Вообще, юрисдикция Главного прево распространялась на 5–6 лье вокруг местопребывания короля (20–25 км). В его полномочиях было арестовать любого служащего двора или иное лицо, оказавшееся в сфере его досягаемости, за исключением носителей главных коронных чинов и руководителей куриальных служб, если было зафиксировано нарушение порядка или преступление. Значимость должности Главного Прево, сочетающей военные и гражданские функции, с увеличивающимися от царствования к царствованию полномочиями, постепенно распространяющимися на общественное пространство, усиливалась вместе с ростом самого двора и усложнением куриальной жизни[419].
Таким образом, около 750 человек являлись служащими военного дома при Франциске I, реформирование которого происходило на всем протяжении царствования этого короля. Представленный материал свидетельствует, что все они являлись дворянами, готовыми по первому призыву отправиться с королем на войну, а в мирное время исполняющими при нем свои почетные обязанности, связанные с обеспечением защищенности монарха от любых посягательств на его жизнь и здоровье, а также его семьи и всего двора, включая младшие дворы. По сути, Франциск I явился создателем небольшой, но постоянной королевской армии, гарантирующей безопасность его путешествий и пребывания в любой точке Франции. Это командование мобильной армией, верховным капитаном которой был сам король, и в чьи привилегии входило право столования при дворе, для короны стало одним из средств управления двором, и даже шире — дворянством, усиливая зависимость самого привилегированного сословия страны от куриального института.
2.6 Церковный двор
Гийом Дю Пейра (1563–1645), штатный раздатчик милостыни Генриха IV и автор хорошо документированной «Церковной истории двора», писал, что именно при Франциске I произошло настоящее возрождение церковного двора (cour ecclésiastique), который был вознесен этим монархом «с земли на небо», создав его новую структуру и увеличив число духовных лиц, обсуживающих остальной, светский двор[420]. Выше уже отмечалось, что предшественники короля — Карл VIII и Людовик XII — воссоздали большой двор, который в XVI столетии начал интенсивный численный рост вместе с растущими социально-политическими возможностями и амбициями французской короны. Одной из причин повышенного внимания королей Франции к своему церковному окружению было отсутствие его единого институционального начала при дворе, поскольку отдельные духовные лица, выполнявшие надлежащие функции, никак не были связаны друг с другом организационно. Духовники, раздатчики милостыни, священники, клир при королевской капелле существовали сами по себе.
С одной стороны, процесс совершенствования организационно-функционального организма, ставшего следствием куриальных реформ конца XV — первой половины XVI в., не мог не затронуть церковную составляющую двора, — единственную, остававшуюся не формализованной. Она была призвана обслуживать интересы и служить возвеличиванию ренессансного монарха, претендующего на абсолютную — духовную и светскую власть — в государстве, единственного субъекта предоставления церковных должностей и бенефиций, Христианнейшего короля Франции, обладавшего чудотворным, божественным даром исцеления больных золотухой. С другой стороны, Болонский конкордат 1516 г., заключенный Франциском I и папой Львом X, окончательно утвердивший право французского короля на вмешательство в церковные дела, регулирование доходов и назначения на церковные кафедры, видимо, стал еще одной причиной, отправной точкой для проведения церковной реформы при дворе[421]. В рамках политики по выстраиванию новых отношений с церковью и обновления духовной жизни, потребовалось не просто упорядочить церковную составляющую двора, но и создать единую систему, охватывающую своей деятельностью весь королевский двор и встроенную в его церемониальное пространство. Возможно, этот церковный двор уже в XVI в. задумывался как место высшей и почетной репрезентации первого сословия при персоне короля, условие гармоничного функционирования договора французского монарха и галликанской церкви, что будет окончательно реализовано Бурбонами в последующее время. Наконец, единый церковный двор было удобно обеспечивать жалованием в рамках единого реестра — Положения о доме короля, который одновременно зафиксировал бы структуру и иерархию всех церковных должностей.
Французская корона на рубеже XV и XVI вв. безоговорочно и с благодарностью поддержала распространение и развитие идей о мессианском характере и харизме своей власти, одновременно светских и религиозных, когда королевские апологеты и идеологи (Клод де Сейссель, в частности), настаивали, что короли Франции являются продолжателями дела Карла Великого и, соответственно, претендуют быть императорами в своем королевстве[422]. Совсем не случайно Г. Дю Пейра апеллировал к каролингским временем и Хинкмару Реймсскому, когда вспоминал, какую значительную роль играл при дворе Апокрисиарий (Apocriciarius), отвечавший за церковные церемонии и делопроизводство[423]. Действительно, как известно, именно носитель этой должности стал институциональным предшественником должности Главного раздатчика милостыни Франции[424].
Вообще, несмотря на исчезновение наименования Апокрисиария при первых Капетингах, его первоначальным преемником стал Канцлер — одна из ключевых и позднее коронных должностей Франции. Канцлерами, как правило, были лица именно духовного звания, и подобная традиция продолжалась (с небольшими исключениями) вплоть до XVI в., когда короли стали назначать на эту должность светских персон[425]. Последним канцлером — лицом духовного звания был воспитатель Франциска I кардинал Дюпра (Du Prat) (†1535). Собственно, название должности — раздатчик милостыни королевского отеля, альмонарий (aumonier) — как показало исследование Ксавье де Ла Селя, впервые появляется при Филиппе II Августе в 1220 г. Во времена Филиппа IV уже возникает небольшое подразделение отеля — aumônerie (1286), руководитель которого имел право на столование и комнату в королевском замке, наряду с королевским духовником[426]. В XIV–XV вв. эти должности зачастую отправляло одно и то же лицо, возведенное в ранг королевского советника, которому вменялось в обязанности осуществлять руководство клиром двора. При Людовике XI значение этих должностей зависело только от их светских функций королевских советников и близости к монарху: так, раздатчик милостыни (таковым был небезызвестный Жан де Ла Балю, в момент назначения — 1464 г. — викарий епископа Анжерского) упоминается в счетах отеля в одном ряду с королевскими брадобреем и медиком[427].
Проблема организации церковного двора встала уже перед прямым преемником Людовика XI, Карлом VIII, собравшим обратно «распыленный двор» своего отца. В 1486 г. Жофруа де Помпадур, епископ Ангулемский (Jeoffroy de Pompadour, évêque d'Angoulême), член регентского совета и протеже Анны де Боже, получил вновь образованную должность Главного раздатчика милостыни короля (Grand aumonier du Roi), с ежегодным содержанием в 800 турских ливров, впервые возглавив и объединив всех церковников двора[428]. То, что короли Франции сделали главой не королевского духовника, утверждаемого папой, и не руководителя королевской капеллы, свидетельствует о политическом решении поставить под полный контроль церковную жизнь двора и Франции, равно как следовать сакральному образу короля-кормильца всей страны. Само название должности — раздатчик милостыни — было призвано подчеркивать важнейшее королевское предназначение и обязанность — творить справедливость и быть милосердным, следуя букве Священного Писания и примерам Людовика IX Святого[429].
Франциск I, в свою очередь, продолжил политику создания церковного двора, превратив в 1523 г. должность Главного раздатчика милостыни короля в должность Главного раздатчика милостыни Франции (Grand aumonier de France) и определив на это место кардинала Жана Ле Венера, графа-епископа Лизье (Jean Le Veneur, comte-évêque de Lisieux) (ум. 1543), церковного пэра Франции[430]. Правда, традиция назначения на высший церковный пост при дворе князя Церкви сложилась не сразу (при последних Валуа таковыми были архиепископы и епископы), в том числе по причине последующих внутрифранцузских смут в середине XVI в. и усиления папского вмешательства, однако с начала XVII столетия главными раздатчиками милостыни были только кардиналы.
Главный раздатчик милостыни, согласно Г. Дю Пейра, при Франциске I «обладал таким же рангом и авторитетом, что и прежний Апокрисиарий», но при этом не являлся носителем коронной должности[431]. Монархи Франции воспринимали куриальную церковную организацию как своего рода представительство первого сословия подле монарха, и в то же время — как одно из функциональных подразделений двора, наряду с другими. В перечне служащих двора Генриха II за 1547–1559 гг. церковный двор, тем не менее, следуя сословному порядку, впервые предшествует всем остальным подразделениям большого двора — правило, которому будут следовать все последующие монархи[432]. Между тем, главного церковника двора очень скоро юристы того времени стали называть епископом двора (évêque de la cour), поскольку он следил, чтобы ни одно духовное лицо не присоединялось ко двору с целью службы или иждивения без его разрешения; он обладал правом юрисдикции по отношению ко всему церковному штату, исключая королевского духовника и руководителей королевской церкви/капеллы; принимал присягу от имени короля у всех занятых на службе прелатов (charges ecclesiastiques de la maison du roi). Помимо этого, он участвовал в процессе распределения разного рода церковных бенефициев, курировал приюты, монастыри, больницы, а также Наваррский коллеж, поддерживал отношения с Парижским университетом[433].
