Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Особое внимание регламенты Карла IX уделяли пажам и камердинерам, т. е. самым юным служащим, которые делились на пажей при королевской Палате, пажей при охотничьих ведомствах и почетных пажей детей короля. Зачастую пажи росли и воспитывались вместе с королевскими отпрысками. В эту категорию могли попасть как дети и юноши из известных семей, так и представители деревенского дворянства, которых с детства и юности готовили к придворной службе, учили манерам, верховой езде и фехтованию. Самая известная школа пажей функционировала при французском дворе во времена юности Людовика XIII, в 1610-е гг., когда ее возглавлял известный берейтор Антуан де Плювинель, бывший паж и шталмейстер Генриха III[700].

В росписи штатных придворных XVI в. позиция пажей как служащих вообще не прописана, что означает отсутствие жалованья в виду их малолетнего возраста. Мы также не знаем их точное число, однако, надо полагать, при дворе это была заметная группа молодых людей, поскольку одно из решений Генеральных штатов 1560 г. касалось пажей напрямую, предписывая королю, чтобы при них «состоял один или два воспитателя, чтобы учить их по добрым и благочестивым сочинениям»[701], стараясь, чтобы все свое время при дворе они посвящали бы «благородным и почетным упражнениям». Между тем, проблема поведения оставалась актуальной и спустя двенадцать лет: в том же октябрьском Регламенте Карла IX 1572 г. капитанам лейб-гвардии предписывалось «следить, чтобы пажи, лакеи и другие слуги не учиняли никаких беспорядков, богохульств, поносительств, чтобы пресекалось воровство шляп и плащей, чтобы не допускались оскорбления женщин и прочие непристойности»[702]. Ситуация была связана с тем, что французский двор, начиная с 1559 г., функционировал в условиях Гражданских войн, когда родились или росли многие пажи и придворные служащие молодого возраста: они уже видели бегство двора от гугенотов во время «Сюрприза в Мо» в сентябре 1567 г., осаду Парижа в ноябре того же года, не говоря уже о том, что многие были свидетелями и участниками Варфоломеевской ночи в Лувре и Париже 24 августа 1572 г. В итоге, король был вынужден ограничить пребывание пажей при дворе «двумя или тремя годами», за что отвечал сам Главный распорядитель[703].

Милитаризация французского двора с трудом уживалась с хорошими манерами и куриальной дисциплиной, особенно когда начал распадаться на группировки сам католический лагерь. Более того, корона стала нуждаться в поддержке и усилении именно военной составляющей своего двора, для обеспечения внутреннего и внешнего контроля, безопасности королевской семьи, придворных и персонала. Так, в феврале 1574 г. Карл IX постановил, что мужчины — новые соискатели придворной службы — отныне должны продемонстрировать «хороший опыт войны», и прослужить не менее трех лет капитанами пехотинцев или в отрядах тяжелой кавалерии[704]. Только при выполнении этого условия они могли рассчитывать на место при дворе.

В октябре 1572 г. уже упоминавшийся Порядок вменил в обязанность капитану отряда привратной стражи (capitaine de la porte de sa maison) «не дозволять впредь, чтобы кто-либо въезжал во двор замка верхом или в карете, кроме персоны Его Величества, королевы его матери, королевы его супруги, монсеньоров его братьев и мадам его сестер, короля Наваррского, господ герцогов Лотарингского, Савойского и Феррарского»[705]. Последние четыре персонажа являлись зятьями королевской семьи и суверенными князьями, и поэтому могли претендовать на почести, закрепленные за их женами, дочерьми Франции. Как мы видели выше, это ключевое положение Порядка Екатерина Медичи почти без купюр воспроизвела в своей инструкции Генриху III 1575 г. Опять же в целях безопасности, соблюдения иерархии и лучшей организации, король условно разделил на три части куриальное пространство, предназначенное для въезда в королевскую резиденцию: помимо самого почетного — нижнего двора, следующим являлись ворота замка и примыкающая к ним территория: «Другие принцы доезжают до ворот названного замка, где спешиваются»; наконец, последнее, где «все прочие сеньоры спешиваются за пределами ворот, у ограждения» (возможно, решетки/barrière)[706].

Этим же регламентом Карл IX предписал, чтобы «капитан лейб-гвардии Его Величества [ежедневно] расставлял своих стрелков во всех залах, при всех входах в дом Его Величества, приказывая остальным [гвардейцам] прогуливаться рядом с лестницами, в галереях и иных местах»[707].

Конечно, парижская жизнь была более экономной, чем жизнь двора во время переездов[708]. Ни Екатерина Медичи, ни Карл IX не были склонны лишний раз уезжать из Парижа, однако после заключения Амбуазского мира, завершившего Первую из религиозных войн (март 1563 г.), королева-мать и канцлер Лопиталь решились на грандиозное миротворческое мероприятие — во главе с юным королем совершить поездку по Франции, посетив главные города и провинции. Так как речь шла о путешествии, которое должно было занять много месяцев, предполагалось, что двор в полном составе, включая дворы детей Франции и весь дипломатический корпус, отправится в путь[709]. В преддверии этого предприятия, растянувшегося в итоге на 829 дней и вошедшего в историю как Большое путешествие, Екатерина Медичи от имени Карла IX решила привести в порядок службу квартирмейстеров, которых прежде называли только фурьерами, занимавшихся размещением двора во время переездов, а также вменить новые полномочия службе Главного прево, отвечавшего за его безопасность.

Служба квартирмейстеров, замыкавшаяся в то время на Первого гофмейстера, существовала с давних пор, как минимум, с XIII столетия. Ее слаженная работа поразила Никколо Макиавелли, посетившего Францию при Людовике XII, в начале XVI в.: «Фурьеры являются служащими, ответственными за размещение двора, когда он путешествует. Всего их — 32 человека, с ежегодным жалованьем в 300 франков, одетых в ливреи королевских цветов. Они подчиняются четырем квартирмейстерам (maréchaux des logis) с жалованьем в 600 франков. Порядок, который они соблюдают, следующий: они делятся на три подразделения, первое из которых, под руководством квартирмейстера, остается на месте, откуда отбыл двор, и осуществляет выплаты людям, предоставившим свое жилье для его размещения; второе подразделение находится вместе с королем; а третье направляется в то место, куда двор должен прибыть и где король может заночевать, с тем, чтобы подготовить надлежащие условия для его размещения. Их организованность удивительна, поскольку вне зависимости от времени прибытия, даже для самого незначительного служащего двора уже приготовлен ночлег»[710].

В феврале 1563 г. Екатерина Медичи обновила старый ордонанс новым Порядком, видимо, по причине сбоев в работе квартирмейстеров. Последнее обстоятельство было связано с тем, что эта служба не справлялась с размещением огромного, многотысячного двора, особенно в провинциях с небольшими поселениями, путалась в иерархии и рангах придворных, соперничала и ссорилась с квартирмейстерами иных знатных сеньоров. Королева-мать приказала отныне помечать белым крестом все будущие жилища, где предполагалось размещение двора, запретив входить туда квартирмейстерам иных сеньоров. Затем составлялся список всех домов для постоя и выписывались специальные именные билеты для каждого служащего, с собственноручной заверкой одного из квартирмейстеров короля. Одновременно выбирались пригодные помещения для лошадей и вьючных животных[711].

В этом Порядке уже значится должность Главного квартирмейстера (Grand maréchal des logis), которая станет самостоятельной должностной единицей во главе соответствующего ведомства при Генрихе III в 1585 г; мы видим, что ее носитель в 1563 г. уже координировал работу как своих заместителей, так и рядовых фурьеров. Именно Главному квартирмейстеру вменялось в обязанность соблюдение иерархии рангов, должностей и прочих достоинств при размещении знатных персон: после короля нужно было устроить на ночлег дамский двор, в непосредственной близости от жилища короля; затем тех, кто состоит в почетной свите, коронных чинов — «принцев, кардиналов, маршалов Франции, Адмирала, Главного шталмейстера, командующего артиллерией», а также тех, «о ком будет приказано отдельно». После этого — «иных принцев нашей свиты» и «дворян на смене» дома короля и остальных домов[712]. Причем, «размах» размещения придворных не должен был превышать 5–6 лье от местопребывания короля (ок. 20 км)[713].

В августе 1570 г. Карл IX обновил Порядок, установленный Франциском I в 1546 г., о том, что служащие двора самостоятельно платят за обеды, которые им предоставляют хозяева съемных жилищ, поскольку во время переездов двора организовать трапезу для всех лиц королевского штата было невозможно. Квартирмейстеры и служащие превотства специально были призваны следить за соблюдением этого правила, угрожая ослушавшимся лишением должности и изгнанием от двора. Позднее корона компенсировала служащим расходы, установив фиксированную таксу на обеды и фураж для лошадей. Как уже отмечалось выше, владельцам домов, принявших двор, за услуги постоя платила казна, причем, при этом, они освобождались ото всех налогов[714].

Накладки, организационные и финансовые, тем не менее, были неизбежны, и корона по-прежнему несла большие и незапланированные расходы, о чем свидетельствует специальный регламент Карла IX — «О поддержании порядка при дворе…», изданный также в августе 1570 г. Король и его мать решили внести важные уточнения относительно обслуживающего персонала двора, придав этому общегосударственное значение: «С некоторых пор лейб-гвардейцы обременены таким большим количеством лошадей и слуг, что это мешает им отправлять свои непосредственные обязанности… Отныне никто из этих лейб-гвардейцев не может иметь более двух лошадей и двух слуг, не вправе заводить собак или держать при себе птиц, возить за собой женщин легкого поведения….Все принцы, сеньоры и дворяне свиты нашего двора должны ограничить свое окружение определенным числом сопровождающих лиц, которые должны быть внесены в список, со всеми именами, прозвищами и положением, для заверения в превотстве»[715]. Превотство получило, в свою очередь, свой новый регламент декабре 1570 г., обновивший соответствующий акт Франциска I от 1519 г., куда были внесены все поправки о новых правилах поведения, обязанностях и ограничениях служащих двора. К этому прибавилось требование следить, чтобы поставщики двора не кормили бродяг в местопребывании двора[716].

