжений королевы в соседнем помещении. Согласно Порядку, все они служили посменно, как и многие придворные, по четыре месяца в году: «Его Величество, желая впредь, чтобы королева, его супруга, пребывала в достойном и почетном сопровождении во время следования куда-либо, сообщает о необходимости выбрать тридцать дворян, которые будут служить по 10 человек на четырехмесячном дежурстве, считая началом первого квартала 1 января [1585 г.]»[1010]. К началу утренней церемонии в апартаментах королевы капитаны свиты и прочие мужчины ее почетного штата вполне успевали, поскольку короля будили уже в 5 часов утра и первые церемониальные процедуры монарх завершал в течение часа или двух часов. Т. е. королева и ее дамы соответственно вставали на час или два позже.

Вообще, судя по всему, королева-мать, допуская в свою спальню мужчин, видимо, делала это в качестве исключения. И, оказав надлежащие знаки почета и внимания, через несколько минут кавалеры удалялись в соседние помещения, переднюю и приемную залу. У нас нет никаких сведений, что какие-либо мужчины допускались на утреннюю или вечернюю церемонию остальных королев, живущих в Лувре в 1570-е гг., — в спальню царствующей королевы или сестры короля Маргариты де Валуа, королевы Наваррской. Упоминая однажды церемонию своего отхода ко сну, Маргарита в мемуарах говорит только о «своих дамах и фрейлинах»[1011]. Дело в том, что спальня замужней дамы, королевы, воспринималась иначе, чем спальня вдовствующей государыни: именно спальню жены посещал король ночью, пользуясь секретной дверью в их смежных кабинетах, и обязательно покидал ее до церемонии пробуждения[1012]. То есть покои королевы в определенное время была закрыты для мужчин и считались сакральным пространством. При дворе также существовал запрет на присутствие мужчин во время утреннего туалета фрейлин королевы.

Нам почти не известны детали церемонии утреннего пробуждения и одевания королевы Франции, но можно предположить, что она длилась не менее часа/двух часов: Брантом с подробностями сообщает нам, например, во что была одета и как была причесана Маргарита де Валуа (правда, речь идет о торжественных случаях), и перечисление только деталей одежды, которые ему бросились в глаза и остались в его памяти на долгие годы, каждый раз занимает один или два больших абзаца в его воспоминаниях[1013]. Одну интересную деталь сообщает сама Маргарита: во время Варфоломеевской ночи, 24 августа 1572 г., после того, как она спасла от смерти в своей спальне гугенота барона де Лерана, спеша в покои короля, чтобы защитить также своего мужа, она не забывает сообщить читателю, что камеристки ее одели в специальное платье (manteau de nuit), предназначенное для ночного выхода[1014]. Пышное платье королевы XVI в., как и любой знатной дамы, крепилось на металлическом каркасе, который надеть в одиночку было невозможно. В штате королевы был специальный мастер (vertugadier), который занимался ремонтом и поддержанием в порядке таких металлических конструкций[1015].

Утро королевы продолжалось легким завтраком, и затем мессой. Согласно Регламенту 1585 г., месса и вечерня могли проходить с участием короля, королевы и всего двора, что происходило «по воскресеньям, праздничным пятницам и субботам, т. е. в праздники Рождества, Пасхи, Пятидесятницы, Всех Святых, Троицы, Богородичных праздников, и обязательно сопровождалось песнопением»[1016]. Регламент 1578 г. определял время такой мессы 9 утра, которая могла длиться до полудня. В остальное время королева молилась вместе со своими придворными в своей часовне, примыкающей к ее апартаментам. Нам известно, что Екатерина Медичи в Тюильри имела собственную большую церковь и очень любила церковное песнопение во время богослужений[1017]. Остается напомнить, что у каждой королевы был свой главный альмонарий — раздатчик милостыни, как правило, в сане кардинала или епископа, глава ее церковного двора.

Регламент 1585 г. предписывал, что коронованная дама не могла в одиночку перемещаться в публичном пространстве — королевской резиденции или за ее пределами, без почетного и вооруженного сопровождения, подобно королю. Причем, король делегировал королеве право распоряжаться своим почетным окружением, мужчинами и женщинами, совершенно самостоятельно, т. е. делился с ней частью своего политического тела и Величества. Капитану ее почетной свиты и отряду из дворян следовало подчиняться приказам королевы, «сопровождать указанную даму на мессу или в иные места, когда она осуществляет публичные выходы, и оставлять ее только тогда, когда она возвращается в свои апартаменты», т. е. в спальню и кабинет; во время этих перемещений дворянам королевы вменялось «не держаться слишком близко от названной дамы и выполнять какое-либо приказание, если она его отдаст»[1018]. Дворяне этой почетной свиты были обязаны сопровождать и охранять королеву Франции во время ее выездов или выходов за пределы королевской резиденции, а также следовать за ней во время придворных церемоний, с участием короля или королевы-матери, «двигаясь в процессии впереди них, не приближаясь слишком близко, держась также перед теми, кто будет более знатен»[1019]. Во время процессий царствующая королева и ее дамы шествовали сразу за королем и королевой-матерью, в окружении королевских гвардейцев разных отрядов, к которым присоединялись дворяне ее почетного отряда.

Стоит напомнить, что согласно сообщению англичанина Р. Кука, специально для королевы-матери и царствующей королевы Генрих III создал дополнительные отряды охраны, состоящие из «швейцарцев и аркебузиров», под единым командованием капитана ее почетной охраны (capitaine des gardes de la royne)[1020]. Их не упоминают Регламенты 1585 г.; видимо, их функции были аналогичны королевским Сорока Пяти и регулировались дополнительными актами. Р. Кук особенно отмечает, что прежде в домах королев Франции никогда не было таких отрядов[1021].