Его заместителем, викарием, был Первый раздатчик (Premier aumonier), занимавший, соответственно, вторую позицию при церковном дворе. Эта должность также была создана в 1523 г. и сразу пожалована королевскому чтецу (lecteur) и советнику, доктору теологии, а позднее канцлеру Парижского университета Жану де Геньи (Jean de Gaigny) (ум. 1549), поэту и переводчику, близкому к гуманистическим кругам[434]. Именно он положил начало рекрутированию в церковный дом короля выпускников Наваррского коллежа, известных теологов и эрудитов, тесно связанных с Сорбонной[435]. В его обязанности входили, прежде всего, организация ежедневных церемоний, связанных с приемом пищи и отходом ко сну монарха и членов его семьи: он лично или дежурные раздатчики милостыни должны были произносить соответствующие молитвы, а также предоставлять королю монеты для раздачи милостыни во время публичных мероприятий[436].
Следующую ступень в иерархии двора занимали сразу две персоны, выполнявшие почетные обязанности организации ординарных королевских месс/вечерен и торжественных богослужений. Первые проходили в месте пребывания короля и его окружения, а отвечал за их проведение Глава королевской церкви (Maître d'Oratoire) — должность, созданная также в 1523 г. Франциск I повысил статус своей придворной церкви в 1540 г., когда двор начал постепенно оседать в Париже и окрестных замках, назначив на эту должность кардинала Медонского, Антуана де Сангена (Antoine de Sanguin, cardinal de Meudon) (1493–1559)[437]. Чтобы избежать споров о субординации, когда князь Церкви в придворной иерархии стоял ниже Главного раздатчика милостыни, не являющегося таковым, король специальным решением в 1543 г. закрепил правило, которое подчеркивало должностное превосходство Главного раздатчика во внутренних и торжественных куриальных церемониях[438].
В том же 1523 г. была регламентирована работа королевской капеллы (Chapelle de musique), которую возглавил ее глава (Maître de la Chapelle), с 1543 г. — также кардинал, известный дипломат и гуманист Франсуа де Турнон (François de Tournon) (1489–1562). Капелла была призвана организовывать торжественные богослужения по случаю церковных праздников или светских мероприятий, и имела в своем штате органистов, певчих (chantres/chapelains), мальчиков-служек (petits chantres de la Chapelle du Roi). Придворная церковь и королевская капелла вместе назывались Большой капеллой (Grande Chapelle) и позднее могли возглавляться одним лицом[439].
Наконец, четвертое место в церковном доме короля было закреплено за королевским духовником (confesseur), старинной должности при французском дворе, которую своими буллами, начиная с XIII в., имел право утверждать папа[440]. При Людовике Святом духовник фактически руководил всеми церковниками двора и королевской капеллой[441]. Франциск I вменил в обязанность духовнику организовать работу ординарных исповедников (predicateurs), «выбранных из числа мудрых теологов», которые должны были своей духовной деятельностью охватывать все службы королевского дома[442].
Главный раздатчик милостыни Франции также координировал деятельность церковного штата младших домов двора, прежде всего, двора королевы. Последний обрел свои истоки еще в XIII в.: известна папская булла 1255 г., специально позволяющая учредить должность духовника королевы Франции Маргариты Прованской, супруги Людовика Святого[443]. В 1261 г. появляется первый ордонанс о доме королевы, где уже присутствуют траты — aumosnes — предполагающие наличие соответствующего служителя для исполнения этой функции[444]. При Анне Бретонской уже учреждается должность Главного раздатчика милостыни дома королевы (1496) с соответствующим штатом, организационно повторяющим иерархию церковного двора короля[445]. Наконец, в период регентства Екатерины Медичи в 1560-е гг. должность Главного раздатчика занимал ее родственник кардинал Сальвиати, положив начало традиции, когда младшие церковные дома также возглавлялись кардиналами[446].
Таким образом, при Франциске I как минимум три кардинала стали носителями придворных должностей и прямыми проводниками государственной политики по отношению к церкви. Секуляризация церковной жизни и ее целенаправленное встраивание в общегосударственную систему управления свидетельствовали о стремлении к установлению повсеместного контроля короны над духовенством, первым сословием Франции. Сделать это можно было в том числе посредством куриального механизма, когда церковная служба при дворе становилась местом высшего почета и престижа. Несмотря на последующие постановления Тридентского Собора (1563), при дворе сложилась большая группа прелатов, которые никогда не были в своих диоцезах и аббатствах, посвятив себя только службе при церковном дворе или работе в Королевском совете[447]. По подсчетам Р. Кнехта, только ординарных священников на церковной службе в доме Франциска I числилось не менее 60 персон, а с учетом младших домов — не менее 100; всего же церковный дом насчитывал несколько сотен человек[448]. Уже при Генрихе III королевские регламенты подробно расписали обязанности, статус и церемониальное, иерархическое место всех служащих церковного двора, окончательно закрепив организационные начинания Франциска I.
2.7. Публичные церемонии
В своей книге «О деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V» (1404) писательница Кристина Пизанская, кажется, впервые во французской литературе употребила выражение «королевская церемония», переиначенное с латинского языка на французский лад и явно перенятое из литургической лексики, но использовала его уже в том смысле, который в него вкладывали современники эпохи Старого порядка во Франции — установленный торжественный ритуал и порядок репрезентации королевской власти: «Королевские церемонии совершались вовсе не по причине склонности [короля] к удовольствию, а дабы сохранять, поддерживать и показывать пример его будущим преемникам, ведь только благодаря торжественному порядку может соблюдаться и находиться на самом почетном месте высоты своей корона Франции»[449].
Согласно исследованиям американского историка Ральфа Гизи, слово церемониал в XV–XVI вв. во Франции применялось только по отношению к большим общегосударственным мероприятиям, свидетельствующим и подчеркивающим исключительность положения королевской особы и священный характер ее полномочий[450]. Следуя определению королевского историографа первой половины XVII в. Андре Дюшена, речь идет о церемониях помазания на царство, коронации, торжественных въездах в города, присутствия короля на заседании Парижского парламента и церемонии похорон монархов. А. Дюшен добавляет к этому «публичные торжества» (solemmnitez publiques) с участием «Их Величеств», имея в виду королевские крестины и свадьбы, приемы послов, и прочие праздничные мероприятия с участием монарших особ[451].
Франциску I важно было не только функционально и организационно преобразовать свой двор, оперативно реагируя на социально-политические вызовы, утверждая собственный авторитет и удовлетворяя интересы своих придворных сословий, прежде всего дворянского, но также встроить вновь созданные структуры двора во французский церемониал, государственного и куриального значения. Именно церемонии были призваны подчеркнуть иерархию рангов и должностей, стать показательным средством управления двором, обществом и государством, репрезентацией королевской власти. Юристы эпохи абсолютизма, в частности, Теодор Годефруа, вместе с тем, подчеркивали, что система рангов не была постоянной, и постепенно менялась от царствования к царствованию[452]. Как ни странно, от эпохи блестящего Франциска I осталось не так много документально оформленных церемониальных документов, с расписанием местоположения и функций участников публичных мероприятий, т. е. с указанием их рангов.
Важнейшими среди них, конечно, были государственные церемонии, т. е. церемонии, выходившие по своему масштабу и значению за пределы королевской резиденции и обладающие высшим представительским уровнем. Одна из таких церемоний — торжественный вынос Святых даров (Saint Sacrement) в память Св. Себастьяна и Св. Фабиана — состоялась в Париже в 20 января 1534 г., и порядок следования ее участников по парижским улицам лично утвердил король: «L'Ordre et forme de marcher en la procession». Придворные чины также являлись участниками этого мероприятия, а их расстановка в процессии отразила практическое воплощение куриальных реформ короля. Документ сохранился в бумагах Жана Дю Тийе, на тот момент секретаря Парижского парламента.
Согласно описанию, процессию начинал рядовой парижский клир, за которым следовали университетские богословы во главе с ректором Парижского университета и клиром Собора Парижской Богоматери. Затем шествовала Швейцарская сотня — пешее подразделение военного дома короля, вслед за которой шли священники и служители королевской церкви Сент-Шапель, а также капеллы дома короля; после них — епископы и кардиналы. Престижность местоположения в процессии зависела от степени удаленности от королевской персоны, находившейся в ее центре. Замыкал группу высших прелатов епископ Парижский, который, собственно, и нес Святые дары. Сразу за ним следовал сам король Франциск I, в окружении стрелков «отряда рукава». Далее, согласно «Порядку…», короля сопровождали принцы (без пояснения, кто именно) и кавалеры Ордена Св. Михаила, двигавшиеся по двое по центру улицы, а по правую и левую сторону от них находились члены Парижского парламента. После них шествовали камер-юнкеры Королевской палаты, гофмейстеры, прочие дворяне, занятые на дежурной смене при дворе. Потом в списке значатся Прево Парижа и купеческий Прево, вместе с советниками и прочими муниципальными чинами. Последними в процессии двигались конные отряды ординарных дворян охраны, «Вороньего клюва», вместе с лейб-гвардейцами. Безопасность на улицах обеспечивала городская охрана (les archiers de la ville)[453].
Таким образом, мы видим, что все ключевые подразделения дома короля намеренно были вовлечены в церковную церемонию, которая, между тем, носила выраженный характер светской репрезентации королевского величия, а сам праздник являлся поводом для демонстрации населению Парижа короля, его светских и церковных служителей, равно как показателем куриальной и государственной должностной субординации. Также было очевидно, что Франциск продолжал работу над упорядочиванием отношений рангов и должностей, как куриальных, так и государственных, стараясь учитывать интересы светской и церковной знати, что хорошо демонстрирует расположение придворных во время иной церемонии — торжественного заседания Парижского парламента с участием короля, lis de justice. Речь идет о мероприятии, посвященном обсуждению «вероломных действий Карла Австрийского, избранного императора, графа Артуа и Фландрии», которое состоялось 10 декабря 1538 г. в здании Дворца правосудия.
