Помоги проекту - поделись книгой:
Кто-то кашлянул в нескольких шагах от наших шезлонгов, мы посмотрели туда и убедились, что глухой лесной уголок, в которой мы сбежали от городской суматохи, вовсе не так уж глух и необитаем. Сперва наше уединение нарушил Бьёрн-Эрик, теперь появились еще двое — мужчина и женщина, которые вежливо представились и разговаривали с нами исключительно дружелюбно.
— Извините, что нарушаем ваш покой. — сказал мужчина. — Мы просто хотели познакомиться с новыми обитателями этих мест. Меня зовут Лаге Линдвалль, я родился здесь в Змеином Озере. Это моя жена, Агнес Линдвалль.
— Линдвалль? — переспросила я. — Так зовут человека, у которого мы сняли эти два домика, Наполеон Линдвалль.
— Да, — сказал Лаге, — это мой отец. А Агнес — дочь Ульссона из Плоского Холма. Разве не заметно?
По ней, пожалуй, было заметно. У нее были светлые глаза и широкий рот, как у отца, однако она была, тем не менее, довольно красивой. У нее были черные, коротко стриженные волосы и ровные белые зубы, резко очерченные, почти монгольские скулы. Мне не удалось заметить никакого сходства с братом.
Но еще сложнее было бы обнаружить сходство между маленьким сухощавым Наполеоном и этим рыжим светлокожим человеком, который по-домашнему уселся на ступенях нашего крыльца. При этом его брюки заметно натянулись на ляжках, поскольку Лаге Линдвалль был весьма полноват. Однако ему явно еще не было сорока.
Он производил впечатление человека сердечного и добродушного, кроме того, он вел себя очень спокойно, в отличие от жены, которая курила сигарету за сигаретой и разглядывала нас с нескрываемым любопытством.
— Сегодня у моего свекра день рождения, и мы собирались навестить его в Черном Склоне и поздравить. Хотя путь туда, конечно, не близкий. Вы бывали там, наверху?
Нет, мы там не бывали, и когда я взглянула на ее белые туфли, кремовый костюм и позвякивающие золотые браслеты на запястье, то невольно задалась вопросом, как она сможет добраться туда.
Лаге, словно прочитав мои мысли, покосился на свои кеды и потертую замшевую куртку и рассмеялся.
— Агнес всю жизнь разгуливала по этим лесам в нарядном платье и туфлях на каблуках. Когда я сам был помоложе, на меня это производило неизгладимое впечатление. Наверное, потому я и влюбился в нее. Помню, как-то раз…
— Госпоже Буре и профессору, вероятно, не очень интересно слушать твои воспоминания, — перебила она его с неожиданной резкостью.
Он умолк, и возникла неловкая пауза.
— Ваш отец, — любезно заговорил папа, — обладает совершенно сверхъестественной работоспособностью. Ведь он один починил и покрасил оба дома, и прибрался в них, и даже выскоблил полы.
— Да, он просто феноменальный человек, — кивнула Агнес. — Он умеет делать буквально все, за что не возьмется — все у него получается.
— Он просто вынужден был делать все сам, — сказал Лаге, его широкое веснушчатое лицо выражало гордость и нежность. — Моя матушка умерла, когда мне было всего восемь лет, а в таком изолированном месте домработницу, понятное дело, не наймешь. Наоборот, даже те, кто жил здесь, владел домами и землей, бросали все и уезжали в более обжитые места. Так что вскоре он остался один с лесом, со мной и всем хозяйством. Но он справился.
Агнес стряхнула табачную крошку с неестественно красной нижней губы.
— Да, — подтвердила она. — А затем он скупил один за другим все остальные дворы. Конечно, они достались ему за бесценок, но тем не менее. Так что теперь он пятикратный хозяин.
— Шестикратный.
— Шести? Ах, ты имеешь в виду Черный Склон. Ну, тоща конечно…
Она произнесла это таким странным тоном, что даже Юнас перестал быть самолетом, остановился и удивленно уставился на нее.
Она с трудом взяла себя в руки.
— О, какой прелестный ребенок! И какие глазищи!
— Юнас, иди сюда, — сказала я.
— Разве не жаль, — сказал папа, — что все строения так обветшали?
— Папа заботится только о пашне. Этот дом он более-менее поддерживает в приличном виде, потому что здесь он сам живет зимой, но ему совершенно наплевать, в каком состоянии находится все остальное. К тому же, я думаю, что он потерял всякое желание этим заниматься с тех пор как…
— Извините, — сказала Агнес и поднялась так резко, что браслеты зазвенели, — нам пора идти дальше. Приятно было познакомиться. До свидания.