Как отмечалось, большая часть королевских обедов короля была организована только для одного монарха. Служащим королевы, как и служащим дома короля, предоставлялось право бесплатно столоваться при королевском столе, подчеркивая особую связь младшего венценосца с дворянской клиентелой и гостями[1022]. Регламент 1582 г. закрепил правило, по которому монарший обед длился около двух часов и был организован отдельно у царствующих супругов, однако по форме был практически идентичен[1023]. Королевские столы у королевы были переносными и накрывались в помещении ее передней. Государыне резервировали отдельный стол, который, в отличие от стола короля, не был отделен барьерами от остальных столов. Подобно королю, каждый раз королева лично утверждала список приглашенных лиц, в число которых могли входить и мужчины: так, известно, что Екатерина Медичи по поручению короля, во время обеда могла принимать иностранных послов, перед тем, как они были допущены к монарху[1024]. Также как за столом у короля, к королеве приглашались музыканты и звучала церковная музыка. Таким образом, подчеркнем вновь, церемония трапезы за столом королевы по форме и представительскому назначению напоминала организацию трапезы короля являясь ее производной, подчеркивала королевское Величество венценосных дам.

Похожим образом проходили ужины королевы, организуемые после вечерни (начинавшейся около 4 часов пополудни и длившейся до двух часов), которые назначались на 6 часов вечера[1025]. Разница с церемонией обеда состояла в том, что Регламенты 1582 и 1585 гг. обязывали королеву ужинать публично, вместе с королем, кроме пятницы и субботы, когда Генрих III трапезничал один[1026]. Причем, Маргарита де Валуа сообщает нам, что всякий раз, когда предстояла такая семейно-публичная церемония, собирающая всю королевскую семью вместе и символизирующая единство королевского тела, королева должна была быть празднично одета[1027]. За столом королевы сидели рядом с королем, и только царствующая государыня обладала исключительным правом передавать салфетку своему мужу, которую, в свою очередь, получала из рук Главного распорядителя двора или Первого гофмейстера[1028]. Это право неукоризненно соблюдалось, что подтверждает свидетельство Р. Кука[1029]. Церемония ужина также проходила с участием придворных и иностранных гостей и длилась около двух часов.

Между обедом и вечерней, спальня королевы превращалась в публичное пространство, открытое для придворных, из числа служащих или приглашенных лиц. Мемуары Маргариты де Валуа приводят нам слова Екатерины Медичи, которая вспоминала времена Франциска I, т. е. 1530–1540-е гг., видимо, впервые разрешившего, чтобы дамы из его семьи в оговоренные часы допускали в свои апартаменты и спальню мужчин придворной свиты, вели с ними светские беседы, совместно читали и музицировали[1030]. Сестра Франциска I, Маргарита Наваррская в своем Гептамероне также пишет о неоплатонических формах куртуазных отношений придворных мужчин и женщин, равно как приводит ситуации, когда мужчины проникали в комнаты фрейлин и пространство королевы без разрешения[1031]. В своем рекомендательном письме Генриху III 1575 г. именно Екатерина Медичи советовала сыну не пропускать ежедневное посещение покоев своей жены и наносить визит ей и ее дамам, говоря, что «это нравится французам» и является обязательством короля[1032]. Регламент 1582 г. вменял Первому гофмейстеру в послеобеденное время отправлять 12 блюд в покои королевы вместе с вином: шесть блюд с фруктами «в соответствии с сезоном», и шесть со сладостями[1033]. Р. Кук подтверждает исполнение этого правила: Генрих III действительно соблюдал эти рекомендации матери и регулярно навещал королеву и ее общество в послеобеденное время, надо полагать, в том числе с целью контроля поведения придворных: «После обеда, он удалялся на два или три часа [для работы с бумагами], а потом отправлялся в комнату королевы своей матери, где также находилась королева его жена. И если ему требовался совет, обе они принимали в этом участие, или же продолжали беседовать до часа вечерни, что случалось по праздникам, поскольку в обычные дни король, как правило, шел играть в paille maille [разновидность крокета], зачастую с королевой своей матерью и королевой своей супругой, в какой-нибудь сад, где им [позже] накрывали ужин»[1034].

Наконец, в специальной зале для балов Лувра (порядка 600 кв.м.)[1035], согласно регламентам 1582 и 1585 гг., по четвергам и воскресеньям, «если только они не совпадают с большими праздниками или постом», давался большой бал, который мог длиться до 4 часов утра, запечатленный на дошедших до нас нескольких живописных полотнах[1036]. В зал для балов «должны быть принесены кресла Их Величеств и двадцать иных сидений, как табуретов, так и сабо, для тех, кто имел право сидеть»[1037]. На одной из таких картин анонимного придворного автора школы Фонтенбло мы видим сидящих в ряд Генриха III, рядом — Екатерину Медичи, и только потом — царствующую королеву Луизу Лотарингскую[1038]. Екатерина Медичи как королева-мать, наделяемая время от времени полноценными регентскими полномочиями, в церемониальном пространстве двора занимала следующее после короля место. Такое же положение смогут обеспечить себе и все последующие регентши Франции XVII в. — Мария Медичи и Анна Австрийская. Царствующая королева компенсировала это тем, что, в отличие от королевы-матери, была в центре внимания, когда танцевала на балу и имела право первого танца с королем, о чем свидетельствует Р. Кук[1039]. Он же пишет, что королева могла принять приглашение на танец другого мужчины только с позволения супруга, но кроме ее собственного брата, герцога де Меркера, никто и не решался это сделать[1040].

Посол Серторио Лоски, для которого, судя по его описаниям-отчетам, организация и церемониал французского двора были образцом для подражания, подробно описывает строгие правила проведения балов в Лувре, начиная от рассаживания приглашенных на специально приготовленные сидения, до иерархии выстраивания придворных в парных танцах. Этот дипломат сообщает нам, к примеру, что сами танцы следовали друг за другом в определенном порядке: под звуки скрипок, тамбуринов и волынок сначала играли павану, затем аллеманду и бранль, потом переходили к более активным, — куранте, вольте и гайарде[1041].

