Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

После камердинеров в списке находились привратники при Палате (huissiers de chambre) и привратники в присутственной зале (huissiers de salle); первых, соответственно, было 7 человек, а вторых — 6 (в 1585 г.), с размером жалованья и статусом как у камердинеров[562]. Их деятельность курировали дежурные гофмейстеры. Последние также руководили работой ответственных за состояние ковров и шпалер (tapissiers), художников (6 человек в 1585 г.), равно как gens de métier — работников т. н. механических профессий (10 человек в 1585 г.)[563]. Положение не расписывает их профессиональное назначение, но из иных источников нам известно, что речь идет о золотых дел мастере, столяре, мастере по починке каркасов для женского платья, каретных дел мастере, и др.[564]

Совет королевы (gens de conseil), как внутренняя структура ее двора, возник при Анне Бретонской (не позже 1499 г.), и, подобно разного рода советам при короле, выполнял функции внекуриального, публичного назначения, поскольку представлял ее юридические (статусные, имущественные, пр.) и финансовые интересы[565]. Он состоял из юристов и знатоков права, духовных и светских; в последнем случае, как правило, речь шла о членах Парижского и провинциальных парламентов. В совете также присутствовали финансисты — представители Счетной палаты дома королевы (Chambre des Comptes de la reine), и реже — члены административного и судебного аппарата; возглавлял совет королевы канцлер, всегда — лицо духовного звания. В 1560 г. совет Екатерины Медичи насчитывал 10 человек, а в 1583 г. уже 58[566].

Финансовые вопросы, в частности, приход и расход дома королевы, курировал особый член совета королевы, генеральный контролер (contrôleur général), отчитывающийся о результатах своей деятельности перед капитаном свиты и самой Екатериной, которая любила часто проверять счета своего двора. Впрочем, королева-мать явно не соизмеряла производимые ею траты с реальными возможностями бюджета своего двора и личными доходами. Ее долги к моменту смерти (1589), по разным сведениям, колебались от 450 до 800 тысяч т.л., для погашения которых Генриху IV и Маргарите де Валуа пришлось согласиться на продажу королевского имущества — трех королевских замков, в том числе знаменитого Шенонсо[567].

Огромное число королевских секретарей (9 человек в 1560 г., 33 — в 1579 г., 108 — в 1585 г.) и подручных клерков (6 человек) были наготове, чтобы писать письма королевы, которая, как уже подчеркивалось выше, оставила после себя самые содержательные, зачастую многостраничные, письма, инструкции, отчеты, реляции государственного и личного содержания[568]. Объем ее переписки — 5958 писем только опубликованных и известных, из которых на период царствования Карла IX пришлось 3030, и почти столько же на правление Генриха III. Эту переписку, беспрецедентную по объему для королевы Франции, можно сравнить только с объемом писем, оставшихся от Генриха III (примерно 6300) и Генриха IV (примерно 8000)[569].

Наконец, существовал также самостоятельный церковный двор королевы-матери, глава которого, Главный раздатчик милостыни ее дома, пребывал в ранге кардинала, подчиняясь лично королеве, и одновременно зависел от Главного раздатчика милостыни Франции. Церковный двор, как отмечалось, был реорганизован при Анне Бретонской в 1496 г., получив дальнейшее, прежде всего численное развитие при Екатерине Медичи. Первый раздатчик милостыни, подобно положению в доме короля, являлся теологом из Сорбонны, замещая Главного в случае его отсутствия при дворе. Под их началом находилось шесть ординарных альмонариев в 1560 г., и уже 32 — в 1585 г. Третья позиция, как и при церковном дворе короля, была закреплена за духовником королевы, в ранге епископа. При дворе также числились исповедник, священники (4 человека в 1576 г.), органист, певчие королевской часовни (7 человек), церковные служки (4 мальчика в 1576 г.)[570].

Любопытно отметить, что ни Главный, ни первый раздатчики милостыни не получали жалования, поскольку являлись прежде всего церковными иерархами, довольствуясь доходами со своих церковных бенефициев. Ординарным альмонариям, а это, главным образом аббаты и каноники, в свою очередь, полагалось по 5 т.л. ежегодно, т. е. символическое вознаграждение, по той же причине, что и руководителям церковного двора. А вот духовник и прочие постоянно пребывающие при дворе церковные служащие, без иных постоянных доходов, уже отмечались короной: размер жалованья колебался от 120 до 500 т.л.

Положение о доме королевы-матери не фиксирует каких-либо других служб, однако остается вопрос, каким образом была организована охрана ее персоны. Конечно, небольшой отряд ее дворян почетной свиты и капитан свиты постоянно находились при ней, но этого явно было недостаточно, чтобы обеспечить круглосуточную защиту королевы и ее служащих, а также обеспечить должный порядок при проведении публичных мероприятий. В связи с этим ценным является свидетельство Р. Кука: «Королева, мать короля, имеет в своем распоряжении постоянный отряд швейцарцев, которые ее сопровождают и охраняют ее приемную, а также — роту аркебузиров во главе с капитаном гвардии королевы-матери (capitaine de la garde de la reine mère), который командует как первыми, так и вторыми. Подобная же должность существует и в доме [царствующей] королевы… — то, чего не было у предыдущих королев [Франции]»[571]. Судя по всему, уже при Генрихе III был организован небольшой военный дом для обеих королев, в связи с нарастающими угрозами безопасности королевской семьи в разгар гражданских войн. До этого их охраняли соответствующие подразделения военного дома короля.

Мы не можем точно сказать, сколько именно человек служило в доме Екатерины Медичи ежегодно, поскольку, как видно из рассматриваемого Положения, оно не дает полную картину. С уверенностью можно утверждать, что речь идет не менее чем о 400 персонах в 1560 г., и 600 — в 1585 г., из которых треть составляли женщины[572]. На дежурной смене, соответственно, пребывала четвертая часть из них — т. е. примерно 100 человек в 1560 г. и 150 — в 1585 г. Однако на деле свита королевы была много больше, поскольку, подчеркнем вновь, члены дома королевы имели право находиться при дворе, даже не будучи на дежурстве. Даже с учетом того, что многие должности при дворе совмещались, о чем будет сказано ниже, постоянное окружение Екатерины измерялось несколькими сотнями человек ежедневно.

Название должностей дома королевы-матери показывает, что мужская составляющая ее дома в этом отношении была идентична номенклатуре в доме короля, причем, размер жалованья, установленный в отношении конкретной должности дома короля, полностью соответствовал аналогичной в доме королевы. Структура дома королевы с разделением на службу при королевских апартаментах, обслуживающие службы, духовную и военную составляющую совершенно повторяла структуру дома короля. Дамская составляющая, несмотря на свое отдельное функционирование и относительную малочисленность, являлась организационным ядром дома королевы и во многом определяла правила его функционирования. Именно с перечисления дамских служб начинается Положение о доме королевы, именно для обслуживания и жизнеобеспечения, почетного окружения дам двора организуются мужские службы королевы. Нельзя не заметить также увеличение численности всех без исключения — благородных и неблагородных, женских и мужских служб дома королевы, что также повторяло общую тенденцию роста французского двора. Несмотря на то, что двор королевы представлял примерно третью часть от численности большого двора и комплектовался менее знатными мужчинами, этого нельзя сказать о благородных дамах.

1.6 Персональное окружение Екатерины Медичи 

Дамы

Благородные дамы, подобно королеве, разделявшей прерогативы и полномочия своего коронованного супруга, также напрямую зависели от ранга и статуса, знатности своих мужей или отцов, а зачастую и матерей.

Именно мужская куриальная иерархия формировала соответствующую женскую. Начиная с Анны Бретонской, при дворе стали служить целые семьи, и, судя по повторяющимся родовым именам и титулам в штатных росписях XVI в., в течение не одного поколения. Мы уже цитировали слова Брантома, из которых становится ясным, что дворянин на куриальной службе просто не мог не представить при дворе свою жену и своих детей, поскольку он привозил их с собой, возвращаясь на многомесячную дежурную смену. Корона, надо полагать, сама поощряла семейную службу, теснейшим образом привязывая к себе дворянство, укрепляя институт двора, свою власть и свое величие. Однако при этом пользовалась правом выбора, создавая конкуренцию в борьбе за должности, а в условиях социальных катаклизмов второй половины XVI в. — манипулируя целыми родственными кланами. Несмотря на ежегодный пересмотр штатного расписания всех домов королевского двора в сторону увеличения, мест для всех желавших служить при дворе не хватало. Выбор придворных, особенно высокого происхождения, всегда был тесно связан с политическими обстоятельствами и желанием королей создать при дворе систему управляемого социального баланса. Окружение Екатерины Медичи в 1560-х — начале 1570-х гг. наглядно свидетельствует об этом.

Брантом в своем жизнеописании Екатерины Медичи, восхищаясь ее двором и прекрасными женщинами ее окружения, перечисляет ее дам и фрейлин, когда-либо состоявших на ее службе или пребывавших в ее свите, начиная с ее дочерей и принцесс крови, однако признается с сожалением, что не может вспомнить всех поименно. Тем не менее, приведенный им список придворных дам (более 170 имен!) совершенно не противоречит Положению ее двора, хотя не является полным; вместе с тем он содержит краткие, но важные замечания по характеристике положения при королеве отдельных дам: «родственница и доверенное лицо», ее «большая фаворитка/любимица», и т. д.[573]

Ключевой пост дамского двора Екатерины — гофмейстерины — занимали последовательно три герцогини и одна графиня. До 1560 г. таковой являлась старшая дочь Дианы де Пуатье, фаворитки Генриха II, Франсуаза де Брезе (Françoise de Brezé, duchesse de Bouillon) (1515–1577), жена маршала Франции Робера IV де Ла Марка, герцога Буйонского, принца Седана. В 1556 г., после смерти мужа, она часто пребывала в своем княжестве Седанском, а в 1560 г. Екатерина заставила ее отказаться от должности в пользу герцогини де Монпансье и запретила появляться при дворе[574].