Они уже успели отойти довольно далеко, когда Лаге вдруг хлопнул себя по лбу и засунул руку в карман своей куртки.
— Боже, чуть не забыл отдать вам письмо. Вот оно. Извините, если оно слегка помялось у меня в кармане. Ну, всего хорошего.
Письмо было адресовано мне. Я узнала почерк Эйнара, и поскольку я сразу поняла, что он не стал бы утруждать Ульссонов доставкой письма только для того, чтобы еще раз сообщить, что он любит меня, я разорвала конверт с неприятными предчувствиями.
Письмо было короткое и невеселое.
— Нет, это просто замечательно! — сказала Камилла, вернувшись из Эрвалла. — Кто предложил отпраздновать этот праздник в романтической маленькой деревеньке? Эйе и Кристер. И вот теперь мы сидим здесь, а они болтаются неизвестно где. Но если они думают, что мы будем сохнуть по ним, то они глубоко ошибаются. У нас есть виноградное вино, которое я предусмотрительно закупила в Лённстаде, в нашем распоряжении солнце, сирень и море полевых цветов, и с ними остались двое наших самых лучших и самых верных мужчин.
При этом она поцеловала Юнаса в лобик, а папу в щеку, и ни один из них, кажется, не был огорчен тем, что наша компания так неожиданно уменьшилась.
Вечером дождь снова барабанил в окно. Камилла перебралась в наш дом и устроилась на кровати Эйнара. Мы быстро заснули и сладко спали до тех пор, пока я вдруг не проснулась оттого, что кто-то позвал меня.
Юнас?
Я соскочила с кровати и стала ощупью пробираться в утреннем полусумраке в комнату сына.
Нет, малыш спал и мирно посапывал во сне, как пухленький розовый поросенок. И тут я снова услышала чей-то голос, едва различимый за шумом дождя. Этот звук доносился со второго этажа.
Я взлетела по лестнице и распахнула дверь в папину комнату. Он сидел на кровати и стонал от боли. Его седые волосы, казалось, светились в слабом утреннем свете.
— Пак, скорее, мое лекарство… это… это сердце…
Он задыхался. Я отыскала баночку с таблетками, и он положил в рот одну из них.
Я вспомнила его слова о том, как нелепо добровольно сменить удобства городской квартиры на романтику заброшенной деревеньки. Удобства городской квартиры — это означает, в том числе, что можно в любой момент снять трубку и вызвать врача. При мысли о том, какое расстояние отделяет нас от ближайшего сельского врача, меня прошиб холодный пот.
Я ничем не могла помочь папе. Я сидела у его кровати в полном бессилии, видела, как он мучается, и молилась про себя, чтобы таблетка поскорее подействовала.
Незнакомец
Наконец он откинулся на подушки и прошептал:
— Теперь вроде полегчало. Так было больно, как будто в сердце воткнули нож, а потом боль пошла дальше в руку. Слава богу, теперь уже все прошло.
Вскоре он заснул, а я сидела рядом на скрипучем стуле, завернувшись в одеяло, пока голос Юнаса из комнаты на первом этаже не возвестил о начале нового дня.
Несколько часов спустя папа тоже поднялся с постели, невзирая на мои протесты.
— Мне уже намного лучше, — упрямо повторял он.
Однако я тоже унаследовала от него изрядную долю упрямства, и на этот раз я решила не сдаваться.
— Я отведу тебя в Скуга к доктору Северину, которого ты хорошо знаешь. Я хочу, чтобы он осмотрел тебя. И потом, мы сможем заодно навестить Кристину.
— Даниэль Северин, — проворчал папа, — не может дать мне более сильного лекарства чем то, которое у меня уже есть. И если у Кристины до сих пор температура, то Юнасу лучше с ней не встречаться.
— Юханнес, дорогой, ты все совершенно неправильно понял, — воскликнула Кам, мягко и ласково глядя на него. — Главное не в том, чтобы какой-то человек в белом халате сделал что-то с твоим бедным сердечком, главное, чтобы этот белый халат успокоил нашу дорогую Пак. А Юнас вовсе не подвергнется опасности заразиться всякими мерзкими вирусами — мы с ним останемся здесь. Смотрите-ка, погода проясняется. Денек будет отличный. Я даже думаю, что мы можем прямо сейчас смастерить маленький-маленький зеленый шест[5] — ростом с Юнаса.