Таким образом, особенностью французской придворной церемониальной жизни XVI в. было наличие внутренних церемоний, которые отчасти были предписаны, отчасти организованы самостоятельно королевами Франции, и которые подчеркивали величие младшего венценосца, равно как всей французской монархии. Они повторяли церемонии, связанные с самим монархом, были тесным образом вплетены в большой придворный и государственный церемониал и претендовали на публичность и сакральность вслед за церемониями, в которых участвовал король. Очевидная профессионализация службы в доме королевы и постоянное увеличение штата ее дома требовали регулярного совершенствования церемониальных норм, что и было продолжено при королевах последующих столетий.

Не оспаривая сути Салического закона и не покушаясь на прерогативы королей, королевы Франции XVI в., впрочем, как и их многие современницы из других стран, активно вовлекались абсолютистской властью в большие политические игры, принимая на себя функции королей в случае отсутствия или малолетства монарха. В какой-то мере, вынужденные заниматься политическими вопросами и имея на это право и полномочия, королевы создали свое собственное политическое пространство при дворе, самостоятельно формируя круг вопросов, которые они могли решать на уровне двора и всего государства. Эта очевидная женская экспансия и изменение властных векторов королевского двора получили важную формализацию, во многом благодаря организации автономного церемониала двора королевы, равно как собственной должностной иерархии, интегрированной в иерархию и церемониал большого двора. Регламенты Генриха III 1570–1580-х гг. не просто зафиксировали самый высокий ранг персоны королевы в системе двора, разделяющей божественную власть своего коронованного супруга, но также вписали королев Франции в абсолютистский порядок, при котором они являлись незыблемой опорой и основанием монархической власти, равно как первыми «смиреннейшими и покорнейшими служанками и подданными». Дамский двор во главе с королевами, таким образом, являлся важнейшим системным элементом большого двора, интегрированный в него церемониально и функционально, связанный тесными родственными и клиентельскими связями.

В разгар «Войны трех Генрихов», когда дворяне покидали двор, предпочитая политический лагерь герцогов Гизов, вместе с ними бросали службу знатные дамы, их жены и родственницы. Анна д'Эсте, герцогиня Немурская, мать трех братьев-Гизов, внучка Людовика XII — представителя старшей ветви династии, в конце 1580-х гг. начала создавать альтернативный дамский двор[1042].

§ 3. Организационный распад двора в конце 1580-х гг. и его политические последствия 

3.1. Последний Регламент (1589)

Генрих III поторопился с принятием Регламента в январе 1585 г., рассчитанном на эффект в условиях мирного времени. Задуманные как организационно-институциональная кульминация всех предыдущих регламентов и актов о дворе, призванные собрать разобщенную Францию и возвысить королевскую власть, церемониальные Порядки в итоге достигли обратного результата и стали одной из причин последующего распада двора. Вольнолюбивое французское дворянство не смогло принять этот дисциплинарный устав, равно как иные церемониальные элементы, новое обязательное обращение к королю — Его Величество, а также — барьеры, отделяющие королевскую персону от остального двора. Разобщенное политически и религиозно, второе сословие страны всегда особое значение придавало личным узам с королем и дворянской преданности суверену. Однако при пустеющей казне и уменьшении материальных возможностей монарха, слабела и дворянская лояльность, особенно у колеблющихся в определении политического (религиозного) лагеря, во время возобновления гражданской войны. Строгий регламент 1585 г. и поведение самого короля, подчеркнуто проводящего разделительную черту между собой и массой придворного состава, которое отныне должна было прежде всего выполнять свой куриальный долг в отношении недоступного монарха, вместе с перебоями в выплате жалования, оттолкнули от Генриха III даже тех, кто прежде не помышлял о Лиге. Лояльность, верность и преданность королю предлагалось отождествлять со служебными обязанностями, в то время как королевское персональное внимание и благодеяния проявлялись лишь в отношении избранной верхушки двора. Двадцатью годами ранее Этьен де Ла Боэси провидчески писал: «Большое несчастье — говорю я — не только для придворных, но и для всех вообще французов, какой бы веры они ни были и какого бы они ни были положения, находиться под властью самодержца, относительно которого никогда нельзя быть уверенным, что он будет хорош, раз всегда в его власти быть дурным, когда он того захочет. А иметь многих таких повелителей значит быть во сто крат несчастнее»[1043].

Пероннская декларация Католической Лиги, официально объявившей о своем воссоздании, судя по всему, совсем не случайно была обнародована 31 марта 1585 г. — в день, когда заканчивалась очередная придворная смена, дающая возможность дворянству покидать двор. В связи с экономическими трудностями — войной, революцией цен и неурожаями, поквартальное жалование придворным выплачивалось нерегулярно, с большими задержками[1044]. Собираемость налогов из-за падения налоговой дисциплины и распада системы ее сборов также стала низкой[1045]. Даже в лучшие времена в среднем обычный придворный мог рассчитывать примерно на 2000 турских ливров годового жалованья, в то время как реальные расходы на пребывание при дворе были в несколько раз больше[1046]. Во время возобновления гражданских потрясений можно было полагаться только на спорадические подарки и бенефиции от короля, в обмен на безусловную лояльность. Финансируемая Испанией партия Гиз-Лотарингских, с ее дворянской вольницей, казалась многим единственным выходом из положения[1047].

Король, как мог, сокращал расходы на двор, однако денег становилось все меньше. Л'Этуаль свидетельствует, что во время ежегодной церемонии посвящения новых членов в кавалеры Ордена Святого Духа 1 января 1588 г., Генрих III не смог им даровать положенные 1 тысячу экю каждому кавалеру, «дав понять, что все деньги ушли на оплату швейцарцев»[1048]. 23 января того же года король писал графу де Шарни: «Рассматривая финансовое положение моего королевства на начало года, я нахожу, что налоги были настолько повышены, а доходы настолько уменьшились с началом настоящих волнений, что я вынужден урезать свои личные расходы, чтобы передать дополнительные средства на общественные нужды»[1049]. Примерно из 30 миллионов турских ливров валового годового дохода, поступившего во французскую казну в 1588 г., чистый доход составил всего 9,3 млн. т.л., при том, что обычные траты на двор составляли 4 млн. т.л.[1050]. Корона была вынуждена жить в долг, который измерялся к 1589 г. 133 миллионами ливров[1051].