Судя по списку дам свиты королевы, еще раньше, в 1559 г., сразу после смерти короля, из дома Екатерины были изгнаны (с принудительным отказом от должности) сама Диана де Пуатье (ум. 1566), занимавшая вторую строчку почетного списка (сразу после герцогини де Монморанси, Мадлены Савойской, иностранной принцессы), а также ее младшая дочь Луиза де Брезе, герцогиня Омальская (1521–1577), член клана герцогов Гизов. Королева-мать, уничтожая все следы влияния своей соперницы Дианы де Пуатье, пользуясь регентскими полномочиями, убрала из своего дома даже свекровь своей гофмейстерины, Гильметту Саарбрюккенскую (фр. Guillemette de Sarrebruck) (1490–1571), служившую при французском дворе еще фрейлиной Анны Бретонской, равно как дочь гофмейстерины, м-ль Антуанетту де Ла Марк (Antoinette de La Marck) (1542–1591), соответственно, внучку Дианы де Пуатье, будущую герцогиню де Монморанси, числившуюся среди autres dames[575]. Все пять дам — Диана, две ее дочери и внучка, равно как ее сватья, были вынуждены отказаться от своих должностей в силу личного и политического решения королевы-матери. Четверо из них никогда более не появлялись в ее доме; в какой-то момент, в штате 1567 г. снова мелькнет имя Антуанетты, как жены маршала Дамвиля (с 1579 г. герцога де Монморанси), но также быстро исчезнет из списков[576].

Екатерина Медичи, расправившись сначала с Дианой де Пуатье, и немного позже, после смерти Франциска II, удалив от двора ее союзников и прежних правителей, герцогов Гизов, в 1560/1561 гг., приблизила к трону Бурбонов, сделав своими гофмейстеринами жен принцев крови: сначала таковой стала одна из дам почетной свиты королевы-матери, племянница Франциска I, Жаклин де Лонгви, герцогиня де Монпансье (Jacqueline de Longwy, duchesse de Montpensier), жена Людовика III де Бурбона, герцога де Монпансье, представителя младшей ветви этого дома[577]; после ее неожиданной смерти в 1561 г., это место досталось другой даме свиты, соответственно, супруге иного принца крови, Шарля де Бурбона, принца де Ла Рош-сюр-Йон, Филиппе де Монтеспедон (Philippe de Montespedon, princesse de La Roche-sur-Yon) (ум. 1577), обладавшей при дворе большим моральным авторитетом[578]. Наконец, последней гофмейстериной королевы была назначена иная родственница королевской семьи, также прежде числившаяся среди дам свиты — итальянка Альфонсина Строцци (фр. Alphonsine Strozzi), графиня де Фиеск (Fiesque), приходившаяся двоюродной племянницей Екатерине, дочерью ее кузины Магдалены Медичи. Ее мужем был граф Сципион де Фиеск, капитан почетной свиты Луизы Лотарингской, супруги Генриха III[579].

Таким образом, все четыре дамы являлись родственницами королевской семьи (Диана де Пуатье приходилась троюродной сестрой Екатерине Медичи по линии Ла Тур д'Овернь), причем, две из них являлись женами принцев крови, одна — иностранного принца с суверенными правами. Только граф де Фиеск, итальянец без политических претензий и суверенных прав, занимал высокую придворную должность; остальных принцев корона использовала главным образом как военных капитанов и губернаторов областей. Политическая ангажированность поста гофмейстерины вместе с тем была тесно связана с должностной позицией дам свиты королевы-матери.

В основном таковыми являлись также герцогини, супруги принцев крови, иностранных принцев, высших должностных функционеров государства. Во многом королева была вынуждена их держать в своей свите, несмотря на личные предпочтения, поскольку речь шла о соблюдении политического баланса сил при дворе, гарантии союза короны с высшим дворянством, наконец, самом почетном окружении. У этих дам, в отличие от всех остальных, не было прямых обязанностей, кроме представительского сопровождения своей госпожи во время куриальных и общегосударственных церемоний[580]. Взяв на себя функции регентства и присвоив право распоряжаться своим двором, без оглядки на десятилетнего короля Карла IX, Екатерина Медичи, судя по Положению ее дома, также заставила удалиться от двора дам — родственниц Гизов, отстраненных от управления, что было логично, поскольку мужчины из дома Гиз-Лотарингских также покинули двор, хотя и не отказались от своих куриальных должностей, две из которых были коронными и несменяемыми. Так, своего места (но не должности) в свите лишилась Антуанетта де Бурбон, вдовствующая герцогиня де Гиз, несмотря на то, что являлась бабушкой королевы Франции и Шотландии Марии Стюарт, а также уже упоминавшаяся герцогиня Омальская, Луиза де Брезе (лишившаяся именно должности). Супруга герцога Франсуа де Гиза, Анна д'Эсте (Anne d'Este) (1531–1607), внучка Людовика XII, также была отстранена от придворных обязанностей, но в силу своего высокого происхождения (являясь дочерью Рене Французской и сестрой царствующего герцога Феррарского) получила предписание только покинуть двор. Мы увидим ее вновь при дворе на той же должности в 1568 г., уже в статусе герцогини Немурской[581]. Екатерина Медичи никогда не сжигала за собой мосты, и, удаляя на время влиятельную герцогиню, не прерывала с ней переписки, используя ее как посредницу для отношений с Гизами[582].

Положение дома королевы показывает, что в 1560-е гг. Екатерина Медичи оставила при себе всех дам, так или иначе связанных родством с королевской семьей и домом Бурбонов, или чьи мужья доказали свою лояльность правительству регентши. Среди прочих — Мадлена Савойская (Madeleine de Savoie, duchesse de Montmorency) (1510–1586), двоюродная сестра Франциска I, супруга коннетабля и герцога де Монморанси, бравшая на себя функции гофмейстерины в случае отсутствия таковой на службе и в итоге ставшая в 1570-х гг. гофмейстериной Елизаветы Австрийской, супруги Карла IX, как самая знатная на тот момент дама свиты[583].

Далее в иерархии дам значились: Диана Французская (1538–1619), герцогиня де Кастро и позже — герцогиня де Монморанси (с 1567), незаконная дочь Генриха II. Она всю жизнь провела при дворе и прославилась своим умением добиваться успеха на безнадежных переговорах; во многом благодаря ее усилиям в конце Религиозных войн помирятся Генрих III и Генрих Наваррский[584]; Жанна Бретонская, потомок герцогов Бретани из рода Капетингов, вдова виконта де Бросса, Рене де Лаваля-Монморанси (Brosse/Laval-Montmorency) и сестра герцога Жана д'Этампа, губернатора Бретани (одного из самых эффективных военных администраторов Франции и мужа знаменитой фаворитки Франциска I герцогини д'Этамп)[585]; Анна де Бурбон, герцогиня Неверская (Nevers) (1540–1572), дочь гофмейтерины королевы-матери, герцогини де Монпансье; сестры мужа последней, — герцогиня Неверская, Генриетта Клевская (Henriette de Clèves-Nevers) (1542–1601), крестница Генриха II, названная в его честь, близкая подруга Маргариты де Валуа и активная участница Религиозных войн, вышедшая позднее замуж за итальянского принца Людовико Гонзага; и Екатерина Клевская, принцесса де Порсиан (Porcien) (1548–1633), во втором браке жена герцога Генриха де Гиза, претендента на трон в 1580-х гг.[586]; Франсуаза де Лонгвиль-Орлеанская (Françoise de Longueville-Orléans, princesse de Condé) (1549–1601), сестра принца крови Леонора де Лонгвиля, принцесса де Конде, жена иного принца крови, знаменитого лидера французских протестантов Луи де Бурбон-Конде, брата короля Наваррского Антуана де Бурбона: во время событий Варфоломеевской ночи вместе с детьми она вернулась в католичество[587]; Антуанетта де Ла Тур де Ландри (La Tour de Landry) (ум. 1585), супруга Главного шталмейстера двора герцога де Роанне (Руанне), Клода де Гуффье (Gouffier/Roannais)[588].

Очевидно, что статус этих герцогинь и принцесс зависел главным образом от ранга и статуса их мужей вкупе с их собственным высоким происхождением, и приведенное поочередное расположение дам свидетельствует о том, что при дворе иерархия мужская прямо диктовала устройство женской. Аналогичным образом была выстроена иерархия иных дам свиты королевы, принадлежащих, судя по именам, к родовитому и титулованному дворянству, но уступающих дамам свиты как минимум, по титулу. Так, среди них уже нет герцогинь, за единственным исключением подруги королевы, герцогини д'Юзес, Луизы де Клермон, графини де Тоннер (Louise de Clermont, comtesse de Tonnerre, duchesse d'Uzès) (1504–1596), чей муж Антуан де Крюссоль (Crussol) получил свой титул в 1566 г. после назначения капитаном почетной свиты королевы-матери[589]. Среди autres dames также числилась ее сестра Анна де Клермон и племянница, Диана де Клермон[590].

Супруги других капитанов почетной свиты королевы также присутствовали в списке иных свитских дам: во-первых, Шарлотта де Вьенн, баронесса де Кюртон (Charlotte de Vienne, baronne de Curton) (1513-после 1570), гувернантка королевских детей, жена Жоашена де Шабанна (Joachim de Chabannes), барона де Кюртона, о которой в своих мемуарах с удовольствием вспоминала Маргарита де Валуа[591]; ее многочисленное потомство от обоих браков было хорошо пристроено при дворе (например, ее младшая дочь, Жильберта де Шабанн, была фрейлиной королевы-матери, а затем дамой свиты королевы Маргариты)[592].

Чуть позже в свите Екатерины Медичи появилась Габриэль де Рошешуар, мадам де Лансак (Gabrielle de Rochechouart, madame de Lansac) (1530 — после 1590), супруга капитана почетной свиты королевы-матери Луи де Сен-Желе (Saint-Gelais), сеньора де Лансака, сменившего герцога д'Юзеса на этом посту после его смерти в 1573 г.[593]

Ввиду многочисленности этой группы дам, в основном замужних, приведем лишь несколько имен, в порядке иерархии Положения: Мадлена Бретонская, родственница герцога д'Этампа и свитской дамы Жанны Бретонской, в браке — мадам д'Андуэн (Andoins); итальянская принцесса Фульвия Пико делла Мирандола (фр. Pic de La Mirandole), графиня де Рандан (Randan) (1533–1607), будущая гофмейстерина Луизы Лотарингской, супруги Генриха III, сменившая на этой должности свою умершую сестру Сильвию, графиню де Ларошфуко; родственница герцогини д'Юзес, Клод-Катрин де Клермон, баронесса де Рец (Claude-Catherine de Clermont, baronne de Retz) (при Генрихе III, герцогиня) (1543–1603), также подруга королевы-матери и жена маршала Альбера де Гонди (Albert de Gondi), барона де Реца, капитана сотни ординарных дворян дома короля, конфидента Екатерины и ее соотечественника, одного из главных организаторов и вдохновителей Варфоломеевской ночи[594]. Мать последнего персонажа, Мари-Катрин де Пьервив (Pierrevive), пребывала в свите иных дам королевы с 1540-х гг.[595].