Стремясь создать единую дисциплинирующую форму поведения и организации своего двора, накладывая ограничения и постоянно совершенствуя куриальный механизм, Карл IX и Екатерина Медичи вместе с тем не забывали о вознаграждении своих придворных, этой важной королевской обязанности. В виду очевидных финансовых трудностей короны в 1560-е гг., сокращения объема финансирования двора и поисков экономного режима его функционирования, монархи выходили из положения дарами, подарками, рентами, бенефициями. Однако не менее значимым решением короны было расширение привилегий служащих двора. Продолжая политику своего отца и деда, в январе 1572 г. Карл IX одобрил решение своего Частного совета, предполагающее «освобождение от всех налогов, прямых и косвенных, военного постоя и прочих обременений» всех служащих дома короля и служащих всех младших домов двора, включая их вдов[717]. Такое постановление ставило штат двора в исключительное положение, позволявшее мириться с невысоким жалованием, а вместе с иными возможностями побуждавшее держаться за свое место, обеспечив его передачу по наследству.

Таким образом, меры по обустройству своего двора, предпринятые Карлом IX и его матерью, носили системный характер и касались организационного, структурного, функционального, правового реформирования или обновления практически всех куриальных служб и подразделений двора. В свете регламентов Карла IX становится яснее роль рекомендаций Екатерины Медичи Генриху III 1575 г.: королева-мать во многом пересказала отдельные положения этих документов, сделав выжимку из ключевых фраз, добавив к этому необходимые недостающие детали. Она хорошо знала их содержание, поскольку сама инициировала разработку и принятие этих актов, однако рассчитывала, что ее третий сын-король завершит то, что начали его старшие братья, отец и дед. Екатерина, рекомендуя вновь «обновить ордонансы», тем самым признавала невольно, что куриальная политика по-прежнему несовершенна и не все королевские акты достигли своего результата и были исполнены. Во многом, потому, что французский двор нуждался в едином, обобщающем регламенте, который привел бы в действие весь организационно-церемониальный механизм, равно как в монархе, готовом сыграть главную церемониальную роль. Проживший неполных 24 года Карл IX, чье детство и юность выпали на самые кровавые события Религиозных войн, тяготившийся авторитетом своей матери, не смог или не успел это сделать. Воплотить в жизнь и достичь вершины куриального законотворчества выпало уже Генриху III, по иронии судьбы, последнему из Валуа, чьими трудами в итоге воспользуются Бурбоны.

Между тем, царствование и самостоятельные решения Карла IX еще недостаточно хорошо изучены. Стоит еще раз подчеркнуть, что реформаторская деятельность Генриха III началась не на пустом месте и он только продолжил, профессионально и талантливо, начинания своих предшественников. В наследство от брата прежде всего ему досталась проблема организационно-политического характера, с которой пришлось столкнуться сразу по прибытию во Францию: воспользовавшись ситуацией ослабления позиций королевской власти после Варфоломеевской ночи, отъезда Генриха де Валуа в Польшу, возобновления войны с протестантами, и главное — смертельной болезни короля, герцоги Гиз-Лотарингские попытались устроить настоящий куриальной переворот.

§ 3. Корона и герцоги де Гиз-Лотарингские 

3.1. Политическая борьба при дворе в 1559–1572 гг.

Семья герцогов Гизов, происходящая из дома герцогов Лотарингии, натурализовалась во Франции в 1506 г., будучи тесно связанной с французским королевским домом родственными и политическими связями. Клод де Гиз (Guise) (1496–1550) приходился правнуком Неаполитанскому королю Рене Анжуйскому, из рода Валуа. Благодаря знатному происхождению, успешной военной и придворной службе при Франциске I (Клод — участник битвы при Мариньяно, герцог и пэр с 1528 г.) и Генрихе II, Гизы прочно укрепились в ближайшем королевском окружении. Все их дальнейшие политические и матримониальные успехи только усиливали их положение, которое вполне могло конкурировать с положением самых знатных семей Франции — Бурбонов, Монморанси и Шатийонов. Короли сами протежировали Гизов, особенно после измены коннетабля де Бурбона (1523) и опалы Монморанси (1541), тем самым создавая основу для их будущих политических претензий. Так, герцог Клод успешно женился на принцессе крови Антуанетте де Бурбон-Вандомской (1513), а их дети породнились, соответственно, с Шотландским и Феррарским суверенными домами, равно как с королевской фавориткой, всесильной Дианой де Пуатье[718].

Венецианский посол Джованни Микиель, писал о Гизах в 1561 г.: «Я уже не говорю о богатстве этих шести братьев [детей Клода де Гиза], чьи доходы вместе взятые, включая их родовое имущество, церковные синекуры, пенсионы и дары, которые они получили от короля, достигают 600 000 ливров. Только один кардинал [Лотарингский] имеет со своих церковных бенефициев 300 000 ливров. Это богатство, совокупно с величием их дома, их благочестием и красотой, с согласием, которое царит между ними, ставит их во главе всех прочих сеньоров королевства. Помимо этого в их руках находятся главные должности [Франции], включая посты губернаторов. Но всеми этими преимуществами они пользуются сообща»[719].

После смерти первого герцога де Гиза главным лицом в этой семье стал кардинал Шарль (Карл) Лотарингский (1524–1574), второй сын Клода Лотарингского. По семейной традиции, изначально он был определен к церковной карьере, которую он начал в 1538 г. в сане архиепископа Реймсского, благодаря протекции своего дяди, кардинала Жана Лотарингского. Значимость этой кафедры определялась тем, что Реймс являлся городом помазания и коронации королей Франции, принимавших корону из рук архиепископа. В 1550 г., после смерти кардинала Жана, он также принял имя кардинала Лотарингского. В историю Франции Шарль де Гиз-Лотарингский вошел как очень противоречивая личность: с одной стороны, как талантливый государственный деятель, регент при Франциске II, дипломат и меценат, основатель Реймсского университета и покровитель Франсуа Рабле, с другой — как активный борец с приверженцами Реформации во Франции — гугенотами, который не останавливался ни перед какими мерами для подавления религиозного инакомыслия, включая казни и преследования. Его современник Клод де Лобеспин, государственный секретарь, произнес однажды ставшую известной фразу: «Именно кардинал Лотарингский вместе с Дианой де Пуатье стали порождением всех наших бед», имея в виду этих персонажей как главных зачинателей сорокалетних Религиозных войн (1559–1598)[720].

Продолжая свой рассказ о Гизах, Джованни Микиель дал кардиналу следующую характеристику, составленную сразу после смерти юного короля и отстранения лотарингского клана от власти в конце 1560 г.: «Кардинал, главный представитель этого дома, человек не без недостатков, о чем я скажу позже, является, по всеобщему мнению, самой могущественной политической фигурой этого королевства: ему нет равных. Пока ему еще не исполнилось и 37 лет. Он обладает острым умом, что позволяет ему с полуслова понимать намерения тех, кто с ним говорит. У него удивительная память, красивый и благородный стан, он обладает редким свойством быть пространно красноречивым в отношении любого вопроса, особенно если речь идет о политических делах. Он весьма образован: знает греческий, латинский, итальянский. На итальянском он говорит с такой легкостью, что удивляет нас самих [итальянцев]. Он довольно хорошо разбирается в науках, но главным образом в теологии. Он ведет очень достойный образ жизни, и это хорошо сочетается с его саном, чего нельзя сказать об иных кардиналах и прелатах, безнравственные привычки которых вызывают скандалы. Но главным его недостатком является скупость, — то, чем особенно славится французская нация. Эта постыдная алчность без конца подвигает его на преступные замыслы. Я говорю обо всем этом открыто, поскольку то, что я сказал, не должно покинуть пределы нашего круга. Что касается остальных недостатков этого человека, нужно отметить его двуличность, что позволяет ему не говорить почти ничего, что есть на самом деле. И хуже того, он — мстителен, завистлив, быстро впадает в обиду, но медленно творит благо. Он вызвал всеобщую ненависть, обидев всех, когда обладал властью: было бы слишком долгим рассказывать обо всех деталях, но его резкость такова, что все королевство желает ему только смерти»[721].

Говоря о Гизах во власти, нужно понимать, что речь идет только о братьях — герцоге Франсуа (1519–1563) и кардинале Шарле. Все остальные представители этой семьи (их младшие братья и их лотарингские кузены) ключевых решений не принимали. Именно этим двум удалось стать фактическими регентами Франции уже летом 1559 г., в том числе благодаря контролю над двором. Спустя два дня после смерти Генриха II, смертельно раненного на рыцарском турнире 10 июля 1559 г., оба брата заняли новые апартаменты в Лувре, выселив оттуда прежних хозяев — коннетабля де Монморанси и фаворитку Диану де Пуатье (не без помощи которой вошли в доверие и фавор покойного короля)[722]. Как уже отмечалось выше, эти действия осуществлялись от имени их зятя, Франциска II, на тот момент считавшегося совершеннолетним, и племянницы, Марии Стюарт, на которую Гизы имели большое влияние[723].

Очевидно, что они воспользовались замешательством в среде придворной знати после беспрецедентной, трагической и неожиданной гибели короля, равно как отсутствием в Париже первого принца крови Антуана де Бурбона, короля Наваррского, пребывавшего в своем губернаторстве в Гиени. 10 июля в своем письме Монморанси спешно просил Антуана о помощи и альянсе против Гизов, но последние действовали стремительно и успели захватить все ключевые государственные позиции[724].