О придворном, и тем более, пышном церемониале в 1586–1589 гг. не упоминает ни один источник. Многие современники отмечали вместе с тем, что в это время куриальные церемонии заменялись на религиозные процессии, поскольку король часто впадал в свойственный ему мистицизм и меланхолию, часто совершал паломничества и посещал монастыри, до последнего надеясь на обретение наследника трона[1052]. Как сообщает Л'Этуаль, в декабре 1586 г. в рядах Лиги царили «радость и удовольствие», поскольку объявленная беременность королевы Луизы оказалась ошибкой[1053].

Последние праздники при дворе Валуа состоялись, судя по журналу того же Л'Этуаля, в середине февраля 1588 г., на масленичной неделе, когда «устраивались маскарады и балеты, будто повсюду царил устойчивый мир, и как будто не было никакой войны, и не существовало никакой Лиги во Франции»[1054]. Генрих III был воспитан в гуманистическом духе и до конца своих дней оставался убежденным неоплатоником в духе флорентийца Марсилио Фичино, чьи идеи гармоничного мироустройства были популярны во Франции, и держал свой Ренессансный двор, веря в его миротворческое предназначение[1055]. Несмотря на всю значимость материальной заинтересованности служения в «эпоху катастроф» и «свинцового века», для большинства придворных двор Генриха III прежде всего оставался последним остовом стабильности, олицетворением и хранителем вековых традиций церемониала, хороших манер и привычного уклада жизни, «нашим двором», по выражению Брантома. Несмотря на то, что власть короля повсеместно оспаривалась, а реальные возможности осуществления управления неуклонно сужались, оставшиеся при дворе видели в Генрихе III прежде всего помазанника Божьего, естественного хранителя справедливости и законной власти во Франции. Значительная часть двора осталась верна королю, в том числе благодаря целенаправленной кадровой политике и куриальному реформированию предыдущих лет. Даже в самые критические моменты король никогда не оставался один.

Несмотря на гражданскую войну, Генрих III продолжал царствовать над своим двором, создавая мираж власти. Л'Этуалю не показалось: двор старался не замечать войны. Жестокости и ужасам военного и религиозно-политического раскола противопоставлялась гармония двора, нарочитая неоплатоническая изысканность и рафинированность манер поведения придворных, инспирируемая и поддерживаемая прежде всего самим королем и королевским церемониалом, как естественная реакция на события современности. Это был пир во время чумы, и, подобно Ж.-О де Ту, все знали, что рано или поздно он закончится.

Тем не менее, последний Ренессансный двор Франции, последнего монарха из династии Валуа, как старинная и хорошо отлаженная социально-политическая система, отчаянно сопротивлялся распаду, и, отвечая на внешние и внутренние вызовы, стремился к самодостаточности, к замыканию в самом себе. Король хотел любой ценой сохранить свой двор, поскольку его крушение означало бы распад Франции и потерю суверенитета. 16 мая 1588 г., уже бежавший из Парижа Генрих III написал своему послу в Риме, кардиналу де Жуайезу: «Если [герцог де Гиз] откажется мне повиноваться, я пойду на все, чтобы защитить и сохранить мой авторитет и мое государство, чтобы ни случилось»[1056].

В июле 1588 г. обе королевы — Екатерина Медичи и Луиза Лотарингская — смогли выехать из Парижа вместе с остававшимися с ними придворными и персоналом, и если королева-мать присоединилась к сыну и следовала за ним, пытаясь примирить его с Гизами[1057], то Луиза Лотарингская получила распоряжение мужа отправиться в безопасный замок Шинон в Турени, недалеко от города Тура, с целью обустройства там дамского двора[1058]. В Тур было предписано переместиться Парижскому парламенту и суверенным палатам, прочим королевским чиновникам. Туда же перебрался и дипломатический корпус. Генрих III всеми силами продолжал поддерживать видимость соблюдения придворных регламентов в почти невыносимых условиях, понимая, что благодаря этому он остается королем Франции в глазах своих друзей и врагов.

Последний куриальный регламент, изданный Генрихом III, видимо, вслед за Ж. Буше, нужно датировать уже 1589 г., — временем кульминации общефранцузского кризиса, когда Генрих III стремительно терял остатки власти после убийства Генриха де Гиза и стал изгнанником в собственном королевстве[1059]. Этот недатированный документ — «Регламент о восьми дворянах при королевской персоне» — демонстрирует нам условия, в которых король пребывал в последние месяцы своей жизни. Речь идет о походном, временном Регламенте, рассчитанном на ближайшее окружение преданных дворян. Им вменялось прежде всего «извещать Его Величество обо всем, что они узнают и выяснят важного о его жизни, персоне, авторитете, положении и чести». Охранная функция превалировала над всеми остальными их обязанностями, что было объяснимо в условиях открытых призывов семьи Гизов, теологов Сорбонны и католических проповедников «убить короля-тирана»[1060]. Эти восемь дворян, во главе с герцогом де Бельгардом, были обязаны постоянно пребывать вместе с королем, «не покидать комнату и кабинет Его Величества во время его пребывания там», «отвечать за сундуки Его Величества для хранения оружия и пистолетов, а также за карету с четверкой лошадей, кучером и помощником», пробовать пищу перед каждой трапезой короля[1061].

Как известно, все меры предосторожности не уберегли Генриха III от покушения монаха Жака Клемана, действовавшего по наущению Гизов, ультракатолических и клерикальных кругов. Гасконцы из отряда Сорока Пяти, дежурившие в соседней комнате, закололи Клемана пиками, но король уже получил смертельное ранение, и на следующий день, 2 августа 1589 г., скончался.

Вообще, 1589 г. можно назвать годом социально-организационного распада французского двора. Сам Генрих III в последний год своей жизни не имел постоянного местопребывания и закончил свои дни в военном лагере в Сен-Клу, недалеко от Парижа. Его ближайшее окружение составляла вооруженная мужская свита из нескольких сот человек. Знатные дамы частично отправились вслед за королевой Луизой в Тур и Шинон, частично присоединились к свите герцогини Немурской в Париже, наконец, многие разъехались по домам.