День действительно выдался замечательный — солнечный и ясный. Ветер гнал по небу белые облака, однако я почти не обращала внимания на погоду — я была слишком занята и слишком обеспокоена.
Даниэль Северин — толстый, добродушный и шумный, как всегда, жаловался на стресс и нечеловеческую нагрузку. Однако, хотя он, судя по всему, истратил на папу весь свой обеденный перерыв, он казался на удивление спокойным и даже расслабленным.
— Нет, Пак, — сказал он, любовно набивая черную трубку, — я думаю, у тебя нет оснований особо беспокоиться за сердце твоего папы. Разумеется, у него имеются некоторые склеротические явления, и вчера у него, возможно, был приступ angina pectoris[6]. Скорее всего, ничего серьезного. Но в его возрасте, разумеется, надо быть осторожным, тем более, существует небольшой процент вероятности, что это начало инфаркта. Поэтому я хотел бы положить его на пару дней к себе в больницу, чтобы сделать электрокардиограмму и анализы крови.
Я вздохнула.
— Делай, как считаешь нужным. Я понимаю, что в случае чего нам слишком долго добираться до больницы от Змеиного Озера.
И сразу же в живых маленьких глазах доктора вспыхнул тревожный огонек.
— Змеиное Озеро? Вы действительно живете там? Хелена говорила, что ходят такие слухи, но я не поверил. Я думал, что для летнего отдыха это все же жутковатое местечко.
— Единственный недостаток, — сказала я, — что оно очень изолировано, а так там просто замечательно. Ты бывал там?
Он озадаченно смотрел на меня.
— Да, бывал… И там, и в Черном Склоне, но это было достаточно давно.
Он грузно поднялся и добавил:
— Не хотел бы оказаться там один. Хотя, если вас там так много, вы легко прогоните всякие мрачные тени. Я, может быть, зайду навестить вас, если у меня появится свободный вечер.
Я ничего ему не ответила. И только несколько часов спустя, прощаясь в больнице с папой, который уютно обложился только что купленными книгами и газетами, я вдруг вспомнила, что так и не сказала Даниэлю, что нас осталось совсем не так уж много на хуторе. Камилла, Юнас и я. Достаточно ли этого, чтобы отогнать всякие мрачные тени? И о каких это тенях он говорил?
Я пожалела, что не проявила тоща должного интереса к этой теме. Однако я была слишком занята мыслями о папе и Кристине.
Дело в том, что в тот день я получила еще одно неприятное сообщение. Стало совершенно ясно, что у бедняжки Кристины корь. Все лицо у нее было покрыто красными пятнами, которые жутко чесались, она не выносила дневного света и лежала в темной комнате, горячая и ослабленная. Сестра Эйнара Ингрид, которая, казалось, была просто создана для того, чтобы заниматься детьми, хотя своих детей у нее не было, утешала меня тем, что все могло быть гораздо хуже. В самом деле, это просто большое везенье, что дети оказались в разных местах — если у Юнаса до сих пор не проявились симптомы болезни, то, вполне возможно, что он и не заболеет.
Я была рада возможности поделиться всеми своими переживаниями с Ингрид и Хульдой в уютно обставленной кухне.
— Да уж, разве можно в чем-то полагаться на мужчин? — вздохнула Хульда. — Что за манеры — бросить двух беззащитных женщин в этой забытой богом дыре? То, что случилось однажды, может…
— Хульда! — перебила ее Ингрид с нехарактерной для нее резкостью.
— Я хочу наконец знать, — выкрикнула я, — что вы все от меня скрываете? Что такое произошло на этом хуторе? Ограбление? Изнасилование? Или там водятся привидения?
— Насколько я знаю, — сказала Ингрид, — в Змеином Озере произошло только то, что крестьянам надоело сидеть без электричества в километре от высоковольтной линии. Они предпочли уехать оттуда, и я не осуждаю их за это. Однако я осуждаю Эйе и Кристера за то, что они сбежали и бросили вас.
— Каждый из них думает, что другой с нами, — вяло пробормотала я. — И потом, никто из них не подозревает, иго панн заболел. Но пока рядом со мной Камилла, я ничего не боюсь. Она человек находчивый и не боится ни ведьм, ни троллей.
Когда я наконец отправилась в обратный путь, мне очень хотелось верить, что так оно и есть. Хныкающая Кристина никак не хотела отпускать меня и никак не хотела засыпать, так что, когда я проехала Плоский Холм и свернула на дорогу, ведущую вверх к нашему хутору, был уже первый час ночи.