В такой ситуации смены власти естественной союзницей Гизов стала Екатерина Медичи, для которой заключенный мир в Като-Камбрези 1559 г., завершивший Итальянские войны, ставил крест на ее итальянских претензиях[725]. На этой почве она разошлась с Монморанси и сблизилась с Гизами, потребовав в обмен на непротивление их акциям свободу действий при дамском дворе. Как отмечалось выше, она быстро удалила из своего окружения всех пятерых дам из семьи фаворитки, потребовав от Дианы вернуть драгоценности короны и отказаться от части бенефициев.

Вместе с тем, успех Гизов был связан с тем, что они смогли быстро и довольно легко опереться на достигнутые к тому моменту карьерные и должностные преимущества: герцог Франсуа де Гиз, старший из братьев, уже занимал два важных поста при дворе — он был Главным камергером и одновременно Главным егермейстером, к тому же являлся губернатором Дофине и наследственным пэром Франции; его младшие братья также отправляли немаловажные должности — герцог Клод д'Омаль (третий сын Клода де Гиза), также пэр Франции, соответственно, пребывал на посту Главного распорядителя волчьей охоты двора, а также являлся губернатором Бургундии; а Франсуа-младший де Гиз-Лотарингский (пятый из сыновей) командовал галерным флотом Франции. Наконец, рядом находились их братья-кардиналы — Шарль Лотарингский и Луи де Гиз (1527–1578), соответственно, второй и четвертый сыновья Клода де Гиза[726]. Не без поддержки своих придворных клиентел, Гизы заняли первое место подле юного короля.

Первым политическим актом герцога Франсуа де Гиза при дворе стало принуждение Франсуа де Монморанси, Главного распорядителя французского двора в 1558–1559 гг. и сына коннетабля Анна де Монморанси, отказаться в его пользу от этой ключевой придворной должности. Немного позже он был назначен Главным наместником Франции, взяв на себя руководство двором, а также военными делами, и оставив все остальное — внутренние вопросы, дипломатию и финансы — многоопытному брату-кардиналу Лотарингскому[727]. Конечно, королю уже исполнилось 15 лет, и согласно основным законам королевства, он был вполне правоспособен принимать самостоятельные решения, однако всем было ясно заранее, что юноша болен и не готов руководить королевским советом и заниматься делами без посторонней помощи. Таким образом, управление двором и королевством в считанные дни, по сути, попало в руки одной семьи, которая, между тем, была иностранной по происхождению, и это обстоятельство не могло не вызывать раздражения у французских принцев крови и первых баронов страны[728].

Особую тревогу Гизы испытывали из-за возможного противодействия их политике со стороны многочисленного клана, принцев крови Бурбонов, который они отстранили от управления и генерального наместничества в королевстве вопреки традиции, и в особенности, со стороны Антуана де Бурбона. Противостояние Гизов и Бурбонов начало нарастать еще в 1540-е гг.: в отличие от лотарингцев, этих принцев крови, потомков Людовика Святого, по-прежнему держали на вторых ролях, доверяя им только провинциальные губернаторства, вторые роли в армии, но не ключевые куриальные должности. Ни один из них никогда не занимал должностное положение при дворе после 1523 г., хотя в 1538 г. Бурбоны получили окончательное прощение от короны после измены коннетабля. Очевидно, что короли часто привлекали представителей этой семьи для больших государственных церемоний, о чем многократно упоминает Ж. Дю Тийе, поскольку ранг принцев крови обязывал делать самую знатную фамилию Франции соучастницей почетных мероприятий; принцы участвовали в работе королевских советов, но при этом не допускались до реальных рычагов управления[729]. До поры до времени Валуа предпочитали, чтобы Бурбоны жили вне Парижа и появлялись при дворе только тогда, когда их специально приглашали[730]. Ситуация резко изменилась после прихода Гизов к власти и начала Религиозных войн.

Бурбоны, в лице Антуана де Бурбона, его жены королевы Наваррской Жанны д'Альбре, племянницы Франциска I, младшего брата — принца Луи де Конде, сочувствующего им кузена, герцога Луи де Бурбон-Монпансье и прочих родственников начали активно интриговать против Гизов и подчиненного им короля, что привело к двум большим заговорам с целью государственного и религиозного переворота. Узнав детали и масштабы акций Бурбонов, Гизы под благовидным предлогом попытались от имени короля вернуть их ко двору. Так, в письме от 2 августа 1560 г., подписанном совместно с герцогом де Гизом, кардинал настойчиво приглашает короля Наваррского прибыть в Фонтенбло на ассамблею нотаблей с целью консолидации знати обоих вероисповеданий и усиления действия миротворческого Роморантенского эдикта (май 1560 г.)[731]: «Сударь, Вы в  [Королевском] совете являетесь первым и главным лицом, и [король] решил немедленно Вас известить о своем постановлении и просить Вас с тем же расположением, с каким Вы всегда занимались всеми его делами, помочь ему Вашим опытом и разумным советом привести в порядок его дела и принять меры против всех бедствий и несчастий, которые мы видим повсюду и которые вызваны нашей нуждой и злосчастием нашего времени»[732].

В РНБ хранится ответное письмо Антуана, где он отказывается участвовать во встрече, явно опасаясь за свою жизнь после провала Амбуазского заговора (март 1560 г.) — попытки гугенотов захватить короля и двор при поддержке Бурбонов; принц де Конде был главой заговора по умолчанию[733]. Так, король Наваррский в своем послании объясняет нежелание ехать ко двору, под предлогом служебных и финансовых обид, в том числе отстранения от куриальной службы: «Я вижу так много других людей, у которых не более заслуг, чем у меня, которые вовсе не так часто, как я, ставили свое имущество и свою жизнь на службу государю, с каковыми, впрочем, обхождение совсем иное, чем со мной, что я не могу расценивать иначе, чем мое несчастье, коль скоро доброта короля проявляется лишь таким образом»[734]. Как известно, в это время Бурбоны замыслили очередной антигизовский заговор, в результате раскрытия которого едва не поплатились жизнью; их спасла только скоропостижная смерть юного короля[735].

Смерть Франциска II в начале декабря 1560 г. и восшествие на трон 10-летнего мальчика Карла IX при регентстве Екатерины Медичи означали падение Гизов и удаление их от двора. Опальный Антуан де Бурбон в одночасье стал Генеральным наместником королевства, хотя с ограниченными полномочиями[736]. Для Гизов же начало 1560-х гг. стало временем потерь и утрат. Всех занятых на куриальной службе представителей лотарингского клана, и мужчин, и женщин, либо лишили должностей, либо приказали покинуть двор. Овдовевшую Марию Стюарт вскоре отправили на родину в Шотландию, где судьба ее сложилась трагично; в 1563 г. было совершено убийство герцога Франсуа де Гиза от рук гугенота Польтро де Мере, близкого к одному из лидеров гугенотов, адмиралу Колиньи; умерли также два младших брата кардинала, и сестра — королева-регентша Шотландии Мария де Гиз. Королева-мать, сумев перехватить власть у Бурбонов и Монморанси в 1562 г., после сражения при Дре, стала самостоятельной правительницей, лавируя между враждующими сторонами и аристократическими кланами, воспользовалась своими регентскими полномочиями и вновь призвала на службу кардинала Лотарингского, направив его в Италию на Тридентский собор, сессии которого вступили в решающую фазу. Выбор королевы, конечно, был не случаен: кардинал уже выполнял успешные дипломатические миссии при Генрихе II, начиная с 1547 г., о чем свидетельствует в том числе его обширная корреспонденция 1540–1550-х гг., хранящаяся ныне в Москве, в фонде Ламуаньона РГАДА[737].

По мнению ряда авторов, миссия кардинала в Италию закончилась только к его собственной пользе, и безрезультатно для интересов Франции[738]. Так, от имени короля Франции кардинал подписал итоговые акты Собора, ограничивающие королевский галликанизм, хотя не запросил для этого полномочий, чем вызвал негодование Екатерины и королевского совета[739]. После возвращения он получил предписание отправиться в свою Реймсскую епархию, по сути, в ссылку. Казалось, Гизы сходят с политической арены, тем более что Франция получила четыре года мирной передышки, а воинственная риторика этой ультракатолической семьи, «иностранных принцев» стала неуместной.

В одном из писем осенью 1566 г. кардинал Лотарингский уведомил Карла IX и его мать о том, что герцог де Гиз-младший, сын Франсуа, будущий грозный Генрих де Гиз, на тот момент — 16-летний юноша, отправился воевать в Венгрию против турок в составе императорской свиты, получив предварительно королевское разрешение[740]. Это случилось, надо полагать, при прямом содействии дяди-кардинала, хорошо знакомого с новым императором Максимилианом II Габсбургом, королем Венгрии. Прелат поспешил отправить племянника из Франции, поскольку опасался за его карьеру и даже жизнь, после вооруженного инцидента в Париже в январе 1565 г., который сам и спровоцировал.

Он воспользовался отсутствием короля и всего двора в столице, отправившегося в Большое путешествие по Франции, и вместе с Генрихом де Гизом и своим братом, Клодом герцогом д'Омалем, появился в Париже в сопровождении большой вооруженной свиты, вопреки королевскому ордонансу, запрещавшему въезжать в город-королевскую резиденцию с оружием. Однако решение короля вступало в противоречие с полномочиями Генриха де Гиза как Главного распорядителя французского двора. Эту должность мальчик-герцог наследовал в 1563 г., соответственно, после убийства отца, но не мог ее исполнять в силу юного возраста и опалы его семьи, находясь под покровительством своего дяди-кардинала. Старинные полномочия Главного распорядителя предполагали возможность отдавать приказы военным капитанам двора и давали право на вооруженное сопровождение[741]. Несмотря на то, что Гизы были удалены от двора с 1561 г., и Генрих де Гиз числился на своей должности только формально, у представителей этой семьи не было запрета посещать столичный город, где находились принадлежавшие им дома и отели[742].

Сын коннетабля де Монморанси, маршал Франсуа де Монморанси, бывший Главный распорядитель двора, у которого эту должность отняли Гизы, в 1566 г. — губернатор Парижа и к тому же зять короля (его женой была Диана Французская, незаконная дочь Генриха II), т. е. представитель враждебной Гизам семьи, не преминул взять реванш за унижения прошлых лет и попытался их арестовать[743]. Столкновение бывшего, причем, наследственного носителя должности, Монморанси, и настоящего, и также наследственного Главного распорядителя двора, Гиза, в отсутствие самого двора вместе с королями, неизбежно носило характер личной вражды двух могущественных семей Франции, с непредсказуемыми политическими итогами.

О ходе конфликта Франсуа де Монморанси докладывал в своей депеше ко двору спустя несколько дней: «…По многим важным и уважительным причинам (чтобы исполнить эдикты короля) я решил не разрешать приезда в мое губернаторство Иль-де-Франса названного кардинала вместе с его отрядом аркебузиров… Отправившись в [Парижский] парламент, я заявил, что не могу и не должен допустить, чтобы названный кардинал въехал в этот город [Париж] с аркебузирами, однако если он прибудет без охраны, при покровительстве короля и его генерального наместника, он будет хорошо принят, и я отдам приказ, чтобы он пребывал в полной безопасности… Тем не менее, в послеобеденное время, кардинал выехал из [пригорода] Сен-Дени и вступил в этот город в сопровождении своей охраны и отряда; мои прево, которых я направил к ним, чтобы пригрозить тюрьмой всем, кто въезжает в город с оружием, сообщили мне, что вооруженных людей довольно много и что последние не собираются исполнять мои приказания»[744].

Франсуа де Монморанси послал навстречу отряду кардинала Лотарингского и Генриха де Гиза 15 своих аркебузиров, представителей обоих вероисповеданий, «так как, благодаря милости Божьей, все они повиновались мне охотно, когда я отдавал приказы от имени и во благо службы королю». Речь идет о мирном периоде гражданского противостояния, когда католики и гугеноты пытались наладить совместное сосуществование, в том числе в рамках королевской службы. Во время встречи с этим отрядом губернатора на одной из парижских улиц свита кардинала спровоцировала вооруженное столкновение, которое обернулось жертвами.

Как бы то ни было, находясь в этот момент на юге Франции, Екатерина Медичи была заинтересована, чтобы обе стороны разошлись с миром, не в силах справиться ни с первыми, ни со вторыми, и разбирательство было формальным. Конечно, королеву-мать очень устраивало отсутствие Главного распорядителя при дворе в 1561–1567 гг., когда в мирный период она могла самостоятельно перекраивать структуру, учреждать должности и распоряжаться финансами, совершенствовать церемониальную практику и инициировать новые нормативные акты, касающиеся двора. Однако возобновившаяся в 1567 г. гражданская война вновь заставила ее призвать Гизов на службу, в качестве военных капитанов и придворных.

К 1570 г. весь клан Гизов опять собрался при дворе, во главе с кардиналом Лотарингским и его невесткой Анной д'Эсте, матерью герцога де Гиза, занявшей место подле королевы-матери под именем герцогини Немурской в отряде свитских дам. Чтобы упрочить положение семьи и восстановить прежние позиции, прелат начал сложную матримониальную и куриальную игру. После своей успешной борьбы с гугенотами в Шампани в конце 1560-х гг., он рассчитывал на сближение с правящим домом и предложил в мужья младшей дочери Екатерины Медичи, Маргарите де Валуа, своего племянника Генриха де Гиза[745]. Возможно, он придавал этому союзу особое значение, максимально приближающее Гизов к трону, тем более что прецедентный пример уже имел место: Главный распорядитель двора Франсуа де Монморанси был женат на старшей сестре Маргариты, Диане Французской (1557). Жесткий отказ семьи Валуа, давшей понять, что дочь Франции может стать женой только принца с суверенными правами, но никак не одного из подданных короля, стал еще одним ударом для Гиз-Лотарингских[746]. Недовольство лотарингского клана усиливалось от того, что Екатерина опять отправила кардинала в почетную ссылку (1572), на этот раз в Рим к папе, и заставила его просить руки принцессы Маргариты для гугенота Генриха Наваррского из семьи Бурбонов, давних противников Гизов[747]. Остальные Гизы также получили предписание покинуть Париж, однако уже вскоре события Варфоломеевской ночи вновь кардинально повлияли на расстановку сил, ослабив контроль короны над своим двором.

3.2. Попытка куриального переворота 1572 г.

В 1571 г. корона решилась на примиряющий враждующие религии политический брак между гугенотом Генрихом де Бурбоном, принцем Наваррским (король с июня 1572 г.), сыном Антуана де Бурбона и Жанны д'Альбре, и младшей сестрой Карла IX, католической принцессой Маргаритой де Валуа[748]. На их свадьбу, состоявшуюся 18 августа 1572 г. в Париже, съехалось несколько тысяч дворян, цвет французской знати, включая примерно восемь сотен гугенотов, во главе с адмиралом Колиньи-Шатильоном, авторитетным лидером, претендовавшим на первое место в королевском совете и желавшим потеснить Екатерину Медичи. Как известно, в самый разгар свадебных торжеств на адмирала было совершено покушение, нити которого вели к Гизам и которое вызвало бурю возмущения среди гугенотских дворян[749]. Согласно распространенному мнению, боязнь влияния и мести гугенотов, которые начали вести себя угрожающе, подтолкнули королеву-мать и Карла IX к мысли о возможности уничтожить всех носителей протестантской религии разом. Королевский план был поддержан Гизами, срочно вызванными в Лувр. В ночь на Св. Варфоломея 24 августа 1572 г. началась резня гугенотов в Париже, которая продолжалась несколько дней и перекинулась на другие города Франции. Лотарингский клан сыграл одну из главных, если не ключевую роль как в ее подготовке, так и в осуществлении[750]. Это был очередной, но при этом самый большой шанс для этой семьи, начиная с 1560 г., вернуть себе политическую власть и куриальное главенство.

Кардинал Лотарингский встретил известия о парижской резне, будучи в Риме, и, надо полагать, сразу начал выстраивать новую стратегию возвращения во власть, поскольку после Варфоломеевской ночи ее антигерои Гизы превратились в самую авторитетную семью в католическом мире Франции, окончательно оттеснив Монморанси и прочие знатнейшие семьи. Важно было этот авторитет и популярность подкрепить обладанием реальными рычагами власти, поэтому главными задачами Гизов стало возвращение к куриальной службе и формирование своей клиентелы при дворе.

Видимо, осенью/зимой 1572 г. герцог де Гиз представил королю «Статьи» (Articles), которые полностью пересматривали обязанности и полномочия Главного распорядителя французского двора, под предлогом «восстановления авторитета, каковым обладали Главные распорядители в прошлые времена»[751]. Это была самая большая попытка семьи Гизов поставить двор под свой контроль в условиях деморализации королевской власти и возобновления войны с гугенотами. Нельзя однозначно сказать, кто именно стоял за этими шестью «статьями», в частности, был ли это кардинал Лотарингский, однако сложно представить, что они могли появиться без его участия[752]. Документ был очень хорошо и логично составлен, а его правоприменение со временем превратило бы Валуа в Меровингов последних лет, а Гизов — во всевластных майордомов. Наверное, не случайно спустя всего несколько лет Гизы заявили о своих претензиях на трон (1580-е) Франции, а себя провозгласили потомками (1537) и преемниками Каролингов (1577)[753]. Во французской литературе практически нет упоминания об этом документе и, соответственно, неизвестно его значение для куриальных преобразований Генриха III[754].

Придворный правовед Венсан де Ла Луп (Vincent de La Loupe), выпустивший в 1564 г. свою книжку «Первая и вторая книга достоинств, магистратов и должностей Французского королевства», отвел в ней совсем немного места Главному распорядителю, сведя его функции к «ежегодному формированию штата дома короля, т. е. составлению списка служащих, замещению должностей разжалованных или скончавшихся»[755]. Подтекстом этих строк являлось то обстоятельство, что именно Главному распорядителю должны были платить определенную сумму за занятие или подтверждение должности все служащие двора, кто состоял под его началом, — в момент формирования королевского дома при новом царствовании, в случае уступки должности родственнику, при занятии должностного места, если образовывалась вакансия. В свою очередь, он выдавал от имени короля lettres de confirmation, оставляя себе согласованную с королем сумму. Это был важный организационно-финансовый рычаг и источник дохода, которым Гизы, впрочем, не могли воспользоваться вплоть до 1572 г., поскольку корона, в виду фактического отсутствия Главного распорядителя при дворе, собирала взносы в свой карман и/или делилась с руководителями ключевых служб. Вместе с тем, этих полномочий, не позволяющих всецело контролировать двор, Гизам явно было недостаточно.

Согласно представленным «Статьям», Главный распорядитель французского двора предложил королю наделить его правом самостоятельно составлять Генеральное положение (L'Etat général) всего королевского дома, включая лиц на службе Главного раздатчика милостыни, камер-юнкеров, гардеробмейстеров, дворян ведомства Главного шталмейстера, дворян при королевском столе, служащих Главного квартирмейстера, капитана привратной стражи, секретарей при Королевской палате и при гардеробе, а также хирургов, цирюльников, «и иных служащих и персонала». Помимо этого, аналогичные полномочия он готов был исполнять в отношении дома королевы и младших домов большого двора, лишая, таким образом, права принятия решений при подборе персонала руководителей ключевых служб всего двора[756].

Второе предложение было связано с установлением контроля над военным двором Франции — то, о чем так ревностно пеклась Екатерина Медичи, усиливая его организационный порядок и власть короля в 1560-е гг. Главный распорядитель готов был принять на себя «непосредственное командование капитанами лейб-гвардии, их заместителями и солдатами» (так в оригинале: lieutenants et soldats), лично забирая на ночь ключи от входных ворот и дверей от капитанов, и «возвращая их утром или по мере надобности»[757]. Этим предложением нарушался бы, таким образом, ежедневный куриальный церемониал, о котором писала королева-мать, настаивая, что все ключи должны храниться только у изголовья кровати короля. Но самое главное — приняв такое предложение, король терял бы контроль над своей охраной, военным ядром двора, делегируя право командования и, соответственно, право принимать присягу у капитанов (пусть от своего имени), своему Главному распорядителю.

Третьим пунктом «Статей» герцога де Гиза стало право представления иностранных послов королю, с предварительным согласованием времени и места аудиенции, а также устройство официальных приемов и обедов для послов от своего имени, с участием дворян дома короля в качестве почетной свиты[758]. По сути, Главный распорядитель прямо вторгался в прерогативы короля, присваивая себе рычаги влияния на внешнюю политику и завязывая отношения с иностранными послами и их государями. Принимая во внимание, что послов, постоянных и чрезвычайных, в Париже XVI — начала XVII вв. было не менее двух десятков одновременно[759], это полномочие позволяло бы Гизу курировать дипломатический корпус и, в случае, необходимости, пользоваться иностранной помощью. Последнее, как известно, случилось во время «Войны трех Генрихов» в 1584–1589 гг., когда Генрих де Гиз стал регулярно получать финансовую помощь от Филиппа II Испанского для продолжения борьбы с гугенотами и королем, при посредничестве испанского посла Бернардино Мендосы[760].

Четвертая статья гласила, что Главный распорядитель может отдавать приказы Главному квартирмейстеру и иным служащим его подразделения, т. е. лично контролировать порядок размещения двора, включая короля и его семью[761]. Это полномочие закрепило бы за Гизом возможность влиять на организацию переездов королевского двора и на формирование бюджета каждой поездки, помимо вмешательства в управление многочисленным персоналом квартирмейстеров в фурьеров.

Пятая часть «Статей» предполагала, что герцог де Гиз «имеет право полной юрисдикции в отеле короля [так!] и относительно свиты Его Величества, в части соблюдения порядка, а также разных преступлений и правонарушений, отдавая приказы Главному Прево как в отношении господ длинной мантии [магистратов, чиновников, духовенства], так и короткой [дворянства]; Главный прево должен с ним согласовывать любые свои действия»[762]. Здесь налицо стремление сделать из независимой и замыкающейся только на короля службы Главного прево, подотчетную Главному распорядителю куриальную полицию. Если бы дело дошло до воплощения этого замысла, это привело бы к тому, что фактически весь военный дом короля оказался бы под властью Гизов. С другой стороны, в условиях разгара Религиозных войн выполнение одного этого пятого пункта было бы чревато потерей контроля короны над всем своим двором, не только подвластным, но и подсудным Главному распорядителю. Дело в том, что при дворе служили люди разных конфессий, особенно в мирные периоды, и обвинения в ереси представителей протестантской религии, в условиях обострения военной обстановки, могли привести к неприятным скандалам. Среди членов учрежденного в 1579 г. Генрихом III Ордена Святого Духа, все кавалеры которого по регламенту 1585 г. имели право доступа в королевскую спальню, 20 % являлись гугенотами[763]. Несмотря на все колебания, Валуа до последнего продолжали верить в возможность сосуществования двух религиозных конфессий в одном теле страны.

Наконец, шестой пункт «Статей» Генриха де Гиза выходил за куриальные рамки и касался военных полномочий Главного распорядителя в действующей армии. Этот пункт как раз указывает на то, что «Статьи» редактировались осенью 1572 г., когда началась Четвертая Религиозная война (1572–1573), и король ввязался в конфликт с крупными гугенотскими центрами — городами Юго-Запада Франции, прежде всего, Ла Рошелью[764]. Гиз предлагал, чтобы Карл IX, в случае личного присутствия в армии, делегировал бы ему одному право «отдавать приказы капитанам от его [короля] имени», даже если в расположении присутствует коннетабль[765]. В иерархии должностных рангов, используемых в государственном и куриальном церемониале, среди коронных чинов коннетабль всегда предшествовал Главному распорядителю[766]. Герцог де Гиз попытался исправить это положение, подняв должность Главного распорядителя на первое иерархическое место во Франции, совместив, тем самым, самый высокий социальный статус своей семьи, с самой высокой придворной должностью. Однако в случае положительного королевского решения, должность Главного распорядителя выходила бы за рамки куриальных полномочий и функций, становясь должностью общегосударственного масштаба. С учетом всех предыдущих статей, — главной государственной коронной должностью, с неограниченными полномочиями, бросающими вызов не только принцам крови, чей ранг можно было бы оспаривать, но и самой королевской семье.

Мы знаем, что ответа Карла IX на эти «Статьи» не последовало, поскольку король сначала был занят осадой Ла Рошели, затем проводами своего брата герцога Анжуйского, выбранного королем Польши (1573); в начале 1574 г. он столкнулся с заговорами «Недовольных» и «Политиков», в которые были втянуты члены его семьи — Наваррская чета и герцог Алансонский, наконец, смертельная болезнь — туберкулез в тяжелой форме — свела его в могилу в конце мая 1574 г. Отвечать на требования Гизов пришлось новому королю, спешно вернувшемуся из Польши, Генриху III.

* * *

Годы регентства Екатерины Медичи и последующее время ее главенствующей роли в управлении королевством были напрямую связаны с попыткой укрепления и совершенствования куриального института. Необходимость постоянных преобразований при дворе проистекала как от незавершенности нормативно-правового оформления работы отдельных служб двора в прошлые царствования, так и в связи с необходимостью постоянного организационно-правового регулирования работы живого куриального организма, который постоянно рос численно и развивался структурно. В связи с усложнением организационной и социальной жизни при дворе, нужно было постоянно совершенствовать нормы церемониала и этикета, с детальным расписанием ежедневных ритуальных процедур, обеспечивающих жизнедеятельность коронованных особ и членов их семей, и фиксированием подробных прав и обязанностей всех занятых на куриальной службе. Эти преобразования, конечно, были осложнены тем, что во главе страны в 1560-е гг. де-факто находилась женщина-иностранка, с ограниченными финансовыми ресурсами, которой очень скоро пришлось столкнуться с масштабными гражданскими религиозными войнами в стране и борьбой аристократических кланов. Ее мероприятия по проведению куриальных преобразований, которые можно назвать настоящей куриальной реформой, были нацелены прежде всего на умиротворение Франции, наведение организационного порядка в управленческом центре страны. Именно для этой цели она усилила и придала особое значение дамскому двору, навсегда сделав его частью политического механизма публичного управления.

Однако этот дамский двор ни в коей мере не противопоставлялся мужской части двора. Просопографические данные свидетельствуют о том, что при дворе в целом служили целые семьи, в зависимости от знатности и ранга, занимавшие разные строчки в должностной иерархии, политические и ординарные посты. Несмотря на то, что домов при дворе было несколько, они были тесно связаны друг с другом практикой совмещения должностей, ставшей элементом материальной поддержки для многих придворных и персонала. Ни один из желающих уже не мог по своей инициативе попасть на куриальную службу, которая носила выраженный наследственный и родственный характер и воспринималась как семейная собственность. Специальные документы (письма-подтверждения службы, билеты на служебное жилье при дворе) и знаки отличия (особенные костюмы и форма для отдельных категорий служащих, специальные жетоны на право входа в королевскую резиденцию) закрепляли исключительность общества двора.

Многочисленные куриальные преобразования эпохи Карла IX помогли не только подготовить последующие законодательные инициативы его младшего брата Генриха III, но прежде всего, сохранить организационную основу двора, позволившую короне совершить грандиозное Большое путешествие, быстро реагировать на угрозы захвата гугенотами, продолжать быть непременным центром принятия ключевых решений. Однако события Варфоломеевской ночи в королевской резиденции Лувре, месте постоянного пребывания короля и его семьи, не могли не повлиять на нарушение функционирования института двора, ослабив его церемониальные и организационные основы, поколебав само его миротворческое назначение, а значит, авторитет и Величество короля. Этим не преминули воспользоваться герцоги Гизы, возжелавшие провести куриальную реформу, позволившую им сосредоточить куриальную власть в своих руках. Генриху III для самосохранения требовалось начинать новую большую реформу двора.

Глава III.

Расцвет и крушение двора Генриха III Валуа (1574–1589)

§ 1. Структура двора и должностные инструкции согласно «Регламентам» 1570-х — 1580-х

Генрих III вошел в историю как трагический, шекспировский король, с противоречивым характером, многочисленными мифами вокруг своей фигуры. Вся его жизнь и даже смерть напоминали сцены из грандиозного политического спектакля. Все серьезные биографы Генриха III, тем не менее, признавали и признают его вкус к ремеслу короля, умение вести государственные дела, его законодательные инициативы, опередившие время. Он был способен выходить из сложных политических ситуаций, будучи слабой стороной в конфликте; мог воевать и брать на себя командование войсками, если требовали обстоятельства; наконец, демонстрировал показательную изысканность и обходительность при своем дворе, являя также пример эталонного церемониального монарха[767]. Долгое время считалось, что европейские государи подражали только двору Людовика XIV, но недавние публикации отчетов посла итальянского графского двора Пико делла Мирандола 1580 и 1586 гг., Серторио Лоски, равно как подробнейшие описания французского двора английскими дипломатами в 1584–1585 гг., говорят о том, что организация и церемониал двора Франции привлекали современников уже в конце XVI в.[768]

Последний из Валуа был убит на 38-м году жизни, в разгар религиозно-политического противостояния во Франции, однако его преемнику Генриху IV, в чем-то более удачливому, удалось воспользоваться опытом предшественника и со временем наладить куриальную жизнь, восстановив двор по образцу своего предшественника. Регламенты Генриха III в деталях расписали церемониальные и функциональные обязанности всех служащих по отношению к царствующим особам и членам их семей, а также заключили самого монарха в жесткие правила церемониала, которые он не мог не выполнять: это был его священный долг, ежедневная работа, обязательство перед Францией и всеми французами, в соответствии с клятвами, данными во время коронации в Реймсе, — все то, что олицетворяло «метафору брака короля с его королевством», по словам Э. Канторовича[769]. В свою очередь, Людовик XIV только довел до совершенства то, что начали его предшественники.

1.1. «Ответы» герцогу де Гизу

Вернувшись из Польши через владения императора и Венецию, Генрих III встретил свой двор в Лионе 6 сентября 1574 г., сразу приступив к кадровым, структурным, церемониальным и функциональным преобразованиям. Французский историк Никола Ле Ру подробно изучал куриальные инициативы этого короля, и впервые обратил внимание, что на самом деле было как минимум три, а не две попытки (как считали до недавних пор[770]) короля наделения своего двора Всеобщими Регламентами: в сентябре 1574 г., августе 1578 г. и январе 1585 г.[771] Между ними также издавались отдельные регламенты, регулирующие или уточняющие какие-либо детали функционирования двора. В своих работах, между тем, Н. Ле Ру нигде не упоминает об «Ответах» короля герцогу де Гизу, которые, получается, последовали сразу же за Регламентом 1574 г., поскольку были датированы 25 сентября. Король кратко и однозначно ответил на «Статьи» герцога 1572 г. и тем самым прекратил возможные разговоры о расширении полномочий Главного распорядителя французского двора.

Так, в Преамбуле Генрих III подчеркнул, что «желает и рассчитывает, что господин герцог де Гиз, Главный Распорядитель французского двора, обладал бы полномочиями согласно его положению, по примеру его предшественников», сразу определяя, что не намерен что-либо менять кардинально в пользу просителя.

Отвечая на предложения «Статей», король следовал по порядку их представления, с довольно лаконичным комментарием: «Что касается дома Его Величества, Главный распорядитель вправе распоряжаться всеми службами, за исключением Королевской палаты и Гардеробной. В отношении капитанов лейб-гвардии, лейтенантов и стрелков король желает, чтобы они подчинялись только его собственным приказам»; только во время приема иностранных гостей «Его Величество рассчитывает, что Главный распорядитель будет отдавать приказ, чтобы стрелки лейб-гвардии выстраивались во дворе, упредив загодя об этом их капитанов, равно как и в приемной зале, когда король устраивает бал»[772]. Таким образом, Генрих III оставлял Гизу сугубо церемониальное распорядительство, и то по случаю особенных мероприятий при дворе — приема послов или увеселительных балов, выводя из-под его подчинения центр принятия решений — Королевскую палату и Гардеробную. Назначение последней не ограничивалось только хранением королевской одежды: в ее составе находился королевский кабинет, где проходили заседания Частного (Узкого) совета короля и где король работал с канцлером, государственными секретарями и прочими советниками. Наконец, король Франции ни при каких обстоятельствах не отдал бы командование своим военным домом Главному распорядителю, потому что в противном случае это было бы равносильно мгновенной потере власти и управления. Особой фразой король также дал понять Гизу, что предложение о праве герцога отдавать приказы в действующей армии даже не будет рассматриваться[773].

Чтобы поставить точку в вопросе о субординации в своем военном доме, Генрих III особо отметил, что Главный прево и его лейтенанты подчиняются Главному распорядителю только в том, «что необходимо выполнять для поддержания порядка в доме Его Величества, равно как в отношении служащих иных домов, за исключением тех, кто служит при Палате»[774]. Итак, формально не отказывая Гизу в праве отдавать приказы о поддержании порядка при дворе, король делал важную оговорку — только в том, в чем есть «необходимость», оставляя за собой право последнего слова. Спустя несколько лет, регламентом 1578 г. Главный прево будет полностью выведен из-под всякого контроля со стороны Главного распорядителя.

В отношении квартирмейстеров корона согласилась в том, что они могут исполнять приказы и поручения Главного распорядителя, однако руководитель этой службы — Главный квартирмейстер — «который готовит жилище королю, будет получать приказы лично от Его Величества или от его Первого камер-юнкера», и, соответственно, отдавать распоряжения в своем ведомстве от имени короля. Гиз, таким образом, утрачивал реальный контроль за этой службой, которую вместе с Королевской Палатой и военным двором король замыкал только на себя.

Полномочия Главного распорядителя по формированию штата дома короля, на которые так рассчитывал герцог де Гиз, также не устраивали нового короля, видимо, как по причине возможности формирования лотарингской клиентелы при дворе, так и по причине взносов служащих за право подтвердить старую или занять новую должность, поступавших в кассу герцога. Генрих III, отвлекаясь от «Статей» Гиза, заявил, что «отныне ни один соискатель службы не может поступить на куриальную службу по решению Главного распорядителя, Главного камергера и Первого камер-юнкера, без одобрения короля. […] Всякий раз, когда Его Величество пожелает обновить Положение своего дома, Главный распорядитель приносит ему названное Положение, принимая во внимание намерения его Величества, вносимые после составления названного Положения…»[775]. Обладая великолепной памятью, король предпочитал знакомиться со всеми без исключения служащими своего двора, и не утверждал тех из кандидатов, кто вызывал сомнение по каким-то причинам или просто не нравился

Что же оставалось Главному распорядителю? Прежде всего, служба гофмейстера, ответственная за состояние королевской резиденции, королевский стол и стол для всех имевших право столования. Король вменял своему главному куриальному офицеру полномочие «устанавливать срок дежурной смены (les quartiers) для гофмейстеров, дворян при королевском столе, всех остальных служащих, за исключением служащих Королевской палаты и гардероба, зависящих от Первого камер-юнкера и господ гардеробмейстеров»[776]. По сути, речь шла о совершенно формальном акте, только подтверждающем решения короля: последний сам определял срок дежурных смен, которые в 1570-е гг. длились по три-четыре месяца для гражданских и по полгода для военных служб[777]. За несколько дней до этого Регламентом от 10 сентября 1574 г. король также распорядился, чтобы «Главный распорядитель, а в его отсутствие, Первый гофмейстер или дежурный гофмейстер, являлись незамедлительно к Его Величеству, как только отзвонят 10 часов, чтобы узнать, когда королю будет угодно обедать, а в случае, если Его Величество будет занят, он должен спросить об этом тех, кто пребывает рядом, соблюдая подобное же правило в отношении ужина, когда отзвонят 6 часов [вечера]»[778]. Король превращал своего Главного распорядителя, таким образом, в первого почетного функционера, практически без существенных распорядительных, и тем более властных, полномочий.

Но почему же король, не успев вернуться во Францию (торжественная встреча, напомним, состоялась 6 сентября 1574 г.), едва познакомившись с текущими делами, сразу занялся обустройством своего двора, причем, делая это в Лионе, не дожидаясь возвращения двора в Париж? Чтобы составить куриальный Регламент 1574 г., подписанный уже 10 сентября, наверняка потребовалось несколько дней работы, которая, видимо, началась еще по пути во Францию. Ответ на этот вопрос дают два письма: Екатерины Медичи графу де Шеверни от 8 августа 1574 г., и письмо самого Генриха III своему доверенному лицу и капитану лейб-гвардии сеньору де Рамбуйе от 11 сентября 1574 г.

Филипп Юро де Шеверни (Philippe Hurault, comte de Cheverny; 1528–1599) являлся канцлером двора герцога Анжуйского — короля Польши, а позднее стал хранителем печатей и канцлером Франции (1583). Он был в составе свиты Генриха во время его бегства из Польского королевства и входил в ближайший круг монарха. Поэтому не случайно королева-мать именно Шеверни как главе королевского делопроизводства направила свое письмо, которое назвала «Мемуаром, который нужно показать господину королю моему сыну» (Mémoire pour montrer à Monsieur le Roy mon fils). Известно, что это послание настигло Генриха III и его канцлера в столице Савойи Турине, где король пребывал с 18 по 28 августа 1574 г., направляясь во Францию. Ознакомление с текстом этого письма-инструкции наводит нас на мысль, что оно представляет собой черновик, предварительный набросок другой, более известной инструкции Екатерины Медичи, адресованной Генриху III осенью 1575 г. (см. Гл. II). Так, королева-мать среди прочего писала канцлеру (а де-факто, сыну): «Когда он [король] прибудет во Францию и обретет свой двор, надлежит принять меры, чтобы каждый служащий знал бы свое место и чтобы двор был упорядочен, когда порядок (règle) был бы во главе всего. Ибо без этого, что известно королю, как мне самой, действовать невозможно. И хотя ему будет угодно назначить определенный час подъема и одевания, когда он пожелает немного остаться в кровати перед церемонией, чтобы не терять время, он мог бы начать читать письма и депеши…»[779]. Конечно, большая часть рекомендаций Екатерины касалась организации работы с государственными бумагами, т. е. канцлера и государственных секретарей, с постоянными отсылками к порядкам, принятым при Франциске I и Генрихе II, однако королева подчеркивала, что эта работа должна быть вписана в рамки ежедневного строгого церемониала. Получив подобные инструкции от своей матери, Генрих III, надо полагать, приступил (или продолжил) работу над сентябрьским Регламентом 1574 г. и приехал в Лион уже с готовым планом куриального реформирования.