В январе 1589 г. умерла королева-мать, и штат ее двора (не менее 500 чел.) был распущен. Значительная часть придворных и служащих, которые служили только Екатерине Медичи и не обладали иными куриальными постами, разъехались по своим владениям и разошлись по своим домам, и лишь незначительное их число попало на службу в дом короля, царствующей королевы, Маргариты де Валуа и Дианы Французской. В условиях крайнего финансового дефицита и государственной дезорганизации корона не могла позволить себе содержание такого большого числа ставших бесполезными служащих, пересматривая штатное расписание, равно как отложила исполнение обязательств по текущим долгам бывшим придворным королевы-матери — прежде всего, выплате жалования за последний год (50 тыс. экю, согласно И. Клуласу)[1062].

В связи с этим необходимо упомянуть об одном важном организационном принципе куриальной жизни. Несмотря на задержки выплаты жалованья придворным королевского штата, а в конце 1580-х — начале 1590-х гг. это было обычным и естественным явлением, причитавшиеся деньги выплачивались рано или поздно, или же заменялись на эквивалентные материальные блага, как правило, земельные пожалования или ренты. Причем, долговые обязательства короны в отношении служащих двора исполнялись даже наследниками покойной монаршей персоны, т. е. спустя годы, когда обстоятельства позволяли это делать. Возвращение долгов считалось священным делом, поскольку все верили, что врата рая откроются только для тех, кто не обременен земными обязательствами. В своем последнем письме, адресованном Генриху III в феврале 1587 г., бывшая французская и свергнутая шотландская королева Мария Стюарт просит его выплатить все причитающееся жалование служащим ее дома после ее смерти за счет продажи имущества, которым она владела во Франции[1063].

Серьезно заболевшая в конце 1586 г. и оставшаяся без средств Маргарита де Валуа, в одном из писем просила Екатерину Медичи погасить долги ее почетному персоналу, «проявив сочувствие к моему окружению, которому давно не платили за службу», добавляя характерную фразу: «Я знаю, что нет ничего более угодного Богу, чем выплата жалования слугам»[1064]. Примерно с 1593 г. новый король Генрих IV Бурбон уже как полноправный король Франции постепенно начал выплачивать долги, накопленные как Генрихом III и Екатериной Медичи, так и королевами Луизой и Маргаритой в критическое время тотальной нехватки средств и развала всей финансовой системы государства, хотя делал это зачастую за счет продажи имущества, принадлежавшего членам семьи Валуа[1065]. Таким образом, каждый занятый на королевской службе мог быть уверен в том, что наследственный характер значительной части куриальных должностей, с фиксированными в Положении о доме короля суммами ежегодного жалования, гарантирует выплату положенного материального вознаграждения если не самому держателю должности, то, как минимум, членам его семьи и его потомкам. Последнее, в итоге, и случилось во второй половине 1590-х гг., о чем пойдет речь в Главе V. Выплата жалования воспринималась как важное личное и одновременно социальное обязательство короля, не имеющее давности времени. Это был один из ключевых принципов организации куриальной службы.

Мы можем констатировать, что в период 1588–1597 гг. регулярные королевские регламенты о дворе отсутствовали, а отдельные законодательные акты позволяют понять только то, что Генриху IV пришлось приложить много усилий для воссоздания королевского двора. Однако проблема социальной и организационной преемственности двора последнего Валуа и первого Бурбона до конца не исследована ни по своей форме, ни по содержанию. Также мало известно, что стало с французским двором после гибели Генриха III в 1589 г. и с наступлением политической анархии в период фактического междуцарствия в начале 1590-х гг. Распространено мнение, что после роспуска придворного штата последнего Валуа, часть дворян уехала в свои замки и поместья, часть влилась в армию Генриха Наваррского, которому только предстояло отвоевать корону Франции вместе с Парижем, остальные присоединились к Лиге[1066]. Французский двор оказался распылен, в том числе по гендерному признаку, и создалось представление, что исчез сам куриальный институт[1067].

3.2. Четыре двора одного королевства

Смерть Генриха III и конец династии окончательно обрушили старинный куриальный миропорядок. Королевский штат был официально распущен после традиционной фразы Главного церемониймейстера двора во время похорон монарха в аббатстве Сен-Корней (Saint-Corneille) в Компьени: «Господа, наш господин умер, поэтому каждый свободен от обязательств. Ибо двор распускается»[1068]. Главный раздатчик милостыни Франции и прежний воспитатель короля, Жак Амио, будучи аббатом этого монастыря, организовал там похороны монарха, поскольку, как отмечалось, королевская усыпальница Сен-Дени находилась в руках Лиги. Только в 1610 г. по распоряжению регентши Марии Медичи тело короля было перенесено в Сен-Дени. Ж. Амио не стал присягать новому королю-гугеноту и навсегда покинул двор, уединившись в одной из своих епархий[1069]. Вместе с ним исчез церковный двор Франции. С этого же времени остальной двор последних Валуа распался на четыре основных центра. Причем, это разделение, децентрализация двора, осуществились по политическому признаку. По подсчетам Никола Ле Ру, после провозглашения королем Генриха IV 175 крупных сеньоров и 122 города поддержали Лигу, 200 сеньоров (военный двор Генриха III) и 83 города — нового монарха[1070].

Таким образом, первый из этих четырех дворов — это военное окружение гугенотского лидера Генриха де Бурбона, короля Наваррского, как гугеноты, так и католики — бывшие служащие дома Генриха III, принцы и сеньоры, примкнувшие к нему из личных и политических соображений. Почти исключительно мужское общество, своего рода военный двор[1071]. Мы практически ничего не знаем об обслуживающем персонале королевского лагеря. Только с окончанием активных военных действий, отречением от протестантизма и коронации в Шартре, после своего вступления в Париж в марте 1594 г. Генрих IV публично объявил о восстановлении королевского двора в Лувре.