Речь идет о времени Итальянских войн, когда французская корона пыталась создать правовые основы для возобновления претензий на сюзеренитет над бывшими французскими графствами, находящимися под властью Карла V. На торжественную церемонию такого масштаба Франциск I пригласил весь двор и придал ей международное значение. Сохранилось описание рассадки участников этого мероприятия, приведенное в «Сборнике рангов грандов Франции» того же Жана Дю Тийе, видимо, также лично отредактированное королем, которое отражало, с одной стороны, расстановку куриальных политических сил и интересов, с другой — полностью соответствовало системе субординации, установленной Франциском I.
Королевский трон был установлен на возвышении, по бургундскому правилу, с семью ступенями. По правую руку от трона находились тронные сиденья для почетного гостя — короля Шотландии Иакова V Стюарта, зятя короля (пребывавшего во Франции в связи с женитьбой на Марии де Гиз-Лотарингской), и дофина, Генриха Орлеанского, будущего Генриха II. Далее следовали высокие сиденья (siège haut) для другого зятя Франциска I, короля Наваррского Генриха II д'Альбре, который присутствовал на заседании как пэр Франции, держащий герцогства Алансонское и Беррийское, а также для принцев крови из дома Бурбонов, согласно старшинству: герцога Вандомского, Антуана де Бурбона (отца короля Генриха IV), и его дяди Франсуа, графа де Сен-Поля, и представителя младшей ветви принца де Ла Рош-сюр-Йон. Несмотря на то, что два последних принца не являлись пэрами Франции, они были размещены решением короля впереди остальных пэров, как принцы крови — потомки Людовика Святого. Окончательно эту практику законодательно утвердит Генрих III, ставя королевкую кровь выше всех рангов, должностей и титулов.
Далее в ряду следовали сиденья такого же уровня, но предназначенные для иностранных принцев, натурализовавшихся во Франции и/или пребывающих на службе короля, т. е. рангом ниже: графа Неверского, Франсуа Клевского, пэра Франции как держателя графств Э и Неверского, его дяди Луи Клевского, кавалера ордена Св. Михаила, принца Мельфийского, Рене Нассау-Оранского, и принца Кристофа Вюртембергского (в оригинале — Vistemberg). Удивительно, что в этой группе приглашенных также значится барон Жан де Шатобриан, губернатор Бретани, не являющийся иностранным принцем. Объяснить это можно тем, что он представлял область, только что вошедшую в состав Франции (1532) и сохранявшую значительные привилегии самоуправления, к тому же являлся мужем первой из двух самых известных фавориток короля. Т. е. Франциск I в этом случае сознательно пошел на нарушение иерархии рангов, создавая прецедент и возможность последующих манипуляций с рангами и порядком старшинства (préséance), в связи с политическим и личным интересом.
Наконец, правый ряд замыкали нижние сиденья (siège bas), на которых располагались Главный распорядитель французского двора, барон Анн де Монморанси, камер-юнкеры, капитаны лейб-гвардии, Первый гофмейстер, дворяне военных отрядов короля, т. е. светские должностные лица двора[454].
С левой стороны (стороны окон), напротив светских пэров, принцев крови и иностранных принцев, также на высоких сиденьях располагались духовные пэры — кардинал Лотарингский, Жан де Гиз, герцог-архиепископ Реймсский, первый духовный пэр Франции; далее — кардинал де Бурбон, Луи Вандомский, епископ Ланский — пэр Франции и принц крови, другой дядя Антуана де Бурбона; и рядом — архиепископ Миланский, Ипполито II д'Эсте, свояк короля (Рене Французская, герцогиня Феррарская, приходилась ему невесткой). То, что представитель иностранного дома — кардинал Лотарингский — предшествовал при рассадке принцу крови, пусть не являющемуся первым духовным пэром, — ситуация, повторявшаяся неоднократно в последующее время, вызывало ожесточенные ссоры Бурбонов и Гизов и попытки давления на короля, с целью исправить ситуацию. Уже во время Религиозных войн, борясь с Гизами и провозглашая Генриха де Бурбона наследником трона, Генрих III навсегда закрепил церемониальный приоритет королевской крови, поставив точку в местнических склоках.
Далее по левую руку, на нижних сиденьях, пребывали канцлер, Гийом Пуайе, четыре председателя Парижского парламента, 11 епископов и архиепископов (не-пэров), что зеркально соответствовало положению Главного распорядителя двора и его подчиненных.
Наконец, на ступенях, ведущих к трону (буквально: aux pieds du Roy — у ног короля), располагался Главный камергер, герцог Клод де Гиз-Лотарингский, брат кардинала-архиепископа, чем подчеркивалась его особая близость к королевской персоне, соперничающая с полномочиями и оспаривающая возможности Главного распорядителя двора Монморанси[455]. Позиции герцога де Гиза были связаны как с фавором короля, так с его несравнимо высоким происхождением, поскольку он был сыном суверенного герцога Лотарингского, приходился правнуком Рене Анжуйскому из рода Валуа, был женат на французской принцессе крови Антуанетте де Бурбон-Вандомской, являлся зятем Иакова V Шотландского[456].
Подводя итог, подчеркнем, что, конечно, речь идет об особом заседании Парижского парламента, с участием пэров Франции, имевших право судить себе подобных, — кстати, «дело» императора Карла V рассматривалось именно с точки зрения его статуса пэра Франции, поскольку до 1526 г. он был держателем графства Артуа. Последнее было дезавуировано Мадридским договором, однако французская корона позднее признала его статьи ничтожными. Церемониальное пространство заседания было четко разделено на несколько частей: королевское/короля Шотландии и дофина/Главного камергера/светских пэров — принцев французских/духовных пэров/иностранных принцев/должностных лиц двора, согласно субординации/высших судебных чинов/церковных иерархов. Очевидно, что всякий раз при организации публичных церемоний королю приходилось учитывать сложный состав своего двора и местнические претензии представителей светской и духовной элиты, считаться с институтом пэрства и иностранными принцами, однако ранг представителей королевской крови постепенно выходил на первое место. Церемониальное место последних зависело только от потенциальной очереди на трон и родственной близости к королю по мужской линии. Также налицо было высокое численное представительство ключевых подразделений двора, четкая субординационная упорядоченность придворных чинов во время государственных церемоний; куриальный институт и его структуры являлись ключевым институциональным элементом любой подобной церемонии, светской или духовной, а зачастую и ее (со-) организаторами.
* * *Французский двор при Франциске I и Генрихе II переживал один из самых лучших периодов в своей истории, хотя законодательно эти короли не закрепили складывающуюся систему придворных должностей-рангов-представительства (что сделает Генрих III), лично определяя место в куриальной или государственной иерархии своим подданным, согласно традиции и политическим резонам. Эта система пребывала в постоянном движении, в том числе по причине коренных изменений в структуре французской элиты, которая, независимо от места ее представителей в дворянской иерархии, постепенно приобщалась к профессии придворного, свитского или служащего, получающего регулярное жалование, бенефиции и дары за свою службу или просто имеющего право нахождения при дворе. Она была несовершенна, что показали трудности при определении места отдельных знатных лиц во время церемоний, зависящего от многих факторов, а также свидетельства иностранных послов и дипломатов при французском дворе, жаловавшихся своим государям и правительствам на хаотичность куриальной жизни и постоянные огромные толпы дворян возде короля Франции[457].
Таким образом, мы предприняли попытку поколебать точку зрения современных историков двора, Ж.-A. Сольнона и Р. Кнехта, о том, что Франциск I не произвел куриальной революции. Наоборот, действия короля по обновлению существующей структуры двора, созданию новых подразделений и должностей в его светской и церковной (а также дамской и детской, о чем речь пойдет ниже) составляющих, попытки упорядочения системы рангов и церемониала, увеличение состава служащих-придворных и лиц, допущенных ко двору, свидетельствуют об обратном. Разнесенные по времени, и, скорее всего, не осуществляемые на основе единого, предварительного плана, эти куриальные реформы, институциональные и политические по характеру, вместе с тем были подчинены ключевому целеполаганию — усилению власти и полномочий короля Франции на основе функциональной мобилизации двора, стремлению к принятию ключевых государственных решений только в рамках куриального института, наконец, посредством этого, превращению короля в недосягаемую публичную и церемониальную фигуру. В условиях начавшейся Реформации в Европе и продолжающихся Итальянских войн важно было укрепить именно организационное и институциональное ядро двора — Королевскую палату, а также церковный и военный дворы, сделать их управляемыми и эффективными, обеспечить регулярную занятость большой массы людей, дворянства прежде всего, при дворе или на войне, пресекая возможность как сепаратизма прошлых времен, так и брожения умов.
Феодальный сюзерен и суверен Франции в XVI в. уверенно становился монархом, неразрывно сочетавшим в своем лице функции первого и второго, присвоив себе или наследовав все права исчезнувших суверенных домов, став единым и единственным источником высшей власти, носителем Величества (Majesté), воплощенного затем в форму обращения к королевской особе и уже употреблявшегося во времена Франциска I и Генриха II. Именно король и его двор, пребывая в постоянном процессе обновления, подражая античным образцам и сохраняя традиционные, в разных сферах жизнедеятельности, во многом превратили французское XVI столетие в эпоху Ренессанса. Впрочем, судьба этого Ренессансного двора оказалась недолгой — он исчез вместе с династией Валуа в огне последующих Религиозных войн.
Глава II.
Двор Екатерины Медичи и Карла IX (1560–1574)
§ 1. Дамский двор и его место в системе большого двора
О доме французской королевы XVI в. мы знаем много больше, чем о домах предшествующего времени, поскольку его документация, более или менее фрагментарная для XIII–XV вв., с рубежа XV и XVI вв. сохранилась без существенных лакун. Организационно оформленное куриальное окружение королевы Франции — служащие, обеспечивающие ее жизнедеятельность, — существовало во все времена французской монархии, однако окончательно выделилось в самостоятельное структурное образование только в конце XV в. при Анне Бретонской (1477–1514), супруге Карла VIII и Людовика XII, дважды королеве Франции, создавшей «дом или двор королевы» (maison de la reine), с постоянным почетным персоналом, счетами и церемониалом[458].
Суверенная герцогиня Бретани, пользуясь своим особым положением при дворе, впервые ввела в его состав знатных девушек и дам из лучших домов Франции, которые стали получать жалование за свою службу. Брантом в своем жизнеописании королевы писал: «Она была первой, кто начал формировать большой дамский двор, который существует и по сей день, поскольку обзавелась значительной свитой из дам и девиц, и никому не отказывала в службе. С этой целью она спрашивала дворян, их отцов, пребывавших при дворе, есть ли у них дочери, и у кого они были, требовала их к себе […]. Двор королевы стал самой прекрасной школой для дам, ибо она их воспитывала и содержала, делая мудрыми и благодетельными»[459]. Постепенно штат дома королевы стал состоять из больших и малых служб, где были заняты лица благородного и неблагородного происхождения (в зависимости от выполняемых функций), которые обеспечивали поддержание ее частной и публичной жизни.
Формирование дома королевы в конце XV — начале XVI в. шло одновременно с ростом и реорганизацией французского двора в целом, когда к королевскому месту пребывания стекалось дворянство, жаждущее обретения должностей, назначений и пенсионов. Несмотря на постоянное совершенствование структуры двора и едва ли не ежегодный пересмотр придворного штата в сторону его увеличения, удовлетворить всех желающих обрести место подле короля не представлялось возможным. Уже при Франциске I эту проблему стали решать за счет дамского двора: персонал королевы стал по преимуществу мужским (примерно две трети от общего числа служащих). Эта служба при королеве зачастую проходила после трех- четырехмесячной придворной смены в доме короля, и являлась важным материальным подспорьем для дворян, которые, таким образом, с согласия монарха, могли числиться одновременно в двух (но не более) домах членов королевской семьи, получать жалование и право столоваться.
Конечно, дом французской королевы рассматривался как младший по отношению к дому короля и комплектовался, как мы покажем ниже, менее знатными по происхождению и более скромными по положению и достатку дворянами. Однако политическая активность дамского двора, в том числе связанная с развитием института фаворитизма, не уступала активности мужского, вызывая понятную ревность и желание свести ее на нет[460]. Борьба мужского и женского начал стала отличительной чертой французского двора в XVI–XVIII вв., и шире — иных европейских дворов, что наглядно демонстрирует книга О.В. Дмитриевой о Елизавете I Тюдор[461].
1.1. Изменения в положении королевы Франции
Конечно, в эпоху Ренессанса, как и в Средние века, королевский двор был прежде всего обществом мужчин. Совершенно очевидно, что даже знатная придворная дама XVI века рассматривалась представителями противоположного пола как объект приятного и престижного времяпровождения, выгодного брака, наряду с интересом к объектам искусства, играм, охоте и дуэлям[462]. Короли сами задавали тон, обзаведясь фаворитками и придав им официальный статус при дворе, начиная с Агнессы Сорель (ок. 1422–1450), возлюбленной Карла VII[463]. Однако это же шестнадцатое столетие стало периодом заметной трансформации реального социально-политического положения и усиления влияния французских королев, а вместе с ними — их дамского окружения. Попытки занять свое, особое место при дворе, и играть политическую роль были характерны для многих средневековых королев Франции, однако, начиная с XIV века, все они сталкивались с конкретным «конституционным» ограничением — социально-политическим лимитом, отстраняющим женщин от наследования трона и, таким образом, принижающим их статус, — Салическим законом, логика которого отрицала их право на непосредственное управление королевством в случае необходимости[464].
Речь идет об одном из фундаментальных законов французского королевства, окончательно закрепившемся в правовой практике в XV столетии. Этот закон отстранял женщин и их потомков от наследования французского трона и не мог не отражаться на положении королевы. Французские легисты апеллировали к франкскому Lex Salica, который, правда, регулировал только поземельные отношения, но соответствующие толкования и комментарии к нему юристов XV–XVI вв. позволили королевской власти исключить даже возможность обсуждения на политическом уровне о допущении женщин к трону лилий[465]. Салический закон был основан также на представлении о женском непостоянстве, которому были подвержены женщины любого ранга и положения, а также на опасении возможной перспективы иностранного правления в случае, если корона перейдет в слабые женские руки (tombe en quenouille). Новозаветные строки «Послания к Коринфянам» апостола Павла всегда помогали средневековым теологам обосновывать власть мужа над женой: «Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос, жене глава — муж, а Христу глава — Бог»[466]. Соответственно, знатоки римского права с легкостью могли доказать, что в юридических текстах прошлого, в частности, в Кодексе Юстиниана, римские и византийские императрицы именовались только как жены императора, Августы, их первые подданные, не имея четких фиксированных властных и распорядительных прав и обязанностей, а главное — законодательных полномочий[467]. Но при этом мало кто отрицал реальную власть и влияние, которыми потенциально могли обладать эти государыни. Тем не менее, всякий раз, когда царствующей или вдовствующей королеве приходилось принимать на себя регентские обязанности, находились силы, главным образом, в лице принцев крови, которые оспаривали ее власть и полномочия. История Франция богата подобными примерами[468].
Ренессансная эпоха, сопровождавшаяся реформационными и секуляризационными процессами, окончательно закрепила рецепцию римского права и вызвала к жизни огромное количество античных текстов и соответствующих примеров прошлого, где женщины во власти проявляли разумную и мудрую самостоятельность. Высказывания гуманистов, благосклонных к дамам вообще (например, Эразма Роттердамского), также добавили свою лепту и способствовали переосмыслению отношения к супруге монарха и ее роли в публичном управлении, отведя ей более значимое место, а сложные политические ситуации, с которыми столкнулись практически все королевы Франции XVI в., окончательно вывели их на государственную сцену, и зачастую — на ключевые позиции[469].
Несмотря на исчезновение рыцарского культа прекрасной дамы, и, как одно из следствий, рост антифеминизма в клерикальных кругах и отчасти среди дворянства мантии, продолжавшего считать жен своей собственностью, в том числе с целью полного контроля над их природным непостоянством (о чем не без доли цинизма писал Мишель Монтень[470]), равно как приданым и материальными возможностями, постепенно утверждалось более приземленное почитание женщины, в ренессансном духе, где брак рассматривался как духовный и телесный союз, где, помимо супружеских обязанностей, за женщиной признавалось право овладевать интеллектуальным и моральным знанием, ранее закрепленным только за мужчинами[471]. Впервые об этом открыто заявила уже упомянутая Кристина Пизанская в своей книге «О Граде Женском», а ее мысли были подхвачены гуманистами последующих времен[472]. Королевский двор был идеальным пространством, где сходились главные политические и культурные нити королевства и которое давало свободу для женской реализации, поскольку этого желали сами короли. Более того, в XVI в. двор Франции стал ассоциироваться часто с королевами и знатными дамами, «Градом женским».
Король Франциск I, как никто иной, способствовал возникновению при дворе не столько нового культа, сколько настоящего «царства женщин», «règne des femmes»[473]. Так или иначе, в процессы государственного управления были активно вовлечены его мать Луиза Савойская, сестра Маргарита Наваррская, фаворитки — баронесса де Шатобриан и герцогиня д'Этамп. По свидетельству венецианского посла Марино Джустиниано (1535), король тратил на подарки, пенсионы и драгоценности дамам сотни тысяч экю в год — больше, чем ассигновалось на строительство дворцов[474]. В XVI столетии, вслед за изменениями в положении женщин, утвердилась также модель идеальной королевы — той, которая прежде всего полностью разделяла dignité супруга, и в силу этого претендовала на аналогичные почести, была бы предана его интересам во время и после его жизни, и при этом, будучи его главной советницей, держала бы свои мысли и эмоции при себе, не выражая их публично. Во всяком случае, именно в таком духе давала наставления своей дочери Сюзанне регентша Франции Анна де Боже[475]. Французский историк Тьерри Ванегфелен считал такую модель следствием заключения негласного «абсолютистского пакта» между королем и королевой, появившегося во времена Карла VIII и Анны Бретонской (с 1491), гарантирующего социальный и политический порядок при дворе и в королевстве, устанавливающего четкий алгоритм монархической преемственности, одновременно определяющего иерархию женщин королевской фамилии, защищающего привилегии и собственность привилегированных семей и сословий[476].
Королевы и правительницы Франции, как показало недавнее исследование Элиан Вьенно, смогли обеспечить преемственность женской власти, используя и создавая разные формы солидарности. Речь идет об организации ими процесса образования и воспитания при дворе знатных девочек, в том числе иностранных, как потенциальных будущих королевских невест, а также регулярных дарах, подарках, рентах и всем, что могло приносить достойный их статуса доход, создании дамских должностей за счет функций, ранее зарезервированных для мужчин, их прямом вмешательстве в изменение большого церемониала двора, наконец, о разных проявлениях регулярного покровительства самих монархов[477]. Утверждение правил наследования трона, предполагающее безусловное исключение женщин, и усиление личной власти королей позволяло им использовать женский фактор в политике более утилитарно и продуктивно, чем ранее. Дамская часть двора во главе с королевами прочно встраивалась в королевскую систему публичного управления и репрезентации власти, превращаясь в обязательную часть государственного механизма. Особая роль при этом была присвоена себе королевами-матерями Франции.
1.2. Королева-мать и ее полномочия
Пример регентства и активного участия в государственных делах Екатерины Медичи (1519–1589), матери последних королей династии Валуа, хорошо демонстрирует прецедентные возможности использования женской власти в условиях процесса ослабления монархии[478]. Играя роль хранительницы семьи и гаранта безопасного взросления своих сыновей в эпоху Религиозных войн, Екатерина, вслед за своими предшественницами, использовала делегированное ей божественное и династическое право принимать решения, закрепленное только за королями. Так, Брантом сообщает нам, что «в бытность мою при дворе слышал я историю о том, как королева-мать однажды приказала обыскать в Лувре все спальни и сундуки, даже принадлежавшие дамам и девицам, желая проверить, не прячут ли там пистолетов или другого оружия, поскольку время было смутное»[479]. Ни один член королевской семьи, даже будучи совершеннолетним, не мог покинуть резиденцию без ее позволения или уведомления ее о своих намерениях. Маргарита де Валуа в своих мемуарах особенно подчеркивала: «Я всегда соблюдала этикет в отношении королевы моей матери, и если сопровождала ее в поездках, будучи незамужней девушкой или замужней дамой, никуда не отправлялась, не уведомив ее об этом»[480]. Колоссальная деловая переписка, оставшаяся после Екатерины Медичи (10 томов in-folio), многократно превосходящая корреспонденцию остальных королев Франции, демонстрирует ее непременное участие в различных вопросах внутренней и внешней политики, на основе беспрецедентного доверия и полномочий, дарованных ей ее мужем, и затем, сыновьями[481].
Вообще, все королевы Франции XVI в. были иностранками, и происходили из стран, где не действовал Салический закон, поэтому потенциально обладали определенными суверенными правами или, как минимум, претензиями на эти права. Можно привести в связи с этим борьбу той же Екатерины Медичи за трон Португалии в 1580 г.[482] Соответственно, они прибывали во Францию со своими иностранными свитами и собственными представлениями о правах и прерогативах, равно как о должном при их положении церемониале. Большая часть этих принцесс не видела себя покорными и безликими женами короля, предназначение которых ограничивается рождением детей и участием в редких государственных церемониях и регентских советах. Ренессансная эпоха окончательно признала за женщинами право на самовыражение, в том числе в сфере принятия политических решений[483]. Уже упомянутая Анна Бретонская не только призвала в свое окружение знатных дам и девушек, но, в отличие от своих предшественниц, приняла именно организационно-политическое решение, сделав из них профессиональных придворных, поскольку впервые наделила их официальными должностями и обязанностями, статусом при дворе, и соответствующим ежегодным жалованием[484].
Вместе с тем, влияние при дворе царствующей королевы-иностранки во многом зависело от значимости для французской короны ее наследственных и суверенных прав и, соответственно, от роли, которую ей доверял король, поскольку, в зависимости от обстоятельств, эта роль могла быть сведена к нулю. Так, Карл IX и его брат Генрих III не предоставили своим женам, Елизавете Австрийской и Луизе Лотарингской, какой-либо возможности принимать политические решения, полагаясь более на женщин своей крови — мать, Екатерину Медичи, и сестру, Маргариту де Валуа, выполнявших многочисленные королевские поручения в 1570–1580-х гг. В свою очередь, бесприданница (во всех смыслах, и политическом, и материальном) Екатерина Медичи поначалу совершенно игнорировалась при дворе 1530–1540-хх гг., даже будучи дофиной, супругой наследника трона. Логика королевской политики заключалась в том, что французская традиция не придавала сакральное значение женской иностранной крови, даже если это была «благородная кровь Цезарей», как в случае с принцессами из дома Габсбургов. Главным предназначением иностранных принцесс на французском троне было поддержать благородную, с божественным началом, королевскую кровь Франции — родить наследников мужского пола. Совсем не случайно, уже в XVII в., Людовик XIII, после появления долгожданного сына — Людовика Богоданного, — посвятит свое королевство Пресвятой Богородице, а идеологи королевства будут проводить параллели между Девой Марией и королевами Франции[485].
С другой стороны, статус королевы-матери, особенно вдовствующей, совершенно изменял ее положение и позволял претендовать на регентские полномочия и публичную власть, даже в случае совершеннолетия короля[486]. На заседания lis de justice в Парижском парламенте Карл IX, уже будучи совершеннолетним, регулярно приезжал вместе с матерью, Екатериной Медичи, чей трон располагался справа от трона короля[487]. В этом случае все решения, исходящие от королевы, страстно критиковались, особенно в период государственных трудностей, вместе с оспариванием ее авторитета и права говорить от имени всего королевства[488]. Одним из главных механизмов урегулирования внутриполитической ситуации по-прежнему являлся институт королевского двора и его церемониал.
1.3. Церемониал двора королевы
Смешение старинных французских и вновь привнесенных правил, традиций и представлений о церемониале дамского двора, профессионализация службы в доме государыни, со временем сформировали новое церемониальное пространство королевы Франции, которое было законодательно закреплено при Генрихе III в 1585 г.
Как отмечалось выше, помимо большого государственного церемониала, которому должны были следовать все короли, во имя поддержания традиции и основ своего политического тела, существовал также отдельный церемониал увеселительных праздников и спектаклей, равно как повседневные церемонии королевского двора и составляющих его малых дворов — т. е. дворов королевы и ближайших родственников монарха; нормы этих церемоний со временем стали частью публичного права Франции[489]. Что представлял собой этот повседневный церемониал при дворе королевы, каким образом он сочетался с церемониалом в доме короля, и какое это имело значение для развития самого куриального института?
Речь идет о ежедневных придворных церемониях, в которых принимала участие и которые часто организовывала королева Франции, младший венценосец, о чем мы знаем очень немного и, как правило, в отрывочном виде. Причина такого положения вещей заключается в особенностях источников: дело в том, что королевское законодательство очень немного говорит о королеве вообще, а королевские ордонансы и регламенты, касающиеся двора, главным образом определяют положение и обязанности мужчин из ее окружения[490].
Основы придворного церемониала, бесспорно, лежат в глубинах Капетингской монархии. Первые королевские ордонансы — акты, регулирующие деятельность придворных служб королевы — и организацию повседневной жизни в королевской резиденции — появились в середине XIII в., во времена Людовика Святого. Именно они говорят об отдельных службах (точнее говоря, отдельных служащих), обеспечивающих потребности королевы Франции, которые, надо полагать, действовали по особому распорядку дня[491]. Во время Столетней войны (1337–1453) церемониальную инициативу перехватил родственный бургундский двор, чья блестящая организация, бесспорно, производная от двора французского, получила значительное развитие и оказала затем огромное влияние на европейские дворы, в том числе на «материнский», французский[492]. Хорошо известны воспоминания знатной бургундской дамы Алиеноры (Элеоноры) де Пуатье (1480-е гг.), которые рассказывают нам о сложной и детализированной организации повседневной жизни герцогини Бургундии, множестве придворных служб, обслуживающих дамскую часть двора, и, что не менее важно, обязательном поведении придворных дам и кавалеров — этикете (étiquette)[493]. С исчезновением бургундского двора церемониальным законодателем стала Испания, и в целом, Габсбурги, наследники Бургундской династии. Бургундское культурно-политическое влияние, включая придворные церемониальные нормы, как уже отмечалось, оказало определенное воздействие на государственный церемониал Франции, но в гораздо меньшей мере — на повседневный церемониал французского двора, в том числе дамского. Хотя не стоит забывать, что две представительницы семьи Габсбургов были женами королей Франции в XVI столетии — Элеонора и Елизавета Австрийские[494].
Королевы Франции издавна были обязательными участницами больших государственных церемоний, хотя и нечастых. Историограф Андре Дюшен, говоря о правах и полномочиях государынь, пишет в числе прочего, что королевы участвуют в торжественных въездах и публичных празднествах, коронуются, участвуют в заседаниях Генеральных штатов королевства и заседаниях Парижского парламента с участием короля, принимают послов «с большим или меньшим почетом, в зависимости от ранга (dignité) государя, их пославшего»[495]. Нужно отметить, что все эти церемонии, вместе с тем, демонстрировали существенное различие между достоинством короля и достоинством королевы, подчеркивая превосходство первого: так, Ж. Дю Тийе отмечал, что королевы короновались в аббатстве Сен-Дени, а не в Реймсском соборе, получая при этом специальное кольцо, символизирующее Св. Троицу и налагающее обязанность бороться с ересью и проявлять заботу о бедных; во время церемонии корону королевы держали бароны, в то время как корону короля — пэры Франции, к числу которых, кстати, относилась и сама королева; церемония помазания осуществлялась специальным елеем, который отличался от реймсского елея из Священной склянки, и был призван способствовать плодовитости — чудотворная способность исцелять золотуху признавалась только за мужчинами[496]; трон королевы, корона и королевские инсигнии были меньшими по размеру; в торжественных процессиях государыня никогда не следовала рядом, а только позади монарха[497]. Вместе с тем специальным решением в октябре 1548 г. Генрих II закрепил правило, согласно которому ни одно должностное лицо или носитель наивысшего ранга — принц крови или пэр Франции, не может предшествовать на церемониях королеве Франции[498].
Вслед за королем, персона младшего венценосца признавалась «священной»[499]; королева могла титуловаться Христианнейшей королевой Франции, имела право, вслед за супругом, на обращение «Ваше Величество»[500], могла составлять и подписывать грамоты от своего имени и по распоряжению короля, принимать решения по государственным делам в случае необходимости, освобождать заключенных при торжественных въездах в города[501]. Такие общегосударственные церемонии, подчеркнем, не очень частые, имевшие в основе литургические и публично-правовые начала, свидетельствовали о семейно-политическом характере статуса, соответствующих обязанностях и полномочиях королевы Франции, равно как о постепенном формировании представления о «двух телах» государыни XVI в.[502].
Большой государственный церемониал всегда был тесно связан с церемониалом двора. Эволюция последнего, прослеженная Р. Гизи и Ф. Козандей, свидетельствует, что придворные ритуалы, ежедневно повторяющиеся с участием монарха и членов его семьи, постепенно становились частью публично-правового пространства Франции, и при Людовике XIV поглотили остальные виды церемониала, превратившись в единое церемониальное поле[503]. Однако именно в правление Генриха III королевскими решениями впервые была регламентирована церемониальная жизнь двора королевы, вписанная в куриальный и государственный церемониал и закрепившая церемониальные практики, складывавшиеся на протяжении всего XVI в.
Формализованный законодательно придворный церемониал и производный от него этикет стали главным административным и управленческим инструментом, позволившим создать собственное, весьма автономное, политическое и церемониальное пространство королевам Франции, которое полностью подчинило себе женский мир двора, а через его посредство, повлияло на мир мужской. Церемониал стал главным представительским спектаклем, который сыграли эти королевы, отчасти имитируя церемониал мужского двора короля, отчасти находя свою собственную нишу церемониального престижа, заставив придворных, и мужчин и женщин, в итоге искать покровительства и фавора не только короля, но также королевы[504]. Именно Екатерина Медичи сумела максимально раздвинуть границы церемониального пространства королевы. При этом она нисколько не нарушила «абсолютистский пакт», а благодаря использованию этого пространства только укрепила церемониальную и институциональную конструкцию двора, заодно подчеркнув претензии французской монархии на исключительность: так, в одном из писем французскому послу в Риме, Анри де Вильпаризи, она просит его дать ясно понять папе Пию IV (1564), что никакая юрисдикция, включая папскую, не распространяется на тех, кто носит титул короля и королевы, поскольку не из папских рук монархи Франции получают корону и скипетр[505].
1.4. Структура дома королевы/дамские должности
Большая обзорная статья Каролин цум Кольк, посвященная структуре и функциям дома королевы XVI в., насчитывает десять основных подразделений, составлявших почетное окружение и обеспечивающих жизнедеятельность французской государыни. Часть должностей, по мнению этой исследовательницы, было привнесено ко французскому двору из двора бургундского[506]. Не оспаривая поначалу это утверждение, рассмотрим структуру дома Екатерины Медичи в 1560–1580-х гг., во время апогея политической активности и влияния королевы-матери, равно как всего дамского двора. В Национальной библиотеке Франции в Париже хранится рукопись «Служащие дома королевы Екатерины Медичи, супруги короля Генриха II, с 1 июля 1547 по [1585] гг.», или Положение о доме королевы, с подробной росписью занятых на службе лиц благородного и неблагородного происхождения[507]. Рассмотрим его должностную структуру.
Список открывает дамская часть двора. Первую позицию в нем занимает Гофмейстерина королевы (Dame d'honneur), которая выполняла роль главной распорядительницы дамского двора. Эта должность впервые появилась в 1387 г. под названием Первая гофмейстерина, учрежденная Карлом VI для своей жены Изабеллы Баварской, а держащая это место дама находилась во главе остальных придворных женщин[508]. Замужние или вдовствующие, знатные придворные дамы на службе королевы с начала XIV в. именовались dames d'honneur, дамы почетной свиты (12 женщин в 1326 г.). Согласно Наставлениям Анны де Боже своей дочери, гофмейстерина может принадлежать только к дамам «наивысшего ранга»; ее главной обязанностью является контроль за соблюдением должного поведения всего персонала, особенно дам и девушек, равно как за исполнением должностных обязанностей, куриальной иерархией рангов[509].
В 1523 г., желая закрепить исключительное положение гофмейстерины в доме своей первой супруги, Клотильды Бретонской, Франциск I велел убрать из штатного расписания — Положения о доме королевы — приставку Первая к названию этой должности, оставив только Dame d'honneur, но при этом упразднив одноименные должности остальных придворных дам, дав им иные названия. В конце XVI в. в доме Луизы Лотарингской на этом посту числилось уже две дамы, служившие по полугоду каждая[510]. Должность гофмейстерины предполагала жалованье в 1200 турских ливров в год, что было соотносимо с жалованьем камер-юнкеров в доме короля, т. е. одной из самых привилегированных его служб. Со временем, вместе с численным ростом и социально-политическим значением дамского двора, пост гофмейстерины приобрел значительные распорядительные функции, поскольку она выполняла ответственную организационную работу, руководила всеми повседневными церемониями в доме королевы, управляла персоналом, связанным с обслуживанием дамской составляющей дома королевы, следила за тратами и состоянием счетов, наряду с финансовыми контролерами, и др.[511].
Второе положение в иерархии двора занимали свитские дамы (dames de palais), которые подразделялись на две категории, в зависимости от степени знатности и происхождения. Сразу за гофмейстериной шли дамы (Dames), представителей высшей титулованной аристократии, чьи мужья занимали ключевые посты при дворе, армии или администрации. По подсчетам К. цум Кольк, в окружении Екатерины Медичи их было 5 в 1560 г., 10 — в 1568 г., 8 — в 1585 г. В 1570-е эта цифра колебалась от 2 до 6, что было связано с начавшейся борьбой короны с мятежной аристократией и враждебными дворянскими кланами во время Религиозных войн[512]. Всего — 23 дамы высшего ранга, как правило, герцогини или принцессы, были заняты на службе королевы-матери за рассматриваемый период времени (с 1547), с ежегодным жалованьем в 800 турских ливров. Английский дипломат Ричард Кук писал в 1584 г., что эти дамы принимают участие только в торжественных и праздничных церемониях с участием королевы[513].
Дамы, представительницы среднего родовитого дворянства, чьи мужья были заняты в различных службах двора, являлись основным и самым многочисленным окружением королевы-матери, и значились в Положении как «Остальные дамы» (Autres dames)[514]. Им выделялось по 400 турских ливров в год, при гарантированном столовании при королеве и разного рода дарах и подарках. Причем, число дам этой категории неизменно возрастало со временем: в 1560 г. их было 18, в 1568 г. — 34, 1578 — 53, 1583 — 81. Совершенно очевидно, что Екатерина Медичи целенаправленно наращивала свое дамское окружение, добиваясь от короля учреждения новых штатных мест, отчасти из-за отсутствия царствующей королевы в 1560–1571 гг., когда король был юн, отчасти из-за усложняющихся политических условий и обострения гражданского и религиозного противостояния. Для поддержания власти и королевского авторитета регентши-итальянки и малолетнего Карла IX было необходимо укреплять королевскую клиентелу вместе с куриальным институтом. Дамы служили при королеве на смене, как правило, совпадающей со службой их мужей — 3 или 4 месяца в году, в зависимости от рода деятельности последних, после чего могли не покидать двор, продолжая пребывать в свите. Р. Кук называет их dames affectionné de vivre en court, «предпочитающие жить при дворе[515].
Среди дам этой категории выделялась Дама, отвечающая за гардероб и драгоценности королевы (Dame d'atour) — должность, учрежденная в 1534 г. и со временем, уже в XVII в., занявшая вторую позицию в иерархии дамских должностей при дворе. Впрочем, во времена Екатерины Медичи, судя по Положению ее дома, хранительница гардероба упоминается в списке только наряду с другими дамами и с таким же жалованьем (400 т.л.); видимо, она отличалась от остальных особенными почетными обязанностями: руководила процессом одевания королевы камеристками[516].
Следующая, третья позиция в иерархии дома королевы принадлежала фрейлинам королевы во главе с их гувернантками, наставницами. В штате дома Екатерины Медичи значатся всего 4 наставницы за разные годы, т. е. на смене была одна дама (Gouvernante des filles) со своей помощницей (sous-gouvernante), с жалованьем, соответственно, в 600 и 300 т.л. К. цум Кольк предполагает, что эта должность появилась при дворе Франции вместе с приездом Элеоноры Австрийской, второй супруги Франциска I (1531) и носительницы бургундских порядков[517]. Действительно, при бургундском дворе существовала аналогичная должность под названием «мать фрейлин» (mère des filles)[518]. Однако автор большой и хорошо документированной статьи о дворе Элеоноры Австрийской, Алин Рош, не говорит ни о каком бургундском влиянии, показывая, что появление должности наставницы в 1530-е гг. было связано с общим развитием дамского двора, когда свиту королевы-иностранки, прибывшей со своими дамами, намеренно пополнили пятнадцатью французскими девушками, которых так и называли — «filles françaises». Гофмейстерине, постоянно пребывающей при Элеоноре с ее испанскими дамами, уже было сложно напрямую руководить французскими фрейлинами, поэтому возникла необходимость учреждения новой должности для их попечения, название которой не совпало с бургундским[519]. Наконец, в Положении о доме Екатерины Медичи нет никакого упоминания, когда именно появилась должность наставницы: известно только, что некто мадам Катрин де Сент-Обен, госпожа д'Аллас, представительница среднего дворянства, занимала ее в 1550-х гг.[520]
Фрейлины Екатерины Медичи, судя по списку, также делились на две категории: фрейлины при спальне королевы (filles de chambre), более привилегированное и высокооплачиваемое место (400 т.л. в год), занимаемое, соответственно, дочерьми титулованной знати, и остальные фрейлины (filles demoiselles) (200 т.л.), представительницы среднего дворянства. Первых было всего 6 в 1568 г., и только 3 — в 1578 г. Вторая категория, получившая свое название с легкой руки писателей XVII–XIX вв. — escadron volant — «летучий эскадрон»[521], была более многочисленной: 14 девушек в 1564 г., 15 — в 1576 г., 25 — в 1585 г.[522] Р. Кук писал о фрейлинах, что они служат, «составляя основной двор и повсюду сопровождают королеву-мать»[523]. Название «летучий эскадрон» не имеет никакого отношения ни к самой Екатерине Медичи, ни к писателю Брантому, которым его до сих пор приписывают историки[524], однако, как отмечает Ж.-Ф. Сольнон, это не означает, что отряда фрейлин с особым предназначением не было вообще[525]. Королева-мать активно использовала своих незамужних девушек — а именно таково было условие пребывания в статусе фрейлины — для решения многих политических задач дипломатического, шпионского, посреднического характера[526]. Впрочем, замужние дамы также выполняли ее деликатные поручения: пример мадам де Сов, урожденной Шарлотты де Бон де Самблансе (1551–1617), жены государственного секретаря Франции Физеса, которая была возлюбленной одновременно сына Екатерины, герцога Франсуа Анжуйского, и ее зятя, Генриха Наваррского, весьма показателен в этом контексте[527]. Кто-то из историков видит в этом проявление политического неоплатонизма королевы-матери, верившей, что посредством женских чар удастся погасить ссоры мужчин, занятых войнами на религиозной почве, сделав их более куртуазными и вернув изначальное предназначение двора — быть эталоном благородства и высокой культуры; кто-то полагает, что речь идет о простом прагматизме Екатерины Медичи, готовой пойти на любые меры по спасению своей семьи, третьи думают, что причина — в особенностях «парадоксального» мышления и сознания королевы-матери[528].
Вот что писал Брантом о дворе Екатерины, вспоминая былые времена: «Ее двор был настоящим раем для всех и школой вежливости, благородства, украшением Франции, о чем хорошо знали иностранцы, потому что там им оказывали радушный прием; по их прибытии она приказывала своим дамам и фрейлинам принарядиться, так, чтобы все они выглядели как богини, и при этом вели бы себя сдержанно. В противном случае она их хорошо отчитывала»[529]. Впрочем, мемуарист приукрашивает: скандалов с фрейлинами было предостаточно, и примеры м-ль де Лимей (родившей вне брака в апартаментах королевы-матери) и м-ль де Шатонеф (убившей из ревности в Лувре своего мужа) весьма показательны, впрочем, как показательно последующее наказание — удаление от двора и погубленная репутация[530].
Неблагородный состав дамского двора Екатерины Медичи был представлен камеристками (femmes de chambre) и служанками фрейлин (femmes des filles) — т. е. теми, кто непосредственно жил и ночевал в королевской резиденции. Как правило, за редким исключением, большая часть придворного мужского персонала снимала или имела жилье в месте пребывания монарха, соответственно, их жены — члены дома Екатерины, дамы, жили вне дворца или замка, в отличие от фрейлин, пребывавших в специальных помещениях возле апартаментов королевы[531].
Камеристки, как правило, всю жизнь находившиеся при своей госпоже, принадлежали к хорошим городским фамилиям, поскольку речь шла об их обязанностях, связанных с физическим контактом с царствующей особой. Из мемуаров Маргариты де Валуа, дочери Екатерины, мы знаем, например, что эти служанки волей-неволей были посвящены во все секреты своей госпожи, вовлекались в политические интриги и авантюры, служили курьерами и посредницами при доставке важной корреспонденции. Так, в 1578 г. именно камеристки королевы Наваррской помогли бежать герцогу Анжуйскому из Лувра после его ссоры с королем[532].
Разница в их жалованьи — от 20 до 200 турских ливров — позволяет судить об их разном статусе и обязанностях. К сожалению, Положение о доме королевы ничего об этом не говорит, за исключением двух моментов: среди камеристок числятся кормилицы королевских детей (у каждого своя, причем, жалование кормилицы короля — самое высокое), а также королевская повитуха. Р. Кук писал о камеристках, что они «прислуживают при пробуждении и отходе ко сну королевы, заправляют ее кровать и делают еще бесчисленное число дел»[533]. К последнему относилось также одевание королевы перед публичным выходом. Судя по мемуарам Маргариты, дежурные камеристки ночевали в комнате королевы и отворяли дверь апартаментов, в случае необходимости ночного выхода своей госпожи[534]. Среди камеристок Екатерины Медичи числились не только француженки, но также как минимум, одна итальянка, три или четыре гречанки, две польки, две англичанки. Всего на службе состояло 12 женщин в 1564 г., 28 — в 1577 г., 44 — в 1585 г.[535] Очевидный рост неблагородного обслуживающего штата также свидетельствовал в пользу укрепления позиций дамского двора, выполнявшего важные функции регулирования социального пространства, принимая в свои ряды представителей третьего сословия, особенно парижских буржуа, стремившихся пристроить своих жен и дочерей на куриальную службу.
Женщины-служанки при фрейлинах также должны были помогать утром одеваться девушкам — дежурным на смене, с тем, чтобы те успевали к утреннему пробуждению королевы, вечером — соответственно, раздеваться, и следить за порядком в спальнях фрейлин. Таковых было 3–4 на смене[536]. Надо полагать, фрейлины также приглашали к себе дополнительный персонал (парикмахеров и пр.) за свой счет. Наконец, в неблагородном штате числилась кастелянша, отвечающая за смену белья, и прачки (по 4 на смене)[537].
Дамский двор царствующей королевы Франции функционально был устроен совершенно аналогичным образом; единственное, уступал двору королевы-матери по числу занятых на службе дам, например, если сравнивать последний с Положением дома королевы Франции Марии Стюарт, супруги Франциска II, в 1560 г.[538]
Таким образом, дамские службы при королеве (королевах) были самыми многочисленными и функционально превосходили мужские службы ее (их) дома. Несколько десятков дам и женщин (112, согласно подсчетам К. цум Кольк)[539] ежедневно приступали к своим служебным обязанностям при королеве-матери, чуть меньше — при царствующей королеве и принцессах королевской семьи, и еще несколько сот дам — жен занятых на куриальной службе мужчин — составляли служащим дамам острую конкуренцию, дожидаясь своего часа. Многие из них имели право доступа и нахождения при дворе, поэтому иностранным посланникам постоянно казалось, что двор Франции — это толпы людей, представляющих собой «мир беспорядка» (венецианский посланник Маркантонио Барбаро, 1563 г.).
1.5. Структура дома королевы/мужские должности
Несмотря на то, что службы дома королевы, зарезервированные для мужчин, были, против дамских служб, относительно немногочисленны (так, по нашим подсчетам, максимум 40 человек пребывало в штате под началом первого гофмейстера, по 10 персон на смене), общая численность мужчин, служащих королеве, подчеркнем вновь, более чем в два раза превосходила численность женщин. Подобное положение дел не изменится и при первых Бурбонах: именно благородных мужчин дома королевы упоминают королевские регламенты Генриха III (о чем пойдет речь в 3 главе), регулируя повседневный церемониал. Мужские должности были созданы не только для отправления почетных обязанностей при супруге короля, обеспечивая ее охрану и жизнедеятельность, но в равной степени были призваны поддержать и обеспечить службой среднее и мелкое дворянство, которому не досталось доходного места в доме короля[540]. Исключение представляли только носители ключевых постов в доме королевы, прежде всего, глава самого почетного из них — капитан, Глава ее почетной свиты (Chevalier d'honneur).
Впервые это должностное лицо, под началом которого находился почетный отряд дворян свиты королевы, появилось в доме Анны Бретонской в 1496 г.[541]. В генеральном обзоре эволюции государственных и куриальных должностей Французского королевства (1786), который был составлен известными предреволюционными юристами, относительно поста капитана свиты сказано следующее: «Председатель [Парижского парламента] Фоше [Claude Fauchet, 1530–1602], который опубликовал в 1600 г. любопытные изыскания о происхождении достоинств (dignités)[542], говорит, что в списках всех главных должностей при королевах Франции, начиная с периода первой династии [Меровингов], нет упоминания о капитане ее почетной свиты»[543].
К. цум Кольк предположила, что, возможно, на учреждение этой службы при французском дворе повлиял бургундский двор, хотя оговорилась в примечании, что уже при Изабелле Баварской счета дома королевы впервые зафиксировали должность ее почетного рыцаря (1380-е гг.)[544]. Алиенора де Пуатье, описывая структуру мужского окружения герцогини Бургундской XV в., называет в первую очередь seigneur chevalier, chevalier d'honneur, явно имея в виду должностное лицо более высокого, первостепенного положения, чем почетный рыцарь[545]. Между тем в доме королевы Франции XIV–XV вв. всеми службами руководил Главный гофмейтер (Souverain maître d'Hôtel), — должность, по названию и функциям весьма схожая с должностью Главного распорядителя двора, и окончательно упраздненная, по политическим соображениям, во время куриальных преобразований Франциска I в 1523 г.[546]. Таким образом, существует соблазн согласиться с версией мадам цум Кольк о бургундском воздействии на формирование структуры дома королевы Франции в конце XV в., и признать, что должность капитана почетной свиты, самый почетный пост при государыне, соперничающий по влиянию с должностью гофмейстерины, и, кстати, схожий по названию (в обоих случаях есть приставка d'honneur), был намеренно учрежден, чтобы подчеркнуть высочайший статус коронованной особы. Заодно хозяйственно-организационные функции были изъяты из непосредственного ведения капитана свиты, оставшись у первого гофмейстера и прочих служб.
Однако Жан Дю Тийе дает нам совершенно иное объяснение. По его версии, эта должность существовала в доме герцогини Анны Бретонской еще до ее замужества и вместе с ней вновь появилась при французском дворе, наряду с иными, которые были учреждены заново, когда кардинально пересматривался штат царствующей королевы в 1490-е гг. Этот авторитетный придворный юрист настаивает, что капитан почетной свиты появился во Франции, поскольку Анна Бретонская считалась иностранной принцессой и претендовала на особые почести[547]. Вполне возможно, что бретонские герцогини брали пример с бургундских, но мы располагаем только косвенными доказательствами[548]. Таким образом, не отрицая бургундские элементы в структуре и церемониале двора Франции, нужно говорить о них с известными оговорками.
Екатерине Медичи должность капитана ее почетной свиты досталась, таким образом, по наследству от предшественниц, и в рассматриваемый период времени, 1547–1585 гг., ее занимали, следуя друг за другом (выбывая со службы в связи с кончиной) четыре знатных дворянина, с жалованьем в 1200 турских ливров — той же суммой, что была предназначена гофмейстерине. Т. е. дом королевы был четко разделен на мужскую и женскую половины с совершенно независимой субординацией и равным положением. Если от гофмейстерины фактически зависели все штатные дамы двора, и она имела право распоряжаться финансами, то аналогичными обязанностями и соответствующими полномочиями обладал капитан свиты королевы, выполняя не только охранные и представительские функции: он руководил всей мужской частью двора. Англичанин Р. Кук писал о нем следующее: «При этих двух дворах [королевы-матери и царствующей королевы] первое место закреплено за капитаном почетной свиты, который является суперинтендантом всего их двора и признается его главой. Каждый раз ежемесячно все гофмейстеры Отеля и иные служащие лица отдают ему отчет о произведенных расходах. В обязанность капитанов свиты входит постоянно и повсеместно сопровождать королев, подавать им руку при входе и сходе с лестниц, в неудобных проходах, а также при посадке и выходе из кареты; помогать в случае надобности, быть всегда рядом»[549]. В его непосредственном подчинении пребывали дворяне почетной свиты королевы (gentilshommes d'honneur), каковых было 15 в 1585 г.[550].
Если при Анне Бретонской вторую по значимости позицию в доме королевы занимал ее Главный шталмейстер (Grand ecuyer), ответственный за конюшни, выезды и перемещения, — пост, также введенный этой королевой, то при Франциске I и его потомках он был низведен до уровня Первого шталмейстера, очевидно, чтобы не путать с коронной должностью Главного шталмейстера Франции. Судя по Положению дома Екатерины Медичи, равно как ее невестки Марии Стюарт, первый шталмейстер с жалованьем в 800 т.л. занимал третье по значимости положение при королеве. Последнее подтверждают и наблюдения Р. Кука в 1585 г.: «Первый шталмейстер — это ординарный служащий, и его обязанностью является оказывать помощь при посадке в карету, в носилки или на лошадь. Одновременно под его началом находятся пажи и лакеи, равно как иные шталмейстеры, которые служат по-квартально, как в доме короля»[551]. Если в 1560 г. шталмейстеров в штате было всего 3, то в 1583 г. числилось 6[552]. Их жалованье в 400 т.л. соответствовало аналогичному шталмейстеров дома короля; вообще, это должностное разделение среди шталмейстеров двора было условным: королевская конюшня была едина, и практически все лица совмещали должности[553].
Самой многочисленной среди мужских служб была старинная служба, возглавляемая Первым гофмейстером (Premier maître d'Hôtel), с жалованьем, аналогичным жалованию Первого шталмейстера, занявшая в 1523 г. вторую строчку в куриальной иерархии. Конечно, во многом это было связано с тем обстоятельством, что когда-то гофмейстер возглавлял дом королевы, и на нем лежала ответственность за функционирование основных служб жизнеобеспечения всего ее двора. В подчинении Первого гофмейстера находились остальные гофмейстеры, с таким же жалованьем, что и их сослуживцы по должности в доме короля (600 т.л.). Таковых было 6 дворян в 1560 г., 9 — в 1577 г., 12 — в 1585 г.[554]. Их главной обязанностью было следить за состоянием и уборкой апартаментов королевы, равно как подготовкой к обеденным и прочим мероприятиям, руководить обслуживающим персоналом из числа неблагородного состава двора.
Во время трапезы королевы, которая обычно проходила отдельно от трапезы короля (за исключением двух дней в неделю, когда королевская семья обедала вместе, или праздничных мероприятий), гофмейстерина была обязана первой пробовать напитки и пищу своей госпожи, а после — подавать ей чашу с вином[555]. Дежурные дворяне — хлебодары королевы (5 человек в 1560 г., 13 — в 1584 г.), виночерпии (4 человека в 1560 г., 19 — в 1583 г.) и стольники-форшнейдеры, разрезатели кушаний (écuyers tranchants) (4 человека в 1560 г., 8 — в 1585 г.), а также прочие дворяне при королевском столе (autres gentilshommes servans) (2 человека в 1576 г.) прислуживали при этой церемонии[556]. Первые три службы имели своих руководителей с приставкой Первый (Первый хлебодар королевы, и т. д.), подчинялись капитану свиты. Их положение в иерархии дома королевы было на ступень ниже, чем служба гофмейстера, с жалованием 500 т.л. руководителю, и 400 — всем остальным. Специальное подразделение королевской кухни (cuisine bouche) дома короля готовило пищу для членов королевской семьи, поэтому его нет в Положении дома королевы.
Замыкала светскую часть служб королевы служба квартирмейстеров (maréchaux des logis), в обязанности которых входило размещение ее придворных, в том числе во время переездов в другие королевские резиденции или временные пристанища. Таковых было 4 дворянина в 1560 г., и 3 — в 1585 г., т. е. по одному на смене[557].
Неблагородный состав мужской части двора подчинялся напрямую капитану свиты и/или гофмейстерине и относился к служащим королевских апартаментов, Палате. Мы располагаем только косвенными данными, как на деле осуществлялось практическое руководство в его отношении. Дело в том, что королевские акты и регламенты почти не говорят об этом, и главным источником по-прежнему остается номенклатура, порядок расположения и оплата этих должностей в штатном расписании — Положении о доме королевы.
На первом месте находились королевские медики, ординарные врачи, судя по именам, французы, итальянцы и испанцы по происхождению. Всего — 11 человек, с 1547 г. При королеве-матери постоянно пребывало по 1–2 дежурных врача, причем, только трое из одиннадцати состояли на постоянном жаловании в 600 т.л., что означает, что остальные специалисты были приходящими, имели свою постоянную практику или преподавали на факультете медицины, т. е. работали во внешнем по отношению ко двору учреждении. К медицинскому персоналу также относились аптекари (3 человека в 1585 г.) и хирурги (6 — в 1585 г.)[558].
Следующим в списке неблагородного состава значится гардеробмейстер (maître de garde-robe), видимо, следивший и хранивший сундуки со служебной одеждой (ливреями) персонала, вместе с двумя помощниками[559].
Камердинеры королевы (valets de la chambre), комнатные слуги, во главе с первым камердинером, и жалованьем в 180 т.л. представляли довольно многочисленную группу служащих (7 человек в 1560 г., 23 — в 1583 г.), делившуюся на две подгруппы. Первая была вхожа в королевские апартаменты и выполняла различные разовые поручения королевы (оказание помощи во время перестановки мебели и предметов, выполнение курьерских поездок, и др.)[560]. Вторую группу составляли т. н. остальные камердинеры (autres valets de la chambre), в количестве 17 человек в 1585 г., обслуживавшие остальную часть дамского двора. Первый камердинер отчитывался за деятельность своего подразделения перед капитаном свиты[561].