На следующий день после обнародования Регламента 1574 г. Генрих III написал Рамбуйе, что «испытывает удовлетворение» от того, что так много дворян прибыло в Лион, чтобы приветствовать его, зная вместе с тем, что «далеко не у всех есть желаемый доступ ко двору, а я расположен предоставить каждому из них место, да будет угодно это Богу», в стремлении быть «добрым и любимым государем»[780]. Маргарита де Валуа подтверждает наплыв знатных персон в городе, говоря, что во время церемонии встречи короля стояла такая «жара и была такая давка, от которых все задыхались»[781]. Регламент, составленный так наскоро, был призван организовать порядок и церемонии, которые исчезли со смертью Карла IX в мае 1574 г. Три месяца междуцарствования в условиях гражданских войн нужно было срочно восполнять неукоснительно соблюдаемыми правилами ежедневного распорядка, дисциплинируя толпы жаждущих королевских милостей и ограничивая доступ к телу короля. Появление монарха означало изменение акцентов в куриальном пространстве, где центром в одночасье стал уже не дом и почетные церемонии при королеве-матери, а дом нового монарха. Н. Ле Ру, изучавший Регламент 1574 г., который касался только церемониальных норм в местопребывании монарха, не нашел больших отличий от того, что чуть позже опишет Екатерина Медичи, однако обратил внимание на то, что именно королева-мать первая имела право входа в спальню короля после его пробуждения, — правило, которое исчезнет уже в Регламенте 1578 г., когда начнутся трения между матерью и сыном[782]. Мы не знаем точно, кто, помимо королевы-матери, помогал составлять Регламенты Генриху III (возможно, это был канцлер Шеверни и его помощники), однако известно, что итоговые варианты король редактировал всегда собственноручно[783].

Также очевидно, что между 10 и 25 сентября были подготовлены и «Ответы» герцогу де Гизу. Вероятно, Генрих де Гиз, чувствовавший себя уверенно, в условиях, когда король находился в ссоре со всей своей семьей, а также с кланом Монморанси, первыми баронами Франции[784], рассчитывал на внезапность своих предложений и загруженность делами Генриха III: он напомнил о своих «Статьях», адресованных Карлу IX, и попросил ответа. Второй причиной возвращения Гиза к своим предложениям наверняка стал Регламент от 10 августа 1574 г., где герцогу были отведены весьма скромные полномочия организационного порядка[785]. Возможно, что он не надеялся на полное одобрение своих «Статей», но никак не ожидал практически полного отказа по каждому из шести пунктов. Король тем самым дал понять, что собирается принимать только инициируемые им лично решения, в соответствии с интересом своей короны. Гизы, так и не вернув себе политическую власть при дворе, с одной стороны, продолжили формирование своего куриального лобби, клиентелы, пользуясь тем, что держали ряд ключевых должностей в доме короля (брат герцога де Гиза, герцог Шарль Майеннский — Главный камергер, герцог Шарль Омальский — Главный распорядитель волчьей охоты), с другой — очень скоро перенесли свою политическую активность в провинции и стали основателями Католической Лиги.

Конечно, король не мог отрешить Генриха де Гиза, его братьев и кузенов от должностей, часть из которых вообще относилась к коронным, равно как не мог заставить их отказаться от них в пользу лояльных ему лиц — слишком велико уже было влияние этой семьи, большой, сплоченной и богатой, обладавшей значительной дворянской клиентелой, способной в одночасье мобилизовать сотни вооруженных людей. Казалось, это влияние еще более увеличится после неожиданной женитьбы короля на Луизе Лотарингской, их родственнице, в феврале 1575 г. Так, во время коронационных торжеств, роль герцога Аквитанского, т. е. первого среди светских пэров, сыграл именно герцог де Гиз, тем самым оттеснив на второй план принца крови герцога де Бурбон-Монпансье[786]. Впрочем, ненадолго: уже в следующем году король своим эдиктом исправил этот церемониальный прецедент (см. § 3). Королева Луиза, совершенно удаленная от государственных дел, а в церемониальном отношении оттесненная на второй план Екатериной Медичи, со временем стала абсолютно преданной интересам своего мужа, порвав с лотарингским кланом в конце 1580-х гг.

Влиянию Гизов при дворе король вскоре противопоставил клиентелу своих миньонов и архиминьонов, по выражению Н. Ле Ру, «двора при дворе», которая вполне успешно боролась со сторонниками лотарингцев[787]. Знаменитая «дуэль миньонов» 27 апреля 1578 г. явилась кульминацией этого противостояния, унеся жизни четырех из шести ее участников[788]. Во многом именно это событие подтолкнуло Генриха III к составлению нового Регламента двора (август 1578 г.), для исключения возможности Гизам и другим аристократам использовать куриальный институт для своих целей, а также — к основанию Ордена Святого Духа (31 декабря 1578), ставшего личной и высокоформализованной клиентелой короля. В мирный период времени такая политика приносила заметный эффект. Так, в мае 1582 г. Маргарита де Валуа писала своему мужу, описывая двор: «Здесь много говорят о… господине де Мене [Майенне, брате Гиза]: он так невероятно растолстел, что стал уродлив. Господин де Гиз же сильно похудел и постарел. Оба они пребывают в том же расположении духа, в каком Вы их и оставили, хотя ведут себя уже не столь вызывающе, [как прежде]. У них небольшая свита, они часто играют в мяч, посещают балы, и уже не так сильны, чтобы привлекать к себе дворянство. Те же, кто решит присоединиться к ним во второй раз, могут быть уверены, что обретут неприятности, что, как известно, связано с соперничеством Гизов и герцогов [фаворитов короля — герцогов д'Эпернона и де Жуайеза]. Если бы Вы были здесь, то стали тем, от кого зависели бы и одни, и другие, ибо каждый так считает; и поверьте, [не стоит] опасаться этих Гизов — никто из них уже не обладает ни влиянием, ни возможностью причинить Вам зло»[789].

В том числе по причине своего политического фиаско при дворе Гизы решились на открытую борьбу с короной в 1585 г., когда закончился очередной мирный период, и Религиозные войны вступили в свою решающую фазу. Как известно, результатом этой борьбы стала гибель двух из трех Генрихов — герцога де Гиза в декабре 1588 г., и самого короля, в августе 1589 г.

1.2. Церковный двор

Духовной жизни при дворе в эпоху Религиозных войн короли придавали особое значение, о чем свидетельствует постоянно расширяющийся штат Главного раздатчика милостыни и регулярное уточнение его функций, равно как его ведомства, в королевских регламентах 1578 и 1585 гг. По подсчетам Ж. Буше, только за десять лет царствования Генриха III служба увеличилась со 174 до 222 человек[790]. При этом, судя по Положению дома короля, субординация в церковном доме со времен Франциска I не изменилась[791]. Однако функциональные и организационно-структурные изменения продолжались, связанные с политическими, финансовыми и прочими причинами.

Руководители двора

Церковный двор Генриха III возглавлял Главный раздатчик милостыни Франции Жак Амио (Jacques Amyot) (1513–1593), епископ Оксеррский (1570), который сохранил свой пост при новом короле, поскольку являлся одним из его воспитателей-наставников в детстве и юности. Ж. Амио, выходец из третьего сословия, сделал уникальную церковную карьеру, поднявшись на вершину церковного дома, не будучи ни кардиналом, ни даже епископом в момент своего назначения, случившегося в момент восшествия Карла IX на трон 6 декабря 1560 г.[792] К тому моменту Амио уже был известен как гуманист, переводчик на французский язык Плутарха и греческих классиков, эрудит и дипломат, которому сам Монтень «отдавал пальму первенства»[793]. Несмотря на его сложные отношения с королевой-матерью и позже полное неприятие Католической Лиги, он обладал огромным авторитетом среди французских интеллектуалов, как католиков, так и гугенотов. В 1578 г. Генрих III сделал его командором Ордена Святого Духа, что стало еще одним прецедентом, поскольку членами Ордена могли быть только мужчины благородного происхождения[794]. Глава церковного двора продемонстрировал исключительную преданность семье Валуа, и неотлучно был с королем как при его жизни, так и после его смерти, 2 августа 1589 г.: в условиях, когда королевская усыпальница Сен-Дени находилась в руках лигеров, он распорядился о временном захоронении Генриха III в своем собственном аббатстве Сен-Корней в Компьене.

Вторым в иерархии церковного дома значился Первый раздатчик милостыни, которых при Генрихе III было трое: епископы Сен-Флур, Лизье и Бове, причем, все они были потомственными куриальными служащими. По сравнению с двором Франциска I, теологи Сорбонны были заменены придворными епископами, проводившими большую часть времени при дворе: так, Пьер де Ла Бом, епископ де Сен-Флур (Pierre de La Baume, évêque de Saint-Flour) совмещал свою должность с должностью Главного раздатчика милостыни в доме королевы Луизы Лотарингской[795]. Пэр Франции, граф-епископ Бове, Никола Фюме (Nicolas Fumée, évêque de Beauvais), правнук хранителя печатей Людовика XI Адама Фюме, в свою очередь, помимо своих обязанностей, также руководил королевской капеллой в случае отсутствия ее главы[796].

Третья позиция осталась за главами королевской церкви и королевской капеллы. Бессменным главой придворной церкви при Карле IX и Генрихе III являлся Пьер де Гонди (1533–1616), пэр и герцог-епископ Лангрский и позже епископ Парижский, кардинал с 1568 г., родной брат Альбера де Гонди, герцога де Реца, конфидента Екатерины Медичи. Организуя ординарные мессы при дворе, он делил свои полномочия с главой капеллы, отвечающей за торжественные и праздничные мессы с музыкой и песнопениями. При Генрихе IV, в условиях распада двора, вместе с графом-епископом Бове он восстанавливал церковный двор первого Бурбона, который начал функционировать уже в 1590 г.[797]

В 1585 г. королевская капелла (Chapelle de plain-chant) была выведена из состава дома короля и передана в дом королевы-матери, штат которой окончательно переехал из Лувра в Тюильри, а обязанность устроения праздничных месс король вменил своей «музыкальной капелле» (chapelle de la musique), выросшей из королевской капеллы[798]. Последнюю возглавлял Франсуа де Ларошфуко (1558–1645), аббат Сен-Филибер де Турнюс (Saint-Philibert de Tournus), сын графини де Рандан, одной из дам Екатерины Медичи, будущий кардинал и Главный раздатчик милостыни Франции[799]. В конце 1580-х гг. он поддержал Католическую лигу, однако после отречения Генриха IV от протестантизма перешел на сторону короля, сделав блестящую церковную карьеру[800].

Наконец, духовником Генриха III являлся Гийом Рюзе, аббат д'Эстре (Ruzé/Estrée), после — епископ Анжерский (ум. 1587), брат государственного секретаря Мартена Рюзе, известный реформами своего диоцеза, преданный сторонник короля, доктор теологии и королевский советник[801].

Таким образом, руководство церковного двора Генриха III, ушедшее от внимания исследователей, представляло собой довольно однородную картину. Практически все прелаты являлись епископами престижных и богатых диоцезов, причем двое из них — церковными пэрами. Наличие кардиналов на службе при дворе — традиция, заложенная Франциском I, также была продолжена: кардиналы Гонди и Сальвиати служили в домах короля и королевы-матери. Судя по родовым именам, за исключением Главного раздатчика милостыни Ж. Амио, все персонажи являлись потомственными придворными или обладали родственными связями при дворе, представляя собой надежную часть королевской клиентелы. Политическая обстановка 1570–1580-х гг. заставляла их большую часть времени пребывать при дворе и проводить в жизнь регламенты короля. В планах Генриха III (1580) было разделить придворные церкви, сделав специальную только для короля, его семьи и ближайшего окружения, и общую, для остального двора, на что не хватило времени и финансовых средств[802]. Тем не менее, Регламент 1585 г., самый подробный и детальный, включивший в себя нормы Регламента 1578 г., определил новые функциональные и церемониальные обязанности Главного раздатчика милостыни и главных функционеров его церковного двора, окончательно вписав этот двор в куриальное пространство.

Функции и церковный церемониал

Если Регламент 1578 г. касался только Главного раздатчика милостыни и руководителя королевской капеллы[803], причем, каждому был прописан свой отдельный Порядок (Ordre), то Регламент 1585 г. определял правила службы одновременно для всех трех главных подразделений церковного двора, тесно связанных друг с другом[804]. Центральной фигуре этого двора было вменено в обязанность ежеквартально собирать всех служащих на смене и представлять их лично королю, поскольку «Его Величество впредь желает знать всех, кто должен выполнять дежурную службу», а в случае отсутствия Главного раздатчика это обязаны делать остальные главные функционеры церковного двора[805]. Регламент 1585 г. вообще напоминал дисциплинарный устав и был пронизан усилением контролирующего начала короны над всеми служащими, без исключения.

Согласно королевским предписаниям, в 5 часов утра один из клерков капеллы «должен был прибыть в гардеробную Его Величества, чтобы узнать через камердинера, где именно король желает организовать мессу», которая «всегда должна быть готова к 6 часам утра»; соответственно, вечерня — «между тремя и четырьмя часами пополудни». Нам известно из тех же Регламентов, что в Лувре было несколько придворных церквей: одна была предназначена для повседневного богослужения, без певчих (messe basse), которой руководил глава придворной церкви (Oratoire); вторая (Chapelle) использовалась для торжественных служб по случаю церковных праздников или государственных мероприятий, с певчими (messe haute), приписанными к королевской капелле; наконец, свои церкви/часовни были у королев Франции[806].

Судя по Регламенту 1585 г., по утрам Генрих III в Лувре стал совмещать оба вида богослужений, messe basse и messe haute — отсюда и совмещенный Порядок сразу трем главным руководителям церковного двора: «Каждый день должны служить большую мессу с гимнами и надлежащими обрядами, сопровождающуюся также двумя ординарными мессами». Когда король и его двор были вне Парижа, «в месте, где его Величество не останавливается на ночлег, должны служиться две ординарные, повседневные мессы, за исключением воскресных и праздничных дней»[807]. Регламенты ничего не говорят о том, как именно должна была проходить вечерня, которой не уделялось первостепенного значения, но, судя по всему, это происходило без песнопений, и, соответственно, в придворной церкви.

Особо торжественные мессы по решению короля должны были звучать в «праздники Рождества, Пасхи, в Троицын день, в День Всех Святых (1 ноября), Богородичные праздники, во все первые воскресенья каждого месяца, также как во все воскресенья поста, и по утрам — в Рождественский пост», что было призвано символизировать нерушимую преданность христианнейшего короля и Галликанской церкви римскому престолу и католической церкви, а также приверженность «Тридентской мессе»[808]. Вместе с тем появление обязательных каждодневных больших месс (grande messe) при дворе свидетельствовало о желании короны сделать церковные церемонии такими же яркими, пышными и престижными, как и остальные куриальные церемонии. Король позаботился о том, чтобы все дворяне на смене, за исключением тех, кому нельзя было отлучаться от неотложных занятий, утром и вечером присутствовали на богослужениях[809]. Генрих III также особо оговорил, что «все прелаты — кардиналы, архиепископы и епископы должны, в случае, если они находятся при дворе, присутствовать на мессе и на вечерне, если у них нет веского основания для отсутствия»[810].

Благодаря специальному Порядку, который король издал в рамках Регламента 1585 г. для своего Главного церемониймейстера, нам известно, как располагались присутствующие в королевской капелле лица. Это должностное лицо (о нем см. ниже) было ответственно за местоположение каждого участника во время церемонии, носившей публичный, как правило, общегосударственный характер. Так, Главный церемониймейстер и дежурные церемониймейстеры «должны утром и вечером находиться у входа в капеллу и указывать каждому входящему его место, а именно: кардиналы и прочие служители церкви располагаются по правую руку от алтаря; принцы, герцоги, коронные чины, сеньоры из королевских советов — по левую руку; за церковнослужителями далее находятся кавалеры Ордена Святого Духа; за названными принцами, герцогами и коронными чинами — капитаны лейб-гвардии и камер-юнкеры; в среднем храме также пребывают дворяне почетного отряда короля, и иные дворяне, удостоенные чести присутствовать на мессе рядом с Его Величеством. После них будут располагаться дворяне свиты двора, которые не состоят в доме Его Величества, как французские, так и иностранные, согласно их рангу»[811]. Это  важное установление фактически демонстрирует многоуровневую иерархию придворных, собиравшихся в значительном числе в королевской капелле на второе, после королевского пробуждения, главное церемониальное мероприятие дня, где самые почетные места возле короля занимали лица наивысшей знатности и должностного положения. Генрих III, видимо, придавал особое значение организации мессы, служившей не только духовным потребностям, но и светским целям — именно в капелле двор ежедневно выстраивался в субординационном порядке, где каждому придворному специально указывали его место. Сам же Главный раздатчик милостыни «во время мессы и вечерни должен был стоять на коленях возле Его Величества».

Церемониальные обязательства Главного альмонария также касались королевских обедов и ужинов, на которых «он обязан был присутствовать так часто, насколько это возможно», «для произнесения предобеденной молитвы и благодарений» и «имея право заходить за барьеры, если таковые есть». Король также распорядился, чтобы «музыканты королевской капеллы играли бы во время его публичных обедов»., т. е. при дворе постоянно звучала церковная музыка[812].

Церковный двор Генриха III к середине 1580-х гг. был определенно вписан в общий, светский по-преимуществу, куриальный порядок, где месса, наряду с королевским lever, бесспорно, являлась ключевым церемониальным мероприятием, символизирующим духовное, организационное, институциональное единство придворных, и где королю, символу этого единства и тела Франции, отводилась особая сакральная функция. Именно король делал себя главным действующим лицом мессы, которая устраивалась, прежде всего, для него самого. По словам Марка Блока, галликанская церковь XVI в. видела в претензиях королей на святость скорее почтение к религии, чем покушение на привилегии духовенства, что было важно в условиях Религиозных войн и секуляризационных процессов[813]. С одной стороны, Главный раздатчик милостыни, выполнявший как светские, так и церковные обязанности, в Регламенте 1585 г. рассматривался только как один из руководителей придворных служб. С другой, очевидно, что его новый функционал делал его первым духовно-административным лицом Франции, от которого зависели кардиналы и прочее духовенство двора и страны, и который фактически становился епископом французского двора.

1.3. Светский двор

Светская составляющая двора Генриха III, главным образом, мужского двора, подробно рассмотрена в недавних исследованиях Никола Ле Ру и Ксавье Ле Персона, в свою очередь, углубивших и развивших выводы Жаклин Буше[814]. В частности, Н. Ле Ру показал механизмы формирования королевской клиентелы при дворе в 1570-е — 1580-е гг., связанные с целенаправленной политикой короля по вытеснению из куриального пространства лиц, так или иначе зависящих от Екатерины Медичи и Гизов, равно как попытки структурировать свою клиентелу обязательствами, накладываемыми Регламентами и иными актами социально-корпоративного конституирования (Устав Ордена Св. Духа, эдикты о рангах, статусе принцев крови, и др.)[815]. Весь период своего недолгого 15-летнего правления король неустанно пытался реформировать свой двор, стремясь сделать из него отлаженный механизм управления Францией, что было необходимо в сложных внутренних условиях. В свою очередь, для этого нужно было установить четкий контроль за всеми внутренними процессами при самом дворе — политическими, кадровыми, организационно-функциональными и церемониальными. В условиях мирной передышки, которую короне удалось установить в 1577–1584 гг., после заключения мира в Бержераке и издания Эдикта в Пуатье, были подготовлены и внедрены в жизнь Всеобщие регламенты 1578 и 1585 гг., равно как иные акты, уточняющие отдельные куриальные функции, процедуры и ритуалы. Никогда прежде двор Франции не сталкивался с такими масштабными преобразованиями, касавшимися каждого из служащих, вне зависимости от должности и ранга, и никогда куриальная жизнь не была так четко и строго регламентирована. Эти реформы, на первый взгляд, организационного порядка, прежде всего, носили политический характер, представляя собой кульминацию куриальных преобразований всех предшествующих королей Франции.

Какие функции Генрих III вменял своим службам и их руководителям? Были ли Регламенты написаны под конкретных лиц, пребывающих и служащих при дворе? Соблюдался ли церемониальный порядок, установленный королем?