В списке встречаются также члены королевского дома Шотландии: какое-то время в свите также находилась Джанет Стюарт, незаконная дочь Иакова IV (под именем Jehanne Stuart, bastarde d'Ecosse) (ум. 1562), родившая в 1551 г. сына от Генриха II (сразу узаконенного и известного как герцог Ангулемский)[596], и Леонор Стюарт, незаконная дочь Джона Стюарта, герцога Олбани, жена Жана де Лопиталя, графа де Шуази (L'Hôpital/Choisy), камергера короля, гувернантка младшего сына королевы-матери, герцога Анжуйского[597].

Конечно, среди иных дам преобладали француженки: Положение и список Брантома однозначно говорят о том, что корона отдавала предпочтение именно французским фамилиям. Помимо названных женщин, мы встречаем, например, имена Клод Гуффье, графини де Шарни (Gouffier/Charny), сестры Главного шталмейстера герцога де Роанне; Шарлотты Пикар д'Эскето (Picard d'Esquetot), жены маршала де Бриссака, а также имена жен и сестер канцлеров и государственных секретарей Франции 1560-х гг. — Лопиталей, Роберте и Бошетелей (Robertet/Bochetel). Так, Мария Морен (Morin), жена канцлера Франции Мишеля де Лопиталя, после его назначения в 1560 г., заняла место Антуанетты де Серизе (Serisey), вдовы канцлера Оливье[598].

Фрейлины

Положение при дворе фрейлин, незамужних девушек, зависело не только от фавора их госпожи, но также от положения и влияния их отцов и матерей. Традиция выбирать фрейлин из родовитых или влиятельных семей Франции, пусть не высшего ранга, судя по именам Положения, закрепилась в доме Екатерины. Вслед за британской исследовательницей Уной Макилвенна, предпринявшей недавно попытку изучения дамского двора Екатерины и сделавшей акцент на биографии тех из дам, кто так или иначе оставил след в политической истории[599], рассмотрим отдельных персонажей среди фрейлин королевы 1550–1560-х гг., чтобы продемонстрировать характерные родственные связи членов французского двора.

Девушки/девочки 11–15 лет, попадая в дом королевы-матери, пребывали в статусе фрейлин вплоть до своего замужества, чтобы затем продолжить службу в качестве свитской дамы отряда autres dames, или же, в случае отсутствия места, поступить на службу к царствующей королеве Франции или в дома сестер (теток) короля. Среди прочих, в Положении упоминаются, например, Жанна д'Эскубло, м-ль де Сурди (Escoubleau de Sourdis), дочь Жана д'Эскубло, гардеробмейстера Франциска I, с 1564 г. — жена Луи де Гокура, сеньора де Клюи (Gaucourt/Cluis), камергера герцога Алансонского (Анжуйского), младшего сына Екатерины; Жанна де Сепо, м-ль де Вьевиль (Scepeaux de Vielleville), дочь маршала Франсуа де Сепо де Вьевиля, знаменитого военачальника, дипломата и королевского советника, вышедшая замуж (1555) за главного сенешаля Лотарингии (Olric Du Châtelet, Seigneur de Deuilly) и перешедшая на службу к дочери Екатерины, Клод де Валуа, герцогине Лотарингской в середине 1560-х гг.[600]; Жанна Оливье (Jeanne Olivier), дочь канцлера Франции Франсуа Оливье, позже — жена Антуана де Монши (1560), сеньора де Сенарпона (Monchi-Senarpont), королевского камер-юнкера; Маргарита де Бертран (Bertrand)), дочь Жана де Бертрана, хранителя печатей Франции и канцлера самой Екатерины, ставшая женой (1555) Жермена-Гастона де Фуа-Кандаля, маркиза де Транса (Foix-Candale, marquis de Trans), королевского советника в Частном (Privé) совете и известного военного капитана в Гиени[601].

Как видно, все перечисленные девушки принадлежали к разным социальным группам второго сословия, поскольку две из них представляли родовитое дворянство, дворянство шпаги, две — дворянство мантии. Положение их отцов на куриальной службе — придворный, королевский советник/военный капитан и два высших магистрата — и их политическая лояльность обеспечили им почетное место при королеве-матери, позволив в дальнейшем успешно выйти замуж; причем, три из них сохранили куриальную службу как дамы свиты членов королевской семьи, в том числе потому, что их мужья обладали придворными постами.

Стремление найти брачную партию среди дворян/дворянок, прежде всего имеющих придворную службу или как минимум вхожих ко двору, было характерно и для женщин, и для мужчин. Предыдущие и последующие примеры карьер иных фрейлин также свидетельствуют о том, что родители использовали возможности для устройства своих детей в дома членов королевской семьи, рассматривая куриальные места как семейную собственность, ренту, передаваемую по наследству. Брачные партии при дворе были вполне обыденны, поскольку объединение финансовых, функциональных и прочих возможностей нескольких семей позволяло действовать кланово и заставляло королей считаться с их интересами. Богатые и влиятельные выходцы из третьего сословия, будучи высокими чинами в королевской администрации, парламенте, в армии или при дворе, активно обзаводились женами из родовитых, зачастую бедных семей, и, соответственно, повышали статус своих детей. С другой стороны, богатые придворные наследницы обращались к помощи и покровительству членов королевской семьи, которые специально давали разрешение на их браки, особенно если речь шла о фрейлинах[602].

О трех скандально известных фрейлинах Екатерины Медичи 1560-х гг. написано достаточно много, хотя по большей части в художественной литературе. Мы же подчеркнем их семейные связи, оставшиеся вне внимания историков, чтобы подтвердить наше предположение, что весь дом королевы-матери в родственном отношении был тесно и намеренно связан с дворами предыдущих монархов, равно как иными домами, составляющими двор.

Прежде всего, речь идет о м-ль де Лимей (Limeuil), Изабель (в Положении — Изабо: Ysabeau) де Ла Тур (Isabelle de La Tour) (1531–1609), которая была взята в дом Екатерины в 1550-е гг. как ее бедная родственница, дочь провинциального барона де Лимея, кузена королевы в четвертой степени (по линии Ла Тур д'Овернь). Однако со стороны бабушки, Антуанетты де Понс (Pons), свитской дамы Анны Бретонской, и ее брата, Франсуа де Понса, камергера Людовика XII, традиции придворной службы были в наличии[603]. В 1564 г. м-ль де Лимей произвела скандал при дворе рождением незаконного ребенка от принца де Конде, одного из лидеров протестантов, которого она обхаживала по настоянию Екатерины Медичи[604]. Королева-мать смогла скрыть детали происшествия, которые неизвестны и по сей день, и в дальнейшем не бросила свою родственницу, выдав ее замуж (1567) за придворного финансиста и кредитора, флорентийца Сципиона Сардини (Sardini), которого спешно возвели во дворянство и даровали титул виконта де Бюзанси (Buzancy), наряду с должностью в доме Екатерины: он стал хранителем ее печатей[605]. Тем самым, виконтесса де Бюзанси лишилась должности, будучи скомпрометированной, но не права нахождения при дворе.

Похожая история была связана с другой фрейлиной дома Екатерины, Луизой де Ла Беродьер дю Руэ (La Béraudière du Rouhet) (1530 — после 1590), которая, в свою очередь, при содействии королевы стала возлюбленной брата принца де Конде, короля Наваррского Антуана де Бурбона, и, как считают, смогла убедить его вернуться в католическую веру и помириться с двором. Она также имела от него незаконного ребенка (1554), который был признан отцом и стал впоследствии архиепископом Руанским. Эта дама являлась дочерью королевского хлебодара Рене де Ла Беродьера, сеньора де Лиль-Журден (L'Isle-Jourdain), и была замужем (1562) сначала за Луи де Мадайаном, бароном д'Эстиссаком (Madaillan/Estissac), генеральным наместником Пуату и также королевским хлебодаром; а во втором браке (1573) — за Робером де Комбо, сеньором д'Арси-сюр-Об (Combault d'Arcis-sur-Aube), гофмейстером и приближенным Генриха III, т. е. сделала блестящие партии. Несмотря на свою репутацию, в 1575 г. мадам д'Арси-сюр-Об была назначена хранительницей гардероба и драгоценностей королевы Луизы Лотарингской, видимо, не без влияния ее супруга и благожелательного отношения к ней со стороны короля и его матери[606].

Определенное исключение представляла собой биография Рене де Рье, называемой при дворе «прекрасная Шатонеф» (Брантом) (Renée de Rieux de Châteauneuf) (р. 1550), фаворитки Генриха III, дочери знатного бретонского дворянина Жана де Рье, сеньора де Шатонефа[607]. Ее имя появилось в штатном расписании в середине 1560-х гг.[608] Несмотря на то, что ее отец не имел придворной должности, поскольку рассчитывал на церковную карьеру, ее родной дядя Клод I, сеньор де Рье, маршал Франции, являлся одним из капитанов свиты Франциска I, разделившим с королем мадридское пленение (1525/26). Благодаря королевскому фавору, он женился на принцессе крови Сюзанне де Бурбон, дочери гофмейстерины Екатерины Медичи герцогини де Монпансье[609]. Видимо, благодаря этой родственной связи девушка попала в число фрейлин королевы-матери.