Небо снова затянулось тучами, и в лесу царил плотный тяжелый мрак, который автомобильные фары не могли разогнать и в котором мне приходилось пробираться почти вслепую, так что я то и дело приближалась совсем близко к еловым ветвям по обеим сторонам дороги. Я старалась ехать как можно быстрее, поскольку торопилась добраться до дому, кроме того, я не привыкла водить «мерседес» — и вот случилось непоправимое.
Машина вдруг соскользнула в канаву и замерла. Канава была неглубокая, однако мне так и не удалось вывести тяжелый автомобиль обратно на дорогу. Хотела я того или нет — мне пришлось в конце концов вылезти из нее в сплошную враждебную темноту. Осталось только одно — преодолеть оставшееся расстояние пешком.
Я старалась думать о конкретных и обыденных вещах. О том, что мои туфли еще меньше подходят для лесных прогулок, чем туфли, которые были на Агнес Линдвалль. О том, что моя белая пушистая кофта — плохая защита от начинающего дождя. О том, как часто меняется погода, о том, что лосось, предназначенный для праздничного ужина, остался в машине, где он, возможно, испортится и станет несъедобен…
Однако все эти мысли лишь скользили по поверхности моего сознания. Под ними скрывались совсем другие мысли и чувства, они клокотали, словно в водовороте страха, и грозили в любую минуту неудержимо выплеснуться наружу и целиком захватить меня.
Я была совсем одна.
Одна среди леса, застывшего вокруг в угрожающем молчании.
Хотя нет, лес не молчал. Он был наполнен тысячей звуков, тысячей загадочных, непонятных звуков, которые давили на мои нервы и заставляли меня постоянно вздрагивать и оборачиваться. Что-то шуршало в темноте среди стволов, трещали ветки, до меня доносились как будто приглушенные стоны. Кто это может быть? Птица? Лиса? Человек?
Что там говорил Даниэль Северин про тени, которые надо прогнать? А как быть, если тени таятся за каждой сосной, шуршат за спиной на каждом повороте?
— И вовсе нечего бояться. Совершенно нечего бояться, — громко сказала я, но звук моего собственного голоса напугал меня еще больше. Он отдавался эхом в темноте и только еще больше подчеркивал мое одиночество. И все же это одиночество было куда лучше, чем тот ужас, который я испытала, услышав вдруг совсем рядом чьи-то шаги.
Шаги человека — не по гравию, не по земле, не по траве, а по деревянным планкам. Мост? Да, вот и он, пустой и заброшенный, как и крутая тропинка, ведущая вверх по склону холма.
Кто? Кто это был? Я бросилась бежать. Скорее, скорее домой, к Камилле и Юнасу, туда, где свет и покой…
В туфлях чавкала вода, волосы свисали мокрыми сосульками, когда я наконец добралась до места. Я старалась не смотреть на мрачный ветхий домик у въезда в деревню. Вперед, вперед! Я бежала по высокой мокрой траве к нашим летним домикам.
Не веря своим глазам, я уставилась на темные окна. Неужели Камилла заснула, не дождавшись меня?
С секунду я стояла на крыльце под навесом крыши, пытаясь отдышаться. Затем я распахнула дверь — и мне показалось, что я вижу страшный сон.
Они не спали. Их вообще не было в их кроватях. Было около часу ночи, а обе кровати выглядели совершенно нетронутыми.
Я заметалась, ища записку или письмо, которые объяснили бы, что же произошло.
Я снова выскочила наружу и заглянула в меньший домик. Все напрасно. Они бесследно исчезли.
Тот ужас, который я испытала, бегая, как в бреду, от одного дома к другому, и вновь, и вновь убеждаясь, что ни там, ни там нет никаких следов, был в сто раз кошмарнее, чем тот страх, который охватил меня в лесу.
В конце концов я остановилась прямо под дождем и безутешно разрыдалась.
И тут… Как будто слабый огонек мелькнул и погас где-то вдалеке в полях. Неужели в самой большой усадьбе в центре хутора горел огонь или мне это только показалось?
С бьющимся сердцем я двинулась в сторону усадьбы. Мне вспомнились выбитые окна, странная комната с топорной мебелью и книгами о второй смерти и духах.
Мои сомнения все усиливались.
Мои напряженные до предела чувства регистрировали каждую деталь. Дом, вдруг выступивший из темноты. Черные слепые квадраты окон. Крапива, обжигающая ноги. Неподвижный силуэт на верхней ступени полуразвалившейся лестницы.
Это не Камилла. Это мужчина… Незнакомец.
На рассвете
Поделиться книгой: