Незнакомец. Шелк и бархат

— Он клялся и божился, что укрепит его к нашему приезду. Чертов старикашка! До домов еще километра два-три, а у нас такая куча вещей…

Камилла не позволяет неожиданной неприятности испортить всем настроение.

— Ну-ну, не надо таких кислых физиономий, мои милые! До вечера еще масса времени. Подумаешь, дотащить несколько сумок! Лучше подышите глубже — чувствуете, какой здесь замечательный воздух? До того свежий, что просто голова кружится! Самое время для небольшой прогулки.

Поднявшись на цыпочки, она целует Кристера в мрачно опущенный уголок рта, ныряет в наш автомобиль, снова появляется со спящим Юнасом на руках и бодро ступает на заросший мхом, прогибающийся под ногами мост. Ее стройная фигура в золотисто-желтом костюме ярко выделяется на фоне сочной зелени и голубого неба. Кристер улыбается, Эйе тянется за фотоаппаратом, и мы все действительно начинаем дышать глубже, чувствуем себя легко и беззаботно.

Кстати, неожиданно появляется помощник в перетаскивании вещей. Из-за поворота дороги по другую сторону моста вдруг выскакивает маленький сухенький старичок в кожаной куртке и клетчатой кепке. Его возраст невозможно определить точно — ему, наверное, больше семидесяти, но меньше ста. Его загорелое почти до черноты лицо изрезано глубокими морщинами, а карие глаза кажутся удивительно молодыми.

— Божечки мои, да вы уже здесь — это действительно ужасно. А я еще не успел ни мост поправить, ни сараи починить. Но избушки готовы, прямо сияют от трубы до крылечка, они вам понравятся, уж положитесь на старого Наполеона.

Он движется так быстро, что никогда не знаешь, где он в настоящий момент — то он рядом, то далеко, то вертится под ногами, то вдруг оказывается позади всех. Разговаривать с ним очень забавно — он реагирует только на то, что слышит или хочет слышать, и нередко отвечает на вопрос не сразу, а в середине словесного потока о чем-то совсем другом, что в настоящий момент его больше всего занимает. Пока мы вытаскиваем из автомобилей наши пожитки, между ним и Крисгером происходит очень занимательный диалог, который просто невозможно слушать без улыбки.

— Сараи? Что вы имеете в виду, дядюшка? Ими что, нельзя пользоваться?

— Краевой краской там все красиво получилось, хотя ой-ой-ой, как дорого она мне обошлась! Те, кто торгует краской, должно быть, богачи. Я сто раз говорил, что лучше бы мальчонке заняться чем-нибудь в этом духе. Красная краска всем всегда нужна, а вот это дурацкое радио, тьфу, без него прекрасно можно обойтись.

— Так вы совсем ничего не сделали с этими полуразвалившимися сараями?

— И молоко — можете быть спокойны. Его Бьёрн-Эрик каждый божий день привозит на своем мотоцикле из Плоского Холма, надо же ему хоть чем-нибудь заниматься. Он отличный парень, этот Бьёрн-Эрик, он, конечно, получил тогда страшный удар, и ничего удивительного, что он такой, какой он есть, а этот чертов дурень Манфред никак не возьмет этого в толк. Угу, туалет вполне можно использовать по прямому назначению, хотя его тоже не мешало бы покрасить красной краской, снаружи, конечно, не внутри, а то недолго и задницу измазать. Ну, идите вперед, а Наполеон позаботится о ваших саквояжах.

— Но как же вы один…

— Пойдете прямо по дороге, поднимитесь на холм, йотом еще один маленький холмик, пройдете рощицу, а когда поднимитесь на вершину, то вытаращите плаза от изумления, потому что там такая красота, о какой вы, стокгольмцы, и не мечтали. Да что я, двух чемоданов не подниму? Смеетесь, мальчишки? А кто, по-вашему, срубил все эти деревья, которые вы видели вдоль дороги? У старой лошадки еще пока есть силы. Ну, давайте, идите, нечего тут стоять и глазеть на меня.

Мы послушно пускаемся в путь. Поднимаемся на холм, затем еще на один. Минуем чудную рощицу из молодых рябин и берез. А затем и впрямь широко раскрываем глаза, поскольку Наполеон нисколько не преувеличивал.

Хутор расположен на плоской вершине горы. Там он свободно раскинулся, окруженный полями и клеверными лугами, вокруг него цветут яблони и вишни, а дальше открывается головокружительный вид на холмы, поросшие голубовато-зеленым сосновым лесом.

Юнас уже проснулся, Камилла поставила его на сочную траву, и теперь он радостно перебегает от одного цветка к другому.

Мы же, взрослые, почти с благоговейным чувством начинаем обследовать наши летние владения. На хуторе пять дворов и скотный двор. Два дома сияют свежеокрашенными стенами. Они построены рядом и образуют прямой угол, один — побольше с чердачным этажом и белым крыльцом, второй — деревянный сруб с поросшей травой крышей и входом прямо из травы.

— Ах, какая прелесть! — восклицает Камилла. — Я надеюсь, что это наш.

Они с Кристером исчезают в низкой четырехугольной комнате, где он с трудом может распрямиться в полный рост. Я с радостью отмечаю, что мой домик рассчитан на более высоких и более многочисленных обитателей, что он недавно заново оклеен обоями, а полы так выскоблены, что в комнатах пахнет деревом. Я удивляюсь про себя, когда неутомимый Наполеон успел все это сделать, и снова выхожу на солнце. Я с восхищением любуюсь кленами у входа и заброшенным садом позади дома, сросшимися кустами крыжовника и пахучим водопадом сирени.

Однако нас всех — за исключением Юнаса, который с энтузиазмом продолжает обследовать местную растительность, — почему-то тянет к трем другим домам хутора, печальным и заброшенным, но будоражившим воображение. Маленький домик таращится на нас своими пустыми рамами, под окном высятся сугробы из битого стекла. Одна половина двери на месте, что стало со второй, не знает, пожалуй, никто, кроме Наполеона. Мы осторожно входим в комнату, где со стен свисают обрывки обоев, где потолок покрыт плесенью, а пол прогнил. В кухне стоит огромная печь с плитой, на которой по какой-то непонятной причине красуется чугунный черный горшок на трех ножках.

Тут мы все реагируем по-разному.

— Ой, я не отказалась бы иметь такой дома, — говорю я.

— Его место в музее, — говорит Эйнар.

— Прочный, практичный и одновременно изящный по форме, — говорит папа.

— В таком, наверное, ведьмы варили свои колдовские отвары, — говорит Камилла. — Из болотных трав и сушеных змей.

— Не понимаю, — говорит Кристер, — почему этот скряга Наполеон Линдвалль так небрежно обращается со своими вещами?

— Он скряга?

— Да, он просто болезненно скуп. Я готов побиться об заклад, что у него в матрасе припрятано несколько десятков тысяч крон.

— Хм! Как он не боится грабителей и убийц! Ведь он не будет жить с нами здесь на хуторе?

— Обычно он живет здесь, но теперь перебрался на лето еще глубже в лес. Там есть местечко под названием Черный Склон.

Мы снова стоим на траве, но солнце вдруг затянуло довольно хмурой грозовой тучей, и я начинаю мерзнуть.

Мне вовсе не хочется осматривать два других дома и большой пустой скотный двор. Я тороплюсь вернуться обратно в свой радостный красный домик, куда забавный старичок в кепке уже перетаскал огромное количество сумок и пакетов.

Кристер кладет руку мне на плечо.

— Что такое, Пак? Ты вдруг так побледнела.

— Это все разговоры Камиллы о ведьмах и сушеных змеях. Ты точно знаешь, что здесь нет…

— Да. Насколько вообще можно быть уверенным в таком вопросе, я совершенно уверен, что здесь нет ядовитых змей.

— А ведьмы, как с этим? — спрашивает Камилла и озорно косится в мою сторону. — Ты можешь дать нам гарантии и по этому вопросу?

Глядя куда-то мимо нас на темные кроны деревьев, он говорит:

— Нет, дорогая, не могу.

Он резко убирает руку, поворачивается и идет прочь, широко шагая по ромашкам и лютикам, оставляя за собой сломанные и растоптанные цветы. При этом он бормочет себе под нос:

— Насчет ведьм я ничего конкретного сказать не могу. Но не знаю, хорошо это или плохо.

Испорченное лето

Понедельник выдался солнечный и ветреный, трава на лугах колыхалась, как морские волны. Мы провели почти весь день на воздухе, и трудно сказать, кто из нас чувствовал себя более счастливым. Папа, устроившись в шезлонге, наблюдал за своим розовощеким внуком, который то валялся в траве среди цветов, то с диким и радостным криком носился по «нашему» огромному двору. Камилла и Кристер мужественно отправились вниз по склону к холодному, спрятанному в чаще Змеиному озеру, чтобы искупаться, а Эйнар, который до последней минуты откладывал свой отъезд, потащил меня осматривать старые заброшенные дома.

Хутор был большой. За исключением двух домиков, которые привели в божеский вид специально для нас, остальные находились на приличном расстоянии друг от друга. Ближе всего к нам располагалась хата торпаря[2], которую мы посетили еще накануне. Если от нее пойти дальше по извилистой дороге, можно было попасть туда, где когда-то был центр Змеиного Озера. Здесь стоял большой дом, покрашенный, как и все остальные, красной краской, и до того, как хозяева оставили его крысам, грязи и сырости, он, наверное, поражал соседей своей роскошью. Теперь во многих окнах, разделенных на шесть квадратов, не хватало стекол, черепица начала осыпаться, а остатки крыльца поросли крапивой. Однако дверь была на месте, а внутри обшарпанной комнаты сохранились стол, скамья и даже неуклюжая полка со старинными книгами. Мы стали листать их, осторожно и задумчиво.

— Это в основном духовная литература, — сказал Эйе. — Смотри-ка! Книга господина Диксона «Земля обетованная, ее прошлое и настоящее». Оригинальное издание 1869 года.

— А вот нечто под названием «Вторая смерть и всеобщее возрождение, а также некоторые замечания о природе исповеди». А это… глянь-ка! Учение о духе Юнга-Штиллинга.

Мы с трудом разобрали по буквам название на пожелтевшем от времени титульном листе.

— Возьмем с собой почитать, — сказал Эйнар. — Юхавнее будет в восторге.

— Очень оригинальное собрание книг. Я бы очень хотела узнать, кто здесь жил.

— Человек, который, судя по всему, часто общался с мертвыми. Если ты изучишь все то, что мы взяли, то, возможно, узнаешь, как войти с ними в контакт и удовлетворить свое любопытство.

— Не надо шутить такими вещами, — не задумывайся», ответила я. — И не пытайся меня запугать.

Тогда я действительно ничего не боялась — во всяком случае, при свете дня и рядом с Эйнаром. Но после того, как мы уже осмотрели когда-то хорошо оборудованный пустой скотный двор и последний, изрядно покосившийся домик у самого леса, я спросила:

— Как ты думаешь, почему люди оставили такую чудесную маленькую деревушку? Где еще можно жить так свободно и так независимо? И потом, здесь так красиво!

— Знаешь, осенними вечерами и зимними ночами здесь, наверное, совсем не так здорово, — трезво предположил Эйнар. — Хотя — Наполеон ведь здесь остался. Он предпочитает жизнь здесь всем удобствам в доме престарелых.

Сквозь дырявый деревянный пол проросла целая грядка картофельной ботвы. Она казалась такой забавной и почти декоративной, так что мы в хорошем настроении отправились домой в свой уголок хутора.

Мое хорошее настроение сохранялось в течение полутора суток. Разумеется, мне было очень жаль, что Эйнару пришлось уехать и оставить нас, но он должен был скоро вернуться и по пути забрать из Скуга Кристину. Первая ночь после его отъезда была холодной и тихой. Когда Камилла и Кристер, которые допоздна сидели со мной в кухне и болтали возле радостно потрескивающего очага, ушли в свой домик, светила полная луна. На улице было почти совсем светло, хотя часы показывали половину второго. Я сладко заснула и спокойно проспала до самого утра.

Вторник принес с собой двадцать три градуса тепла, от чего мы все стали вдруг ленивыми и вялыми. Юнас без всяких уговоров улегся после обеда в комнате с розовыми обоями и окнами на север. Кристер то и дело заводил речь о том, что съездит за полмили в Плоский Холм за свежей газетой, но дальше разговоров дело не доходило.

— На кой черт тебе эта газета? Ты вычитаешь там про новое убийство на сексуальной почве, начнешь нервничать и дергаться и испортишь весь наш невинный райский отдых.

Камилла лежала на одеяле, постеленном на траве. В своем оранжевом бикини минимальных размеров она была столь великолепна, что мой собственный белый купальник показался мне старомодным и нелепым. Но Кристер, сознательно или невольно, укрепил мою веру в себя, заметив:

— Пак гораздо более загорелая, чем ты, Кам. И не такая тощая. Тебе надо отдохнуть и отъесться.

Ее взгляд за стеклами темных очков невозможно было разглядеть.

— Я не дотягиваю?

— Ну что ты! Ты слишком хороша, чтобы добавлять сюда слово «невинный». И потом, я совсем не хочу читать про новые убийства. Достаточно и того, которое мы расследуем сейчас.

Тут включился в разговор папа.

— Ты имеешь в виду ту историю в Емтланде?[3] В нем вы, насколько я понимаю, крепко застряли?

— К сожалению, да. Прошло уже три месяца, а мы еще не сдвинулись с мертвой точки.

— Мертвая точка, — пробормотала Камилла. — Какое жуткое слово, если подумать об обстоятельствах этого дела! Но лучше все-таки не думать. Главное, чтобы ты сидел с нами, а не тащился по этой проклятой дороге из-за какой-то дурацкой газеты. Лучше позагораем, а потом искупаемся, а потом ты почистишь картошку, а потом мы поедим, а потом ты помоешь посуду, а потом мы…

Так мы и сделали, а между тем небо над вершинами гор на юго-востоке постепенно хмурилось.

Около полуночи разразилась гроза. Бушевал ветер, дождь лил, как из ведра. И хотя я знала, что папа спит сейчас на втором этаже, а Юнас в соседней комнате, что до Кристера и Камиллы всего двадцать метров, — все это ничуть не помогало. Нервы у меня были взвинчены без всякой видимой причины, и я всю ночь не сомкнула глаз. Юнг-Штиллинг назвал бы это «предчувствиями» и был бы абсолютно прав.

С восьми часов утра в среду злая судьба начала исподтишка наносить нам свои удары. С этого момента на наши головы обрушились не какие-нибудь отдельные неприятности, а целая серия несчастий и непредвиденных осложнений. И уже на следующую ночь большинство из нас было вырвано из летнего дачного рая, и даже для тех, кто остался или вскоре вернулся, спокойные беззаботные дни миновали.

Проворочавшись всю ночь в кровати, я поднялась, едва рассвело. Брюки и свитер показались мне наиболее подходящей одеждой в такую погоду, когда все небо было затянуто серо-черными тучами, а ветер грозно шуршал в кронах кленов. Впрочем, дождь уже прекратился, и я пошла побродить среди диких яблонь и сиреневых кустов, ожидая, когда проснется Юнас. Однако свежий воздух, судя по всему, коренным образом изменил его привычки, так что я так и бродила одна, невесело и бесцельно, когда последовал первый удар.

За шумом ветра я вдруг услышала треск мотоцикла. Тут я вспомнила, что Наполеон говорил что-то про Бьёрна-Эрика Ульссона, который будет возить нам молоко, и когда треск затих и из рощи появился молодой человек, я двинулась ему навстречу.

С первого взгляда мне очень понравился младший сын Манфреда Ульссона. Бьёрну-Эрику было на вид двадцать с небольшим, он был высок и жилист, у него было узкое чуть вытянутое лицо и большие печальные синие глаза. Густые светлые волосы торчали во все стороны, и я скоро заметила, что он нервным жестом приглаживает их рукой, когда смущен или волнуется. Так он сделал и сейчас и пробормотал, заикаясь, забыв даже представиться:

— Вот… молоко. И еще телеграмма. Приходил парень с почты, и я сразу поехал к вам. Он находит дорогу только к нам, так что… Но ведь, это самое… я подумал, что это что-то важное… она господину Вику.

Я с неприятным чувством взяла коричневый конверт. Прежде чем я успела что-либо сказать, юноша мгновенно исчез, словно растворился, и несколько секунд спустя мотор его мотоцикла уже стрекотал где-то внизу на дороге.

Мне оставалось только разбудить Кристера. Я постучала в низкое окошко их домика, и спустя минуту Кристер, согнувшись почти пополам, выбрался через низкую дверь. Он не только мгновенно натянул брюки и рубашку, но и тут же стряхнул с себя сон, и когда он читал телеграмму, стоя на мокрой траве Змеиного Озера, только темная щетина на его лице указывала на то, что его безжалостно вырвали из сладкого утреннего сна.

— Плохие новости? — спросила я.

— И да, и нет. Плохие потому, что мне придется уехать на несколько дней в Емтланд. Хорошие потому, что дело об убийстве, которым я занимаюсь, вроде бы начинает проясняться.

— Но ведь ты же в отпуске, — пробормотала я.

— Какой может быть отпуск при такой работе, как у Кристера. Жаль, что мы не поехали отдыхать на Тибет.

Камилла смотрела на нас сквозь приоткрытое окно, всклокоченная и заспанная. Но даже в таком виде она была очаровательна, так что легко было понять печальный вздох Кристера, когда он проговорил:

— Кам, дорогая, ты себе не представляешь, как мне жаль тебя покидать, но у меня нет выбора. 51 с самого начала руководил следствием, и теперь я просто вынужден…

Мы оба знали, что Камилла обладает горячим и взрывчатым характером, и с опасением ждали, что же произойдет. Но Камилла редко делает то, чего от нее ждешь. Лично я на ее месте расстроилась бы или начала ругаться или ворчать. Она же лишь послала ему воздушный поцелуй и исчезла в полумраке комнаты, проговорив:

— О кей, о кей! Сейчас я окончательно проснусь, и мы обмозгуем эту ситуацию. Нам будет очень плохо без Кристера — и без его машины, черт возьми.

Это был неоспоримый факт. Эйе уже забрал один из наших автомобилей. Красный «мерседес» Кристера был теперь для нас единственной возможностью добраться до местной продуктовой лавки, телефона, почты, врача, парикмахерской, винного магазина и прочих благ цивилизации. Обсудив проблему за необычно ранним завтраком, мы пришли к следующему решению — Камилла отвезет Кристера в Эрвалла, а дальше он поедет на север поездом.

— В лучшем случае я вернусь сюда накануне праздника середины лета.

— Но ведь это уже послезавтра!

— Хм. Ну тогда в день праздника. Вы не должны беспокоиться. С вами останется Юханнес, и Эйе скоро вернется и…

— Почему ты говоришь, что мы не должны беспокоиться? — спросила я и почувствовала, что во мне вновь пробуждается уже почти забытый страх. — Ты что-то от вас скрываешь. Что-то, связанное с этой деревней.

— Пак, дорогая, ты болтаешь чепуху. Кстати, до сих лор мне ни разу не удавалось долго скрывать от тебя что бы то ни было. Будьте умницами, отдыхайте и не забывайте меня. Пока!

В середине дня из-за туч выглянуло солнце, но от этого они стали казаться еще более черными и грозными, чем раньше.

— Смотри-ка, Юнас, — сказал папа, — смотри как тучи торопятся успеть домой, пока не начался дождик.

— Толопятся, — сказал Юнас.

— Торопятся.

— Толопятся.

— Тррр! Как на самолете.

— Тррр!

— Вот так. Ведь можешь!

Последующие несколько часов я провела в обществе двухмоторного самолета. Этот звук, конечно, слегка действовал мне на нервы, но в общем и целом в доме царила розовая идиллия.

Однако если уж судьба решила испортить нам лето, ничто не могло его спасти.