Будучи богатой наследницей, она прославилась тем, что одевалась подобно царствующей королеве Луизе Лотарингской, о чем нам рассказывает Брантом, продолжая получать покровительство и знаки внимания от короля[610]. В 1575 г., с разрешения королевской семьи, она вышла замуж за капитана королевских галер, итальянского (видимо, флорентийского) сеньора Антинотти (Antinotti), став одной из autres dames, но в 1577 г. из ревности смертельно ранила мужа в Лувре[611]. Генрих III спас ее от судебного преследования, но придворная карьера прекрасной Шатонеф закончилась: ей было предписано навсегда покинуть двор. Ее имя еще раз мелькнуло на фоне другого резонансного происшествия, когда ее второй супруг, также итальянец-флорентиец и также капитан королевских галер, Филипп Альтовити, барон де Кастеллан (Altoviti/Castellane), с которым они жили в Марселе, смертельно ранил герцога Ангулемского, сводного брата короля, и сам погиб во время ссоры (1586)[612].

Во всех словарях и справочниках дата ее смерти значится как неизвестная, поскольку о ней более нет упоминаний в источниках. Однако в одном из частных собраний в Ажене (Франция) в 2016 г. нашлись два документа (судебные требования к баронессе де Кастеллан по имущественным делам), свидетельствующие о том, что как минимум в 1607 г. Рене де Рье еще была жива, владея своим домом в Марселе, с видом на море, «с тремя садами, двумя нижними дворами, двумя складскими помещениями, конюшней, и винным погребом»[613]. Ее двое детей сделали вполне успешные карьеры: сын стал губернатором стратегической крепости Бель-Иль в Бретани, дочь — женой маркиза де Бомон[614].

В своих «Галантных дамах» Брантом, известный дамский угодник и апологет французского двора, не зря признавался: «Итак, двор наш пользуется эдакой сомнительной репутацией, и сложилась она не сегодня: издавна считается, что парижские придворные, да и все прочие дамы не слишком строго пекутся о своей нравственности, в отличие от провинциалок, которые смирно сидят у себя по домам»[615].

* * *

Таким образом, ни одна из дам и фрейлин не попала в дом Екатерины Медичи случайно. Налицо семейный протекционизм вкупе с фавором коронованных персон, политической и финансовой необходимостью, как в случае с иностранцами, шотландцами и итальянцами. Практически все рассмотренные дамы и девушки являлись потомственными придворными и занимали место при королеве в соответствии с положением их семей. Очевидно, что именно в XVI столетии начало складываться «общество двора» — термин, применяемый ко двору следующего столетия, но, тем не менее, вполне удобный для обозначения процессов, происходивших при дворе последних Валуа. Женская составляющая двора, общество «галантных дам», по выражению Брантома, с ее четкой иерархией должностей и рангов, сложным отбором претендентов на вакантные места при королеве, стала системным элементом всей куриальной конструкции, чего не было в предыдущих столетиях. Политические посты гофмейстерины и дам свиты, зарезервированные для герцогинь и принцесс — носительниц наивысшего титулярного достоинства, с менявшимися лицами от царствования к царствованию, зависели напрямую от социально-политического (а также и религиозного) расклада при дворе и носили представительский и церемониальный характер. Они сочетались с нижестоящими служилыми должностями, наделенными почетными, и при этом конкретными обязанностями, связанными с организацией повседневной жизни королевы, — иных дам свиты, наставниц и фрейлин. Наконец, обслуживающий персонал дамского двора, — женщины, выполнявшие черновую работу, также могли быть рекрутированы ко двору только с согласия гофмейстерины и при личном знакомстве с каждой из кандидаток.

Еще одной важной чертой этого дамского двора было совмещение должностей, аналогичное в мужских подразделениях двора. Если мы посмотрим на Положение дома Марии Стюарт за 1560 г., то увидим, что практически все свитские дамы Екатерины Медичи также числились в доме ее невестки[616]. Не могли совмещать должности только фрейлины и их наставницы. Дамы приступали к своим обязанностям в доме царствующей королевы или дочерей Франции, когда заканчивалась дежурная смена при королеве-матери. Происходил своего рода обмен дамами в женских домах, которые, благодаря нескольким постам, могли большую часть времени года находиться при дворе, как и их мужья, отцы и прочие родственники, получать жалованье и дары, столоваться и участвовать в политических делах. Ситуация не изменится и в последующее время. Тем самым горизонтальные и вертикальные связи двора, нацеленные на укрепление куриального института, становились цементирующей основой и социальной поддержкой французской короны.

Мужчины

Мужская составляющая дома Екатерины Медичи была тесно связана с дамским двором и остальными домами, хотя и не вошла в историю такими же знаменитыми именами, как женские. Никола Ле Ру, изучавший ближайшее мужское окружение Екатерины Медичи, сделал акцент на биографиях и карьере капитанов почетной свиты королевы-матери, а также на мужчинах-итальянцах, которые благодаря ее протекции попали в дом короля и ко двору, в частности, Альбера де Гонди, герцога де Реца[617]. Между тем, стоит также взглянуть на должностную и родственную преемственность этих капитанов, а также назвать иных, второстепенных мужских персонажей ее окружения, чтобы представить полноценную картину ее дома и показать степень его интеграции в остальной двор.

Не принимая во внимание маршала де Сент-Андре, отставленного еще в начале царствования Генриха II (поскольку нас интересует двор королевы более позднего времени), трое уже названных мужчин, чьи жены также состояли в штате королевы-матери, поочередно занимали самый почетный пост в ее доме (1550–1589). С 1550 по 1560 г. капитаном почетной свиты, вплоть до своей кончины, являлся Жоашен де Шабанн, барон де Кюртон, камер-юнкер Франциска I, военный капитан. Он был уже потомственным придворным, поскольку его отец, Жан де Шабанн, занимал должность камергера при Людовике XII, а среди его предков числился Жак де Шабанн, Главный распорядитель двора при Карле VII. К тому же семья Шабаннов приходилась родственниками Екатерине Медичи и заодно (что было немаловажно в 1550-е гг.) — Диане де Пуатье, поскольку бабкой Жоашена была представительница семьи Ла Тур д'Овернь[618].

В 1560 г. его сменил Антуан де Крюссоль, барон, а с 1565 г. герцог д'Юзес, единственный, кто приобрел высшее достоинство среди капитанов свиты, благодаря особенной протекции королевы-матери. Надо полагать, сделано это было с целью поднять статус мужского окружения, равно как авторитет дома Екатерины Медичи, единственной королевы в 1560-х гг., и регентши Франции, — страны, погруженной в гражданские войны. Правда, это решение королевы было беспрецедентным, поскольку барон д'Юзес и его жена — подруга королевы и гувернантка Карла IX, были протестантами (до 1572 г.); Екатерина их использовала как посредников при общении с гугенотскими лидерами и капитанами. Герцог также не случайно попал в дом королевы, начав свою карьеру как ординарный камер-юнкер Генриха II, будучи также потомственным придворным: его отец, Шарль де Крюссоль, и дед, Жак де Крюссоль, бароны д'Юзес, поочередно являлись Первым и Главными хлебодарами двора, а мать — Жанна де Женуайак, являлась дочерью Главного шталмейстера Франции (см. гл. I)[619].

После смерти герцога д'Юзеса, в 1573 г. дом Екатерины Медичи возглавил другой ее приближенный и конфидент, Луи де Сен-Желе, сеньор де Лансак, потомок знаменитого феодального рода Лузиньянов, известный также как посол и дипломат, который исполнял свои обязанности вплоть до 1589 г., ненамного пережив свою госпожу. Его появление при дворе, как и в предыдущих случаях, случилось по причине куриальной службы его отца, Александра де Сен-Желе, посла при католических королях и королевского советника в 1500-х гг., а также его матери — Жакетт де Лансак, свитской дамы Луизы Савойской[620]. Выполняя различные поручения королевы-матери, Лансак участвовал в работе Тридентского собора, вел переговоры с Католической лигой, к которой в итоге примкнул в 1585 г., и гугенотами[621]. По рекомендации Екатерины, Генрих III утвердил его в качестве капитана сотни дворян своего дома, — поста, оставшегося вакантным после смерти д'Юзеса, а также посвятил в кавалеры Ордена Св. Духа[622].

Все трое мужчин, таким образом, принадлежали к известным дворянским фамилиям Франции, не уступая друг другу в степени знатности. Их жены пребывали в штате Екатерины Медичи в отряде свитских дам, а дети (в случае герцога д'Юзеса, племянники) продолжили служить при дворе Генриха III, и позднее, при дворе Бурбонов. Именно родственные связи и многолетняя традиция куриальной службы их семей, вместе с фавором монархов позволила им сделать придворную карьеру, укрепив материальное благополучие и статусные позиции. Совмещение постов в доме королевы и доме короля позволяло им и их родственникам являться частью единого организационного и куриального пространства, что будет закреплено в Регламентах Генриха III.

Капитан почетной свиты дома королевы так или иначе был вовлечен во все политические коллизии, особенно в период религиозного конфликта и в условиях, когда дом королевы-матери был эпицентром принятия ключевых решений в государстве: по этой причине короли особенное значение придавали безусловной лояльности этой персоны. Герцогу д'Юзесу простили его обращение в протестантизм в период, когда еще были иллюзии о возможном сосуществовании обоих религий, но вынудили вернуться в католическое сообщество в 1572 г., вознаградив достоинством пэра. Его супругу, соответственно, согласно ее рангу герцогини, включили в штат дам Екатерины[623]. Однако, в дальнейшем, в условиях обострения политической борьбы, Генрих III пресекал все попытки любого возвышения дома своей матери, не допустив возведения в ранг герцога сеньора де Лансака, не утвердив нового кардинала в качестве главы ее церковного двора, оставив неизменной высшую должностную номенклатуру ее дома, которая отличалась от номенклатуры дома короля: носители главных постов именовались первыми, но не главными. При этом допускался штатный рост дома королевы, что служило консолидации придворного дворянства и формированию королевской клиентелы.