Вторым — и одновременно главным конкурирующим двором — был двор Лиги и Гизов, состоявший во многом из тех, кто сразу порвал с Генрихом III в 1585 г. или сделал это в 1588 г., после событий в Блуа, а также из тех, кто не захотел признавать королем Франции гугенотского принца и присоединился к Лиге позже. Судя по всему, некоторые придворные ослушались приказа короля об отъезде из Парижа сугубо из соображений защиты своего имущества[1072], которое могло быть разграблено или конфисковано в пользу Лиги, лидеры которой не стеснялись заниматься реквизициями мебели, посуды и ценностей, принадлежащих сторонникам короля[1073]. Этот двор в итоге не осмелился занять опустевший Лувр, в котором хозяйничало мятежное муниципальное руководство Парижа — «Совет Шестнадцати», и предпочитал пребывать в отеле Гизов или иных домах, ранее принадлежавших королевской семье[1074]. Известно, что еще при жизни короля, Гизы и «Совет Шестнадцати» стали распродавать с молотка королевское имущество из Лувра и Тюильри, поскольку остро нуждались в деньгах для продолжения гражданской войны. Публичная распродажа мебели, личных вещей и личной библиотеки короля, конечно, также являлась актом десакрализации королевского дома Валуа и лично Генриха III, «тирана», «содомита», как называли его сторонники Лиги[1075]. Сохранилась уникальная запись на форзаце одной из книг, принадлежавшей королю и, по предположению французской исследовательницы Фабиенн Ле Бар, попавшей в итоге в руки Пьера де Л'Этуаля: «В год 1589, в Париже, Лига составила инвентарь мебели и книг из кабинета Его Величества, продав затем множество книг с молотка возле здания городской Ратуши»[1076]. Таким образом, вся внутренняя обстановка Лувра вместе с его библиотекой оказалась безвозвратно потеряна. Отдельные экземпляры библиотеки сейчас хранятся в разных странах и городах, и в их числе четыре книги, ныне находящиеся в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге, которые нам удалось идентифицировать в 2015 г.[1077] Все они однозначно демонстрируют приверженность Генриха III к ренессансному универсализму и говорят о высоком уровне культуры семьи Валуа.

Несмотря на отсутствие коронованных особ в столице, руководители Лиги — герцоги Гизы — могли считать себя таковыми. Во главе этого двора находились герцог Шарль Майеннский, брат покойного главы Лиги Генриха де Гиза, объявивший себя «Главным наместником государства и короны Франции», а также три дамы этого семейства: Анна д'Эсте, герцогиня Немурская, его мать, признанная глава клана Гиз-Лотарингских, которую парижане именовали не иначе как «королева-мать», ее дочь герцогиня де Монпансье, Екатерина-Мария де Гиз, вдохновительница убийства Генриха III, которую парижский хронист Л'Этуаль назвал «губернаторшей Парижа», и, наконец, вдова Генриха де Гиза Екатерина Клевская. Позже к ним присоединился бежавший из-под ареста молодой герцог Шарль де Гиз, сын Генриха и Екатерины Клевской, которого, согласно Л'Этуалю, «в Париже почитали уже как короля» и планировали женить на испанской инфанте[1078]. Однако очень скоро у двора Гизов стали возникать бесконечные споры и конфликты с Советом Шестнадцати по поводу разделения властных полномочий, что усугублялось голодом и болезнями во время осады столицы Генрихом Наваррским в 1590 г., и начавшимися распрями между самими лидерами Лиги[1079]. Последние никак не могли согласовать единую кандидатуру на французский трон. Л'Этуаль перечисляет в числе претендентов герцогов Гиза, Майеннского, Немурского, Меркера, Савойского и Лотарингского[1080]. Все эти обстоятельства разобщали жизнь этого двора, который распался накануне вступления Генриха IV в Париж.

Двор Луизы Лотарингской — третий по счету двор Франции, который существовал в 1589–1601 гг. После гибели мужа королева Луиза уехала из Шинона в замок Шенонсо, свое личное владение, завещанное ей Екатериной Медичи (которая в свое время отобрала его у фаворитки своего мужа Дианы де Пуатье). Видимо, Луиза растеряла значительную часть своих служащих (в 1589 г. около 300 чел.). Антуан Мале, канцлер ее брата герцога де Меркера, сообщал, например, что двор королевы Луизы функционировал согласно регламентам Генриха III и представлял собой церемониальный отзвук двора последних Валуа. При нем нашли убежище все, кому была дорога память о прежних временах, кому некуда было ехать, кто стремился там переждать гражданские войны. В числе прочих он называл «свитских дам, фрейлин, камеристок, дворян ее дома и обслуживающий персонал»[1081]. Конечно, герцогини и принцессы уже не состояли в штате этой «белой королевы» (судя по Положению о доме королевы, с 1591 г.)[1082], разделенные по политическим лагерям, а после 1594 г. вернувшиеся в Париж вместе со своими мужьями, однако в ее окружении значилась, например, чета графов де Фиеск (граф Сципион являлся капитаном ее почетной свиты, а графиня Альфонсина являлась бывшей гофмейстериной Екатерины Медичи и заняла место дамы свиты Луизы в 1589 г.); мадам де Л'Аршан и мадам д'Антраг, жены капитанов лейб-гвардейцев Генриха III; Луиза де Ла Беродьер дю Руэ, прежняя фрейлина Екатерины Медичи и супруга Первого гофмейстера Генриха III, Комбо, занимавшая второй по значимости пост в доме королевы, будучи хранительницей ее драгоценностей. Наконец, главой дома королевы, ее гофмейстериной с 1586 г. (после смерти Мадлены Савойской) являлась супруга Главного прево Франции Ришелье, Сюзанна де Ла Порт, также оставшаяся при королеве Луизе; сестра ее мужа, Франсуаза дю Плесси, мадам де Марконне, супруга одного из дворян дома Екатерины Медичи, вместе с ней служила в Шенонсо в положении свитской дамы[1083]. В числе советников королевы значился Жак-Огюст де Ту, парижский парламентарий и будущий знаменитый историописатель[1084]. В РНБ хранится подорожная грамота, выписанная королевой для его командирования в Париж в 1596 г., для переговоров с королем[1085].

Таким образом, при дворе Луизы Лотарингской в 1590-е гг. пребывали жены, вдовы или родственники многих из прежних придворных Генриха III. Смерть королевы практически совпала с восстановлением полноценного двора Франции и появлением новой царствующей королевы Марии Медичи (1601), и ее двор исчез. Сюзанна де Ла Порт, мадам де Ришелье, с помощью Генриха IV успешно смогла пристроить своих детей, добившись в том числе сохранения епископства Люсонского (1605) за младшим из них — Жаном-Арманом дю Плесси, вошедшим в историю под именем кардинала де Ришелье.

В отличие от двора Валуа, Луиза Лотарингская отказалась от организации публичных праздников и балов, отчасти в знак вечной скорби по мужу, отчасти в виду стесненности в средствах. А. Мале, ее биограф, так описывает ее будни, в агиографическом ключе: «Поднявшись [утром] со своего ложа, первым делом она возносила молитвы Святой Троице, стоя на коленях по четверти часа, затем около часа продолжалось ее одевание, и во время этой церемонии она беседовала с некоторыми из своих дам, чаще всего о чем-нибудь благочестивом»[1086]. Вообще, о повседневной жизни двора королевы Луизы мало что известно, и исследуя его разрозненные хозяйственные счета и инвентари, Ж. Буше показала, что фактически до 1592 г. королева содержала двор за собственный счет, поскольку ее вдовье довольствие не выплачивалось[1087]. Только после восстановления французского двора и централизации финансовой системы Генрих IV подтвердил ее привилегии вдовствующей королевы, уступив ей доходы с земель, которые получала вдова Карла IX, Елизавета Австрийская, скончавшаяся в 1592 г.[1088] В течение нескольких лет Луиза не переставала требовать от Генриха IV наказания настоящих убийц ее супруга — членов семьи Гизов. Уступая ее настойчивости, в 1594 г. в Манте Генрих IV организовал уникальную церемонию, бесполезную с точки зрения правосудия, но имевшую огромное символическое значение. Эта церемония, с участием короля и самой вдовствующей королевы, получившая название «театра юстиции», представляла собой акт торжественного осуждения убийц (не называя имен, за исключением Жака Клемана) Генриха III. Тем самым король подчеркивал свою прямую преемственность с семьей Валуа и закреплял свою легитимность, а также торжественно, на уровне государственной церемонии, осуждал цареубийство и отдавал дань уважения покойному королю[1089]. Это был серьезный удар по авторитету Лиги, с которой еще продолжалась активная война, а также по позиции папы Сикста V, причислившего Клемана к лику мучеников и помышлявшего о его канонизации[1090].

С началом функционирования королевского двора в Париже Шенонсо стал пустеть. Так, гофмейстерина королевы Луизы мадам де Ришелье, начиная с 1594/1595 гг. часто приезжала в Париж ко двору нового короля и смогла вернуть свой столичный дом, захваченный лигерами[1091]. За год до смерти королева Луиза переехала в замок Мулен в Бурбонне, предоставленный ей королем, поскольку Шенонсо пришлось продать за долги. Судя по одному из писем Генриха IV из РНБ (от 30 июня 1600 г.), король продолжал с ней поддерживать тесные отношения и сразу реагировал на просьбы королевы в пользу членов ее двора: так, Луиза Лотарингская просила короля поддержать ее прошение папе об утверждении права на церковный бенефиций (аббатство Сен-Пьер де Прео) для сына ее канцлера, барона де Шатонефа, и король настоятельно просил своего посла в Риме «проследить за этим делом, насколько только возможно, и добиться того, чтобы Его Святейшество соблаговолил оказать данную милость, ибо лучшего кандидата на это место нельзя найти»[1092]. В 1601 г. королева Луиза скончалась, по словам Брантома, «сохранив репутацию прекрасной и достойной дамы»[1093].

Наконец, последний, четвертый двор Франции — двор Маргариты де Валуа (1553–1615), сестры покойного Генриха III, жемчужины двора последних Валуа, последней легитимной представительницы этой семьи. Этот двор, сыгравший особенную роль в истории Франции, став настоящим связующим мостом между двумя дворами и двумя эпохами, будет рассмотрен нами отдельно (Гл. IV).

* * *

С точки зрения организационных итогов эволюции двора Генриха III, с одной стороны, можно констатировать, что он не выдержал внешних вызовов и в 1588–1589 гг. распался на несколько частей, исчез как общество двора, но не как институт. Конечно, его полное восстановление затем растянулось на несколько лет (Гл. V), однако оно не было бы возможным, если бы новый король не опирался на регламенты своих предшественников и опыт организации церемониальной жизни, наконец, служащих двора Валуа.

Генрих III во время своего царствования придерживался по сути одной стратегической линии — используя опыт предшественников и, по большому счету, только совершенствуя прежние куриальные регламенты и ордонансы, он стремился максимально укрепить королевский авторитет и властные возможности короны. Стремясь консолидировать общество двора и усилить его сакральное начало, он, как никто иной из монархов, энергично экспериментировал, перекраивая куриальную структуру, играя с должностными функциями, привлекая к себе друзей и отторгая недругов, добиваясь предельно возможной управляемости придворным механизмом. На короткий момент религиозного мира в 1577–1585 гг. королю удалось поставить на большинство ключевых постов двора верных себе дворян, разного происхождения и ранга. Стоит подчеркнуть снова, что подробные должностные инструкции — Порядки — писались для каждого из них персонально, а Всеобщий регламент 1585 г. был призван завершить куриальное реформирование двора, закрепив итоги социальной, институциональной и церемониальной эволюции этого института. Единое тело двора было призвано обеспечить мир во Франции, скрепленное королевскими актами о рангах и иерархии. Общество двора, ранжированное социально и пространственно в Лувре, рассматривалось королем как представительство всей Франции, гармоничный и отлаженный неоплатонический и ренессансный мир.

Очевидно, что Регламенты Генриха III опередили его время и не смогли вместе с церемониалом стать цементирующей основой для разобщенного французского двора, поскольку религиозно-политические факторы и размежевание дворянства, равно как всей Франции, не позволили королю осуществить задуманные реформы. Наличие в королевстве иных политических центров, присваивающих себе суверенные права — герцогов Гиз-Лотарингских и Католической Лиги, а также короля Генриха Наваррского и Гугенотской конфедерации — и открыто, вооруженным путем, оспаривающих корону у династии Валуа, коренным образом подорвали всю куриальную систему, как извне, так и изнутри. Пышный церемониал, который мог себе позволить только сильный монарх с неограниченной личной властью, вступил в масштабное противоречие с реальными властными возможностями Генриха III, переставшего в итоге контролировать свое королевство, и воспринимался обществом как прихоть короля. Сам Генрих III разрывался между своим ренессансным мироощущением и жестокой картиной реального контрреформационного мира, впадая вместе со своим двором поочередно то в праздничный разгул в духе античных оргий (праздник в Пуатье 1577 г.), то в мистическое покаяние в виде религиозных процессий в одеждах кающихся грешников (с 1583 г.). К концу его царствования Реформация и Контрреформация окончательно поглотили Ренессанс.

Перед новым королем, Генрихом IV Бурбоном, теперь стояла задача удержать шаткую корону, суметь из руководителя гугенотской партии стать руководителем католического двора, обратив неустойчивый баланс военных, религиозных и социальных факторов в свою пользу. Сделать это можно было, только приняв двор и придворных своего предшественника, последовав традиционным принципам организации и функционирования древнего куриального института, и в тоже время отказавшись от многих инициатив последнего Валуа.

Глава IV.

Двор Маргариты де Валуа, королевы Наваррской, и политические судьбы двора Франции

Маргарита де Валуа или Маргарита Французская (1553 — 1615), которая также известна под именем королевы Марго, являлась младшей сестрой братьев-королей Валуа, а с 1589 г. — также последней легитимной представительницей своей династии. Согласно Салическому закону, она не могла претендовать на трон, однако много сделала для утверждения на престоле нового короля, своего мужа Генриха де Бурбона, равно как его потомков. Кардинал де Ришелье совсем не случайно в своих мемуарах назвал ее «самой известной королевой своего времени», впервые открыто признав, что основатель династии Бурбонов прежде всего был обязан ей жизнью: «Если эта свадьба [Генриха и Маргариты, 18 августа 1572 г.] оказалась настолько ужасающей для всей Франции, она оказалась не менее ужасной и для ее личной судьбы. Ее муж подвергался смертельной опасности [во время Варфоломеевской ночи], шел спор о том, следует ли его уничтожить, она спасла его»[1094].

Историки и литераторы, собравшиеся в октябре 2015 г. в Нераке, французской резиденции последних наваррских королей, на конференцию, посвященную 400-летию со дня смерти королевы Наваррской, снова констатировали, что «королева Марго» — домашнее прозвище, которым ее наградил Карл IX, по-прежнему побеждает Маргариту де Валуа и является символическим воплощениям мифов вокруг ее фигуры[1095]. Эти мифы, как показала в своем исследовании Элиан Вьенно, умножаясь из века в век, настолько прочно исказили настоящий облик Маргариты де Валуа, что даже в работах известных и авторитетных современных историков существуют поразительные расхождения в оценке ее роли в политической и литературной истории Франции[1096]. Главной задачей этой части работы является подробное рассмотрение организационно-политической роли двора Маргариты де Валуа в куриальной системе конца XVI в. и форм его функционирования в разные годы. В свою очередь, это позволит демифологизировать отдельные, устоявшиеся в историографии клише как о самой Маргарите де Валуа, так и ее окружении, равно как проследить основные черты процесса трансформации французского двора последних Валуа во двор первого Бурбона. 

§ 1. Двор дочери Франции (1578 г.)

Речь пойдет о структуре и персональном составе двора Маргариты де Валуа в 1578 г., поскольку сохранившееся Положение о ее доме за этот год, найденное в Национальном архиве и опубликованное гасконским историком Филиппом Лозеном в 1902 г., является наиболее полным и подробным по сравнению с иными годами, а поэтому самым репрезентативным[1097].

Судя по исследованиям Элизабет Лалу, дом детей Франции возник как самостоятельный структурный элемент королевского двора в середине XIII в. благодаря Людовику IX Святому, а к XVI столетию сложилось правило создавать отдельное почетное окружение для каждого из королевских отпрысков, мальчиков и девочек, по достижении ими 7-летнего возраста[1098]. И. Клулас насчитал примерно около 100 человек в доме принцессы Маргариты в 1560 г., с совокупным с годовым жалованьем в 19 тыс. ливров. Из них на дворянских должностях пребывали три свитские дамы, включая ее гувернантку, четыре фрейлины — ее ровесницы, два хлебодара, два виночерпия, два мундшенка, два шталмейстера, казначей, контролер ее дома. Все остальные — начиная с камеристок до помощников стремянных при конюшне — занимали неблагородные места и принадлежали к третьему сословию[1099].

В 13 лет дети объявлялись совершеннолетними, покидали загородные замки, где они росли — Сен-Жермен, Фонтенбло, Амбуаз или Венсенн — и присоединялись со своими домами к большому двору, в месте его пребывания, по большей части, в Лувре. Маргарита описывала в своих воспоминаниях, что в ее случае это произошло ранее, потому что в качестве исключения Екатерина Медичи взяла с собой в «Большое путешествие» по Франции 1564–1566 гг. всех своих детей, включая младшего из Валуа — Франсуа Алансонского[1100].

В августе 1578 г. ситуация с путешествием повторилась, с той лишь разницей, что на юг Франции в путь двинулся не весь двор, а только его дамская часть во главе с королевой-матерью и Маргаритой де Валуа, возвращавшейся к своему мужу, Генриху Наваррскому. Обе дамы по поручению Генриха III должны были вести переговоры о мире с гугенотами, и в итоге заключили важное соглашение в Нераке (1579). Судя по списку придворных Маргариты, отправившихся вместе с ней к наваррскому двору, в штате ее двора произошли существенные изменения, по сравнению с предыдущими годами.