Первым гофмейстером дома Екатерины Медичи в течение многих лет являлся итальянец из Модены Жан-Батист Сегизо (Jean-Batiste de Seghiso/Seghizo), которому еще в 1547 г. она пожаловала небольшую сеньорию Буж (Bouges) в Берри, «в знак благодарности за верную службу, добрые и важные услуги, нам оказанные»[624]. Всего при дворе, по подсчетам французского историка Ж.-Ф. Дюбо, в 1560-е гг. служило 44 итальянских дворянина[625]. По-видимому, Сегизо поступил на службу еще в бытность ее дофиной, и сохранял свою должность вплоть до 1571 г., когда его сменил барон Антуан де Серлан (Serlan/Sarlan/Sarlant) (ум. 1586), прежде — ординарный гофмейстер ее дома и одновременно — ее Первый форшнейдер[626]. Серлан также был доверенным лицом и советником королевы, которому она поручала различные миссии и деликатные дела: так, например, в ноябре 1586 г. ему было приказано собрать и доставить ко двору все необходимые сведения о событиях, связанные с мятежом королевы Наваррской, Маргариты де Валуа, для принятия последующего решения королем. Именно ему адресовала свое прощальное (как ей казалось) письмо ко двору арестованная королева Маргарита, обвиняя свою мать и брата-короля во всех своих злоключениях[627]. О бароне де Серлане, чей замок до сих пор сохранился в Оверни, можно сказать лишь, что он происходил из старинного рода, и поступил на куриальную службу в 1535 г., сразу попав в дом дофины. Последнее, видимо, было связано с тем, что Екатерина Медичи являлась графиней Оверни (1524), и оказала протекцию одному из своих дворян, сделав его одновременно смотрителем вод и лесов этой провинции и заодно назначив губернатором Клермона, главного города области[628]. В 1568 г., для усиления своего влияния на окружение Карла IX, королева добилась для него места Первого гофмейстера дома короля, т. е. фактически ключевого куриального положения, поскольку герцог Генрих де Гиз, Главный распорядитель, пребывал при дворе только эпизодически. Только в 1577 г., под предлогом борьбы с совмещениями должностей при дворе, а на деле — с целью замены ставленников своей матери на персон своей клиентелы, Генрих III лишил этого места барона де Серлана, который вернулся к основным обязанностям в доме королевы-матери[629].

Службы хлебодара и виночерпия королевы возглавлялись в 1550 — начале 1560-х гг. братьями Куртене (Courtenay), Франсуа и Эдмом де Блено (Bléneau), прямыми потомками короля Людовика VI, но при этом не считавшимися принцами крови, по причине дальности родства с правящей семьей (таковыми корона признавала лишь потомков Людовика Святого). Семья Куртене, несмотря на то, что ее представители носили когда-то императорский титул в Константинополе, со временем превратилась в обычных родовитых дворян, подвизающихся на куриальной и военной службе[630]. Тем не менее, Валуа не забывали об их высоком происхождении: так, оба брата начали свою карьеру как пажи Людовика XII, прославились в битве при Мариньяно, затем продолжили службу в доме Элеоноры Австрийской в качестве хлебодаров, и завершили ее в доме Екатерины Медичи[631]. Франсуа де Куртене также являлся наставником (gouverneur) сыновей Генриха II. Известно также, что его сын Гаспар, участник Религиозных войн, тщетно пытался добиться от Генриха IV признания за своей семьей статуса принцев крови[632].

Первым шталмейстером в 1560–1580-х гг. являлся Пьер де Марконне, сеньор де Фрозес (Pierre de Marconnay/Frozés, в Положении значится как Froses), под началом которого служил также его старший (!) брат Шарль де Марконне, сеньор де Барблиньер (Barbelignière), а затем и племянник, тоже Шарль де Марконне[633]. В 1551 г. в списках дворян при королевской псарне мелькало имя сеньора де Марконне, lieutenant de venerie, возможно, одного из них же[634]. Судя по всему, фамилия принадлежала к мелкому дворянству области Пуату[635]. Известно также, что дочь Пьера, Мария-Диана де Марконне, была замужем за гофмейстером дома Луизы Лотарингской Пьером Гриньоном, сеньором де Пелиссоньером (Grignon/Pelissonnière)[636].

Вообще, судя по рядовым гофмейстерам, хлебодарам, виночерпиям, дворянам при столе королевы и шталмейстерам, эти места занимали представители среднего, но чаще мелкого дворянства, имена которых с трудом можно отыскать в отдельных справочниках по генеалогии и геральдике. В Положении дома королевы-матери многие вообще указаны без имен, а только как владельцы отдельных сеньорий. Практически никто из них, за редким исключением, не имел титула выше барона или экюйе; чаще всего они значатся просто как «сеньоры/seigneur/sieur». Надо полагать, их кандидатуры для утверждения предлагались капитану почетной свиты и королеве руководителями служб, с учетом разных обстоятельств, в том числе, наличия традиции куриальной службы в семье, репутации, просьб со стороны более высокопоставленных лиц, финансовых возможностей соискателя (необходимость уплаты взноса короне за право отправлять свои почетные обязанности). К этому добавлялась негласная купля-продажа должностей, которая постепенно охватывала двор последних Валуа. Чаще всего, ординарные дворяне разных служб совмещали две куриальные должности, как в доме королевы, так и в остальных домах двора, подобно благородным дамам, и служили в итоге по 6–8 месяцев при дворе. Один из итальянских посланников при французском дворе писал: «Все дворянство, когда не находится при дворе, где они пребывают в продолжение трех четвертей года, живет в деревнях», т. е. в своих замках и поместьях[637].

Среди прочих ординарных дворян дома Екатерины можно увидеть некоего сеньора (без указания имени) де Корде (Cordais), виночерпия, «племянника барона де Кюртона», капитана свиты; Жака д'Орадура (Oradour), форшнейдера, дворянина из Оверни и зятя гофмейстера Серлана; братьев Жильбера и Жана де Бофор, служащих при королевском столе, родственников баронессы де Кюртон, — т. е. представителей рядового звена двора, для которых куриальная служба и покровительство монарших и аристократических персон являлись способом существования, важным материальным подспорьем, а зачастую и единственным источником дохода[638]. Попытавшийся спрятаться от мира у себя в замке, Мишель де Монтень, «утомленный рабским пребыванием при дворе» и решивший «скрыться в объятиях муз, покровителей мудрости» (в 1571), очень быстро понял, что сеньориальных доходов не достаточно для обеспечения безбедной жизни его семьи и поддержания в порядке замкового хозяйства: спустя два года он вынужден был вновь просить должность у Карла IX, став ординарным камер-юнкером и активным участником куриальной жизни[639].

Как отмечалось выше, до 1560 г. личный совет Екатерины Медичи возглавлял кардинал Жан де Бертран (1482–1560), хранитель печатей Франции, которого позже сменил Мартен де Бон, епископ Дю Пюи-ан-Веле (Martin de Baune, évêque Du Puy-en-Velay), канцлер королевы-матери, типичный придворный епископ, никогда не бывавший в своем диоцезе, родственник известной куртизанки и свитской дамы Екатерины баронессы де Сов. В числе советников мы встречаем также Кристофа де Ту (Christophe de Thou), Первого председателя Парижского парламента, отца знаменитого историка Жака-Огюста де Ту; Барнабе Бриссона (Barnabé Brisson), также Председателя парламента, знаменитого юриста и автора Кодекса Генриха III, оставшегося роялистом и погибшего в 1591 г. от рук лигеров в Париже; наконец, имя Жана Дю Тийе (ум. 1570), Президента палаты счетов королевы, известного правоведа, идеолога абсолютизма и историка[640].

Интересно, что трое из многочисленных секретарей королевы, которые обслуживали и ее лично, и ее совет в 1560-е гг., стали государственными секретарями (по сути, министрами) Франции, которых всего было четверо. Это случилось почти одномоментно, и, надо полагать, при ее прямой протекции: так, Симон Физес, барон де Сов (Simon Fizes de Sauve), муж баронессы де Сов, занимал свой пост с 1570 по 1579 гг., курируя вопросы внутренней политики и военного ведомства; Пьер Брюлар де Жанлис (Pierre Brûlart de Genlis) вел иностранные дела и координировал переписку с послами Франции с 1569 по 1588 гг.; Клод Пинар, барон де Кремай и де Малин (Claude Pinart, baron de Cremailles et de Malines) в 1570–1588 гг. отвечал за финансовую политику государства[641].

Наконец, церковный двор Екатерины, как уже отмечалось, возглавлял вплоть до своей смерти в 1568 г. ее родственник-флорентиец, главный раздатчик милостыни Бернардо Сальвиати (фр. Bernard Salviati) (1508–1568), сын Джакобо Сальвиати и Лукреции Медичи, епископ Сен-Папуль (Saint-Papoul). В виду его частого отсутствия, его замещал Первый раздатчик Луи Ле Бутийе (Louis Le Bouteiller), доктор теологии, аббат Нотр-Дам дю Релек (Nôtre-Dame du Relec) в Бретани, о котором мало что известно[642]. Племянник кардинала, Франческо Сальвиати, командор Ордена Св. Лазаря Иерусалимского, в 1570-х гг. занимал должность Первого шталмейстера в доме Маргариты де Валуа[643].

* * *

Екатерина Медичи царствовала при своем дворе, который использовала как главное средство управления Францией, на какое-то время превратив его в центральную часть всего куриального института. По словам Брантома, «ее двор был таков, что когда она умерла, говорили вовсю, что двор никогда не станет прежним двором, потому что во Франции уже не будет такой королевы-матери»[644]. Воплощала ли она в своей деятельности «Град женский», как пишут некоторые авторы, мы можем только предполагать, хотя, бесспорно, вслед за Маргаритой Наваррской она была читательницей книг Кристины Пизанской[645]. Действительно, ее двор даже современниками больше воспринимался прежде всего как дамский двор, выстроенный иерархически, с престижными должностями и возможностью быть рядом с коронованной особой, приобщением к Величеству, богатству, власти, развлечениям. Вместе с тем он был неразрывно связан с мужской частью как дома королевы-матери, так и остальных составляющих большого двора, родственно и функционально, потому что позволял совмещать посты в разных горизонтальных подразделениях одного дома или разных домов, и также поощрял семейную, клановую службу. Невероятный рост двора Екатерины Медичи, более чем в полтора раза за тридцать лет, повлек за собой учреждение разнообразных служб, как уникальных дамских, так и мужских, повторяющих службы дома короля, а также увеличение числа придворных, как женщин, так и мужчин. Этот процесс свидетельствовал о важном политическом и функциональном значении, которое придавалось дому королевы, игравшему зачастую ключевую роль по выработке государственных решений. Именно в правление Екатерины интеграция дома королевы в остальной двор завершилась, что стало одной из характерных черт Ренессансного двора, когда мужчины уже не могли не считаться с дамским влиянием при дворе, были вынуждены принимать во внимание его возможности и пытались их использовать. Став активными акторами французской куриальной и государственной жизни, знатные женщины двора XVI в. навсегда вошли во французскую политику и систему публичной власти, изменив общество двора: более оно никогда не станет мужским. Даже реформатор двора Генрих III, попытавшийся нивелировать политическое влияние своей матери и ее двора, смог лишь совершенствовать куриальную систему, созданную до него, добившись, чтобы двор королевы-матери снова стал младшим.

Однако для всей этой массы служб, должностей и иерархий большого двора необходимо было найти универсальный механизм, позволявший дать ход всей куриальной системе, вдохновить тело Франции. Таковым стал повседневный церемониал французского двора, учрежденный королевскими регламентами. По инициативе Екатерины Медичи было предпринято несколько попыток куриальной и церемониальной реформы.

§ 2. Куриальная реформа и Регламенты двора в 1560 — начале 1570-х гг.

Французский историк Юбер Метивье в свое время совершенно справедливо отметил, что Екатерина Медичи была «одержима соблюдением этикета», привив это своему сыну Генриху III. Речь идет о куриальных реформах 1570–1580-х гг., продолживших начинания Франциска I[646]. Между тем на деле эти реформы начались раньше, в правление Карла IX, что мы попробуем доказать. Буквально с первых дней своего правления при десятилетнем короле королева-мать столкнулась с проблемами, которые тщетно пытались решить герцоги Гизы, правившие при Франциске II (1559–1560): религиозным брожением в стране, сопровождающимся пока эпизодическими, но при этом регулярными военными стычками католиков и протестантов, но самое главное — колоссальным дефицитом средств на государственные нужды, в том числе, нехваткой денег на содержание двора. Еще кардинал Лотарингский грозился повесить во дворе Амбуазского замка каждого, кто осмелится обратиться с прошением к королю о пенсии и финансовой помощи[647]. Королевский долг в целом составлял 43 млн. турских ливров, при годовом доходе около 13 млн. (1560)[648]. Принимая во внимание, что двор финансировался главным образом из косвенных налогов (aides) (примерно 2 млн. т.л. в 1576 г.), и при этом тратил средства, значительно превышающие возможности налоговой базы (3 800 000 т.л. в 1576 г.), нужно было срочно сокращать расходы[649].

Ж.-О. де Ту писал в своей «Истории моего времени»: «Следуя обещанию, которое канцлер [Франции Мишель де Лопиталь] дал [Генеральным] штатам [в декабре 1560 г.], были пересмотрены некоторые статьи расходов. Содержание служащих дома короля [в 1561 г.] было уменьшено на треть. Также уменьшили на треть все пенсионы, за исключением предназначенных для иностранцев»[650]. Эти меры не коснулись содержания дома самой Екатерины Медичи, ни количества занятых на службе лиц. Видимо, траты на двор были по-прежнему настолько велики, что Екатерина вскоре решила обратиться к испанскому опыту — образцовому двору испанских Габсбургов. 9 августа 1561 г. она писала французскому послу в Испании епископу Лиможскому, Франсуа де Лобеспину:

«Господин де Лимож, поскольку король мой сын еще пребывает в том возрасте, который не позволяет вести дела в полной мере, я пытаюсь всеми путями сократить его расходы с тем, чтобы вернуть платежеспособность. И поскольку мне известно, что испанский порядок более бережлив, чем наш, я желала бы во что бы то ни стало увидеть Положение о доме короля Испании, моего доброго сына, [а именно], сколько людей из числа живущих при дворе питается [за счет короля], сколько состоит на жаловании или ином вознаграждении.

Посему прошу Вас, господин де Лимож, приложить усилия, чтобы найти для меня это Положение, равно как Положение о доме моей дочери, королевы [Испании], ибо оба [Положения] мне весьма понадобятся… для моей цели. При возможности напишите мне также о порядке, который соблюдается при поездках [королей] по стране, а именно, кто их сопровождает из числа лиц на королевском содержании, каким образом происходит размещение служащих в местах остановок, как перевозится багаж. [Все это] прошу прислать при первой же оказии»[651].

Нам неизвестно, выполнил ли посол королевское поручение и отправил ли описание испанского двора, в 1560/61 гг. осевшего в Мадриде, — маленьком городе, не сравнимом с Парижем; наконец, насколько помогла эта информация куриальным мероприятиям королевы-матери[652]. Судя по ориентировочным подсчетам, испанский двор Филиппа II и Елизаветы Французской действительно в численном отношении уступал двору французскому (в доме короля служило 1500 чел.), и надо полагать, был более экономичен, хотя гораздо лучше упорядочен церемониально[653]. Во всяком случае, сократить французский двор королеве не удалось: во время Большого путешествия по Франции (Grand Tour) в январе 1564 — мае 1566 гг. королевский поезд достигал 18 000 человек[654]. Во имя экономии средств Екатерина ввела в практику задержку выплаты жалованья (которое обычно выплачивалось раз в квартал) как служащим двора, так и членам Парижского парламента (иногда на несколько месяцев), тем более что средства с косвенных налогов, да еще и в условиях религиозных волнений в стране, поступали в казну нерегулярно[655]. Освободившиеся деньги пускались в рост разными способами благодаря придворным финансистам[656].

Для организации церемониального пространства, способного вместить огромную массу людей, особенно в дни праздников, балов, процессий и шествий, а также в связи с появлением царствующей королевы Франции Елизаветы Австрийской, супруги Карла IX (1571), Луврский замок-дворец постоянно перестраивался и расширялся. Наконец, в 1564 г. началось строительство нового дворца — Тюильри — специально для Екатерины Медичи и ее двора, расположенного напротив Лувра и соединенного с ним галереей, с единым садово-парковым пространством, куда королева-мать переселилась в 1580-е гг.[657]. По причине нехватки средств, ни один из дворцов так и не был достроен в XVI в., однако Париж, особенно в зимние и осенние месяцы, стал постоянным пристанищем двора. По мнению К. цум Кольк, королева-мать сделала его городом-резиденцией двора во второй половине 1560-х гг., в том числе с целью экономии куриального бюджета и соображений безопасности, особенно после т. н. «сюрприза в Мо» 1567 г. — попытки захвата королевской семьи гугенотами[658].

2.1. Идеальный церемониал двора в представлении Екатерины Медичи

Среди писем Екатерины Медичи, адресованных королям, своим сыновьям, выделяется письмо, которое долгое время датировали 8 сентября 1563 г. и которое именно под этой датой вошло в публикацию бумаг королевы, под редакцией Эктора де Ла Феррьера[659]. По содержанию оно скорее напоминает пространную инструкцию, адресованную королю Франции, в которой подробно расписана организация повседневной церемониальной жизни двора времен Франциска I и Генриха II, с тем, чтобы новый король последовал рациональной и благородной традиции, установленной его предками. Вплоть до недавнего времени исследователи были убеждены, что письмо адресовано 13-летнему Карлу IX, только что вступившему в совершеннолетний возраст (27 июня) и формально принявшему бразды правления в свои руки[660]. Впервые оно было опубликовано с датой — 1563 г. — Жаном Ле Лабурером («советником и раздатчиком милостыни короля») в его «Дополнениях к Мемуарам мессира Мишеля де Кастельно» в 1731 г.[661]

Однако мы обратили внимание, что в начале этого письма есть строки, которые не могут относиться к Карлу IX: «Вам нравится хорошо налаженный и строгий порядок, и в то же время дисциплина, так как мы помним о беспорядках, которые имели место здесь во время малолетства короля, Вашего брата»[662]. Если речь идет о Франциске II, то он вступил на престол в 15 лет и уже считался взрослым. Особых беспорядков в начале его правления не было. Т. е. в письме явно имеется в виду малолетний Карл IX (1560–1563), начавший править уже во время Религиозных войн, и в таком случае реальным адресатом является Генрих III, младший из братьев-королей Валуа. Ж. Ле Лабурер ошибся в датировке, и вслед на ним, вплоть до сегодняшнего дня эта ошибка время от времени появляется в научных трудах[663]. К тому же, трудно представить, чтобы у 13-летнего короля-подростка была в тот момент какая-то стратегия проведения церемониальной реформы, в отличие от двадцатитрехлетнего Генриха III (1574), уже имевшего опыт государственных дел во Франции и Польше, и сразу же приступившего к куриальным реформам по восшествию на трон. Екатерина села за работу явно по просьбе самого короля, «чтобы помочь установить порядок во всем Вашем королевстве, поскольку, — обращается она к нему, — Вы желаете вернуться к положению прошлых времен, каковое было в правление монсеньоров королей, Вашего отца и деда»[664].

Скорее всего, по нашему предположению, письмо-инструкция была написана не в 1574 г., как полагает Р. Кнехт, поскольку в это время двор находился вне Парижа, на юге страны, и постоянно путешествовал; и не в 1576–1577 гг., как пишет Ф. Леферм-Фальгиер, когда возобновилась гражданская война и было не до куриальной реформы (к тому же Екатерина много ездила и вела миротворческие переговоры), а летом-осенью 1575 г. (поскольку зимой-весной были праздники в честь коронации и свадьбы Генриха III), в период замирения страны и появления условий для преобразований при дворе[665].

Екатерина не зря сравнила двор со всем королевством, считая, если будет наведен порядок при первом, то удастся справиться и со вторым, рассматривая двор именно как средство умиротворения Франции. Для нее золотым веком всегда было правление ее свекра и ее мужа, когда обновленный Ренессансный двор действительно был центром социального притяжения, диктовал моду, управлял королевством и покровительствовал литературе и искусствам[666].

Инструкции Екатерины Медичи представляют собой подробное описание прежних правил, принятых при дворе, которые касались двух взаимосвязанных вопросов: организации повседневного церемониала в королевском местопребывании, и соответствующих обязанностей почетного персонала. Ни один нормативный документ прежде не фиксировал и не регулировал внутрикуриальные церемонии, равно как королевские ордонансы прежних времен касались только служб, которые имели общегосударственное значение или от которых зависел весь двор (охотничьи ведомства, квартирмейстеры). Именно на основе этих рекомендаций королевы-матери, о чем пойдет речь ниже, Генриху III удалось законодательно формализовать сложившиеся традиционные ритуалы двора, превратив их в полноценный церемониал. Этот церемониал, как отмечалось выше, тесно сочетался с общегосударственным церемониалом, который уже имел нормативную основу в виде королевских Порядков шествий, процессий и прочих публичных мероприятий.

Екатерина Медичи начинает свои инструкции с церемонии утреннего пробуждения короля (lever): «Я хотела бы, чтобы был установлен час Вашего подъема утром, и, дабы удовлетворить Ваше дворянство, организуйте его, как это делал покойный король, Ваш отец. Ибо когда он одевал свою сорочку, вносили остальную одежду, а все принцы, сеньоры, капитаны, кавалеры орденов, камер-юнкеры, гофмейстеры, дворяне на смене входили [в спальню] и он беседовал с ними, видя, как им это приятно»[667]. Судя по всему, при Карле IX этот порядок сбился, отчасти потому, что король был юн, и центром двора, почета и принятия решений были апартаменты королевы-матери. Одежду короля приносили королевские камер-юнкеры, которые брали ее из рук гардеробмейстера: последнему, в свою очередь, ассистировали камердинеры-дворяне, а процесс одевания проходил с помощью самых знатных в иерархии лиц двора: сорочку имел право держать только Главный распорядитель двора, принцы крови, или иные коронные чины[668].

Элита двора, имевшая право доступа в королевскую спальню, в ожидании начала церемонии пробуждения, собиралась в отдельном, смежном со спальней помещении — передней (antichambre). Как показывает исследование куриального архитектурного пространства, предпринятое Моник Шатене, при Франциске I ее еще не было: королевские апартаменты (logis du roi) в замках Шамборе и Сен-Жермене состояли из помещения собственно спальни, к которой, с одной стороны, примыкали гардеробная комната и королевский кабинет (приватное пространство короля), а с другой — зала для приемов (salle), переходящая в галерею (публичное пространство)[669]. Именно в зале и галерее собирались родственники короля, десятки придворных, должностных лиц разных званий и рангов, иностранных послов, с тем, чтобы постараться принять участие в церемонии и попасть на глаза монарху. Это вызывало значительный беспорядок, который регулярно отмечали иностранцы при французском дворе, и который в итоге попытались исправить учреждением передней. К. цум Кольк высказывает предположение, что одним из инициаторов ее создания также была Екатерина Медичи, которая ориентировалась на итальянские дворы, где действительно уже существовали anticamera[670]. Во всяком случае, при строительстве Лувра в 1540-е гг. специально отвели помещение для передней, которая начала функционировать в 1551 г., а позже появилась и во дворце Тюильри, о чем писал Брантом: «Обыкновенно в приемной находились самые красивые и благородные девушки, с которыми она [королева-мать] каждый день беседовала, рассуждала и размышляла»[671].

Конечно, появление приемной было обусловлено желанием королей упорядочить куриальный церемониал, сделать персону монарха более недосягаемой, чем прежде, обозначив символическую границу, через которую нельзя переступать. Отныне придворные, желающие увидеть короля утром, делились как минимум на три группы, собиравшиеся в передней, приемной зале и галерее, в зависимости от знатности и места в общегосударственной, куриальной и дворянской иерархии.

Церемония утреннего подъема могла длиться не один час, в зависимости от обстоятельств, после чего, продолжает Екатерина, «король отправлялся заниматься делами, а все удалялись, кроме персон, служивших при спальне, и четырех секретарей»[672]. Речь идет о том, что камердинеры, под руководством дежурных камер-юнкеров, заправляли королевскую кровать, в то время как монарх отправлялся в свой кабинет работать с государственными секретарями, занимаясь выслушиванием депеш или обсуждением дел, «которые не могут быть решены без Вашего участия». Работа с бумагами могла занимать два часа, после чего нужно было оставить дела на потом, чтобы отправляться на мессу, которая обязательно начиналась в 10 утра, «как было заведено у королей, Вашего отца и деда». Причем во время шествия в церковь «Вас должны сопровождать все принцы и сеньоры, а не только лейб-гвардейцы»[673]. Мы знаем со слов английского посланника Эдмунда Боннера (Edmund Bonner), что в придворной церкви Франциска I окружали кардиналы, принцы крови и дамы (декабрь 1538 г.)[674].

Через час начинался обед, перед которым привратники (huissiers de table) в передней или зале расставляли столы и накрывали их скатертями, если только не было торжественного случая, когда король и двор обедали в большом парадном помещении. Когда монарх требовал принести основные блюда, то их лично вносили гофмейстер и хлебодар в сопровождении пажей и дворян при королевском столе, поскольку «таковая подача блюд является самой надежной и наиболее почетной». Говоря о «надежности» (sûr), Екатерина имела в виду то, что нужно было исключить любую возможность попадания пищи, предназначенной для короля, в руки третьих лиц; сама же сакральная процедура королевской трапезы должна осуществляться, по ее мнению, только благородными служащими, но никак не «кухонными слугами»[675]. Перед королевской трапезой гофмейстер и виночерпий всегда пробовали блюда и вино, а дежурный форшнейдер подносил столовые приборы — ложки и ножи.

Знаменитый флорентийский скульптор на службе у Франциска I, Бенвенуто Челлини, повествует в своей «Жизни», что во время королевского обеда вместе с королем трапезничали высшие светские и церковные иерархи — король Наваррский, кардиналы Лотарингский и Феррарский, а сам Франциск I желал, чтобы посуда королевского стола была превосходнее всех остальных: «Когда я явился, король был еще за вторым блюдом; как только я подошел к Его Величеству, он начал со мной беседовать, говоря, что раз у него имеются такой красивый таз, и такой красивый кувшин моей руки [для утреннего умывания], в придачу к этим вещам ему требуется красивая солонка, и что он хочет, чтобы я сделал к ней рисунок»[676]. Как известно, всемирно известная золотая солонка «Сальера» была изготовлена мастером в 1543 г. и позже подарена Карлом IX дяде своей супруги Елизаветы Австрийской во время свадебных торжеств, в итоге оказавшись в Вене[677].

Время проведения обеда, видимо, при Франциске и Генрихе II не было строго регламентировано, и Екатерина не упоминает об этом. Позднее Генрих III отведет два часа на дневную трапезу, назначив ее начало на полдень. Особое значение королева придавала королевским аудиенциям и прочим публичным мероприятиям, когда монарх непосредственно общался со своим окружением, в том числе с теми, кто не был допущен к королевскому столу. При Франциске I аудиенции проходили ежедневно[678], а при Генрихе II, видимо, уже реже, и они касались только мужчин. С дамами король встречался на женской половине куриального пространства, и делал это ежедневно, судя по словам королевы-матери: «Дважды в неделю давайте аудиенцию, которая является бесконечно приятным делом для Ваших подданных. После чего отправляйтесь ко мне или к королеве, с тем, чтобы это было видно всему двору, поскольку такой обычай в высшей мере приятен французам. И, побыв на публике полчаса или час, возвращайтесь к своим делам»[679]. Король Франциск I приходил к дамам с подарками или приказывал их угощать блюдами, оставшимися после его обеда, о чем нам повествует Брантом[680]. После чего монарх вновь уединялся со своими секретарями или членами совета.

Далее, согласно Екатерине, следовало вновь вернуться к дворянству, продолжая играть роль центральной фигуры двора: «Я сама слышала от короля Вашего деда, что нужны две вещи, чтобы жить в согласии с французами, которые будут любить своего короля: доставлять им радость и занимать каким-нибудь делом». О последнем она пишет следующее: «В три часа пополудни Вы отправляетесь на пешую или верховую прогулку, ради демонстрации своей персоны к удовлетворению дворянства, и проводите время с придворными, в достойных конных упражнениях, как минимум два или три раза в неделю… Нужно [уметь] сражаться пешим или на лошади, оттачивая копья»[681]. Как известно, это последнее предписание матери Генрих III не выполнил, будучи далеким от традиционных занятий своих предков, заменив экзерсисы с оружием конными прогулками, играми в мяч в королевском саду и экстравагантными празднествами[682]. В условиях ожесточения нравов в разгар Религиозных войн такое поведение короля многие воспринимали негативно, как нарушение абсолютистского пакта с дворянством, хотя перед Генрихом III наверняка стоял образ отца, погибшего на турнире. Вообще, трудно себе представить большего короля-миротворца в истории Франции, чем последний из Валуа. Как писал его биограф П. Шевалье, он не любил оружие и брал его в руки лишь в силу необходимости[683].

Под «доставлениями радости» королева-мать подразумевала прежде всего придворные балы, которые должны устраиваться, как минимум, «дважды в неделю», после «ужина со всей Вашей семьей». Ужин, в свою очередь, проходил при участии только взрослых членов семьи, поскольку королевские дети ко взрослому столу не допускались (это было возможно только после достижения возраста совершеннолетия) и вообще жили отдельно, в замках Иль-де-Франса или Луары[684]. Наконец, «рабочий день» короля заканчивался, в зависимости от обстоятельств, от 8 часов вечера до двух часов ночи, церемонией отхода ко сну (coucher)[685]. Наряду с церемонией королевской трапезы, Екатерина Медичи не меньшее значение, с оттенком священнодействия, придавала всем ритуалам, связанным с королевским ложем: «Никто не может входить в спальню короля, когда готовится королевская кровать. В случае, если при этом отсутствуют Главный камергер или Первый камер-юнкер, там обязан пребывать один из дежурных камер-юнкеров. Вечером король раздевается в присутствии одного из них»[686]. Камер-юнкеры, с помощью камердинеров, помогали королю снять одежду и передавали ее гардеробмейстеру. Когда полог королевской кровати закрывался, все удалялись, за исключением дежурных камердинеров, которые ночевали вместе с королем в одном помещении[687].

Если первая часть инструкций Екатерины касалась рутинных церемониальных вопросов, связанных непосредственно с повседневными занятиями и обязанностями королевской особы, то вторая посвящена должностному долгу служащих королевского дома, среди которых главное место занимают военные подразделения. Так, она напоминала королю, что нижний двор королевской резиденции должен охранять отряд «Прево отеля со своими стрелками», призванный стоять на страже «дисциплины и не допускать оскорблений», а верхний двор, примыкающий к техническим и жилым помещениям, — швейцарцы. Охрана ворот королевской резиденции (garde de la porte), в свою очередь, «никого не пускает во двор замка, кроме детей короля, его братьев и сестер, в карете, на лошади или в носилках. Принцы и принцессы спешиваются у ворот, все остальные за их пределами». И далее: «Ворота замка никогда не открываются, пока король не проснулся, и никто не может ни выйти, ни войти. После отхода короля ко сну ворота запираются, а ключи кладутся к изголовью его кровати»[688].

Внутренние помещения замка-дворца, в дневное или ночное время охраняются лейб-гвардией, капитаны которой «обычно следят за королевскими палатами и внутренними помещениями. Когда после обеда король удаляется в свои апартаменты, к королеве или дамам, стрелки обычно несут охрану залов возле лестниц, и во дворе, с тем, чтобы пажи и лакеи не играли бы в азартные игры, что они обычно делают в замке, не злословили и не богохульствовали». Екатерина также предлагала это закрепить законодательно: «Нужно обновить старинные ордонансы, и издать собственные, установив примерные наказания, чтобы каждый боялся»[689]. Очевидно, что к началу правления Генриха III дисциплина среди служащих, особенно низового уровня, оставляла желать много лучшего, и хотя наказания (розгами) при дворе продолжали практиковаться, с временами прошлых царствований ситуация была не сравнима, что отражалось на королевском авторитете.

Письмо завершается пожеланием, чтобы «каждый вечер, с наступлением ночи, Главный распорядитель двора отдавал бы приказ гофмейстеру зажечь факелы во всех залах и коридорах замка, в четырех углах внутреннего двора, и на лестницах», потому что в ночное время жизнь двора продолжала функционировать и требовалось освещение, прежде всего для обсуживающего персонала, равно как для отрядов военного дома короля.

Интересно, что Екатерина Медичи, поначалу вспоминая времена своего мужа и своего свекра как некий куриальный эталон, в конце своего послания уже не упоминает их и пишет о том, каким двор видит именно она. При этом королева-мать идеализирует порядки, царившие при Франциске I и Генрихе II, поскольку, повторимся, эти короли редко пребывали подолгу на одном месте, и соблюдать описанный ею церемониал при дворе было просто невозможно. Скорее всего, она собрала воедино все свои воспоминания об отдельных церемониях, порядках, ритуалах и должностных обязанностях, кстати, сделав это не в полной мере и довольно избирательно, поскольку пыталась показать своему сыну, с каких именно мер в рамках куриального реформирования нужно начинать в первую очередь, каким образцам стоит следовать и на какой результат можно рассчитывать. Анализ куриальных регламентов Карла IX, о чем пойдет речь ниже, покажет, что королева-мать в значительной мере опиралась также на их содержание, что доказывает еще раз датировку письма середины 1570-х гг. Екатерина была убеждена, что реформированный ее сыном двор станет средством замирения Франции, особенно после событий Варфоломеевской ночи и деконфессионализации религиозно-политического конфликта. Гражданские войны диктовали усиление мер безопасности королевской персоны, поэтому королева-мать так много времени уделила в своем письме военному дому короля, в деталях разбираясь в сфере ответственности каждого из подразделений, рассматривая его как силовой гарант всех куриальных преобразований короны. Порядок ежедневных церемоний как дисциплинирующее начало для всего двора Франции Екатерина рекомендовала закрепить законодательно. Генрих III в своих регламентах 1578–1585 гг. учел все до единой рекомендации своей матери, на короткий момент сумев их воплотить в жизнь. Однако, подчеркнем вновь, в своих преобразованиях он лишь следовал своему брату Карлу IX, не такому успешному в куриальных реформах, но вполне последовательному и готовившему соответствующую почву для преемников на троне.

2.2. Регламенты Карла IX

В декабре 1573 г., по пути в Польшу, Генрих де Валуа встретился с протестантским курфюрстом Пфальца Фридрихом III Благочестивым (видимо, в Вормсе или Гейдельберге)[690]. Брантом передал нам характерную часть их беседы: вспоминая свой визит ко двору Франциска I во времена своей молодости, курфюрст пожаловался на «ужасные нравы» (moeurs détestables) этого двора, на что Генрих отвечал, что «действительно, таковые были и достойны порицания», но сейчас «его мать и брат-король установили там добрый порядок и справедливость»[691].

Рисуя своему сыну картину идеального двора и идеального церемониала первой половины XVI в., Екатерина Медичи намеренно закрывала глаза на то, что такого двора никогда не было. Однако в условиях непрекращающихся гражданских войн в 1560-е и 1570-е вв., ей казалось единственно возможным апеллировать ко временам «золотого века», когда короли могли контролировать внутриполитические процессы. Специальное внимание она уделяла правовому регулированию как главному инструменту наведения куриального порядка.

Именно в царствование Карла IX начала использоваться новая нормативно-правовая форма актов, касающихся двора — Порядок-Регламент/Ordre-Règlement, что будет продолжено и доведено до совершенства Генрихом III. С одной стороны, эти акты вменяли конкретные должностные обязанности разным категориям служащих, равно как и руководителям служб (Chefs des offices), с другой, содержали конкретные церемониальные нормы для ежедневного исполнения. Первые регламенты последовали уже в 1560–1561 гг., когда корона начала выполнять предписания Генеральных штатов в Орлеане по сокращению расходов на содержание двора, с тем, чтобы получить финансирование от сословий и сделать двор более экономичным. Выше уже упоминалось, что содержание служащих двора было уменьшено на треть; далее запрещалось «совмещать в доме короля более двух должностей и обязанностей»; рекомендовалось также соблюдать эдикт Генриха II о должностной несменяемости 1554 г. (см. гл. I) и брать на службу только тех, кто ранее уже служил в королевских домах[692].

Надо полагать, регентша пыталась воплощать в жизнь эти решения, однако, с другой стороны, не хотела обижать дворянство, особенно в условиях внутренних неурядиц, революции цен и стремительного разорения знатных фамилий[693]. Поэтому совмещение должностей продолжало процветать, с молчаливого позволения королевы-матери, как при дамском, так и при мужском дворах: судя по Положению дома Екатерины, реорганизация совсем не затронула служащих, издавна служивших при дворе и «выслуживших» право обладать несколькими должностями; иным выходом из положения стало совмещение должностей в разных домах двора. В октябре 1572 г. формально Карл IX очередным регламентом запретил эту последнюю практику, предписав, что каждый служащий дома короля «не может одновременно служить в домах королевы, его матери, королевы, его супруги, монсеньоров его братьев и мадам его сестер»[694]. Однако и это правило не выполнялось буквально, возможно, касаясь только тех, кто только поступил на куриальную службу. Отправляясь в соседние страны — испанскую Фландрию и Германию — с дипломатической миссией осенью 1577 г., Маргарита де Валуа тщательно перечислила в своих мемуарах главных дам и кавалеров своей свиты, которые, отслужив дежурную смену в доме короля и королевы-матери, приступили к своим обязанностям в ее доме, включая гофмейстерину Екатерины Медичи, принцессу де Ла-Рош-сюр-Йон[695]. Корона избирательно действовала в своей правоприменительной практике по отношению ко двору, используя ограничительные регламенты, видимо, в тот момент, когда возникала необходимость наказания какого-либо служащего или удаления его от двора по причине неблагонадежности, проступка или преступления.

В феврале 1567 г. Карл IX и его мать попытались навести порядок в королевской Палате, запретив появляться в королевских апартаментах тем, кто не обладал соответствующим правом или же числился служащим Палаты только формально, не исполняя обязанностей, при этом получая жалованье[696]. Регламент октября 1572 г., последовавший почти сразу после Варфоломеевской ночи, и, видимо, призванный восстановить пошатнувшийся порядок в Лувре, вновь повторил правила, установленные при Франциске I и Генрихе II (и которые чуть позже воспроизвела Екатерина Медичи в письме Генриху III): «Чтобы впредь, когда Его Величество пребывает в своей спальне и собирается надеть свою сорочку, входили бы все принцы, герцоги, маршалы, Адмирал, Главный шталмейстер, и все те, кто обычно туда входил при покойном короле Генрихе, его господине и отце. Когда Его Величество приступает к государственным делам, все выходят, за исключением перечисленных сеньоров… и государственных секретарей. Закончив со своими делами, Его Величество возвращается в спальню, чтобы закончить церемонию одевания, и после готовности, отправляется на мессу. Все те, кто имеет право доступа в королевскую спальню, сопровождают его»[697].

Между тем, корона продолжала искать пути, которые ограничивали бы доступ ко двору лиц, не имеющих к нему прямого отношения, и обеспечивали бы контроль за действиями ординарных служащих разных подразделений, с целью усиления общей дисциплины: в декабре 1570 г. Первому гофмейстеру дома короля, равно как всем первым гофмейстерам младших домов было предписано в начале дежурной смены составлять полный список служащих всех служб, передавая его затем Главному Прево, т. е. главе куриальной полиции, «дабы прекратить постоянные беспорядки, дерзкие и непристойные высказывания, ежедневно имеющие место при нашем дворе». В этот список вносились имена, прозвища (для неблагородного состава), с указанием должностного положения каждого, кто состоял на королевском жалованьи. В случае, если кто-то из благородного и неблагородного персонала должен был в силу служебных обязанностей ночевать в королевской резиденции, для занятия помещения (комнаты, места) ему требовалось иметь специальный билет (étiquette), который выдавался службой квартирмейстеров[698].

В этом Порядке 1570 г. также отмечалось, что курьеры и посыльные, прибывающие ко двору из провинций, должны регистрировать свой приезд в службе Главного Прево, и отбывать от двора на следующие же сутки. Занятым при дворе дворянам разрешалось иметь прислугу, но запрещалось приглашать ко двору третьих лиц от своего имени. Наконец, все «ходатаи, клерки, прислуга без хозяина и лица без определенных занятий, в случае отсутствия разрешения превотства, изгонялись от двора в течение 24 часов после опубликования этого Порядка»[699].