Незнакомец. Шелк и бархат

Мы стояли молча и неподвижно, глядя друг другу в глаза, словно окаменев в тех позах, в которых мы находились, когда увидели друг друга. Словно — хотя это кажется нелепостью — мы одинаково боялись друг друга.

Было еще слишком темно, чтобы я могла хорошо его разглядеть. Он был чуть выше среднего роста, с непокрытой головой, в длинном плаще и высоких резиновых сапогах.

Он стоял на полуразвалившейся лестнице обветшалого заброшенного дома, и можно было подумать, что он владелец этой усадьбы.

Первые слова, которые он произнес, совершенно поразили меня.

— А, наконец-то вы пришли. Я уже и не надеялся вас дождаться.

— Вы… Вы хотите сказать, что вы ждали меня?

— Разумеется, — ответил он тихим и спокойным голосом. — Мальчуган заснул здесь в комнате, и я не решился уносить его отсюда, потому что тоща он наверняка бы проснулся и снова стал бы вопить и звать маму.

Он повернулся и вошел в комнату. Я последовала за ним в полной растерянности. В комнате по-прежнему стоял затхлый унылый запах, но теперь она почему-то приобрела обитаемый вид. Две стеариновые свечи, горящие в пустых бутылках на огромном столе, бросали мягкий дрожащий свет на открытый рюкзак, лежащий на полу, на старинную книжную полку и скамью, на которой поверх спального мешка, бережно завернутый в толстое серое одеяло, мирно спал Юнас. Чуть приподняв одеяло, я обнаружила, что он спит прямо в носках, сандалиях и красном костюмчике, зажав в руке зеленый шест длиной сантиметров в тридцать, украшенный по всем правилам венками из уже привядших цветов.

Я попыталась разглядеть лицо незнакомца, но он стоял в тени между окнами.

— Где Камилла? — спросила я. Голос мой прозвучал гораздо резче, чем мне хотелось.

— Камилла? — медленно повторил он. — Да-да, наверное, так ее и звали — ту очаровательную молодую даму, которая определила меня в няньки, не удостоверившись, насколько я гожусь для этой работы. Теперь я вспоминаю — Камилла Мартин. Я читал о ней в газетах.

— Где она?

— На пути в Глинденбурн.

— Что?! Что вы такое говорите?

Я почти кричала, от чего его реплики, наоборот, звучали неестественно спокойно и сдержанно.

— Прошу прощения, если я неправильно произнес это название. Во всяком случае, это где-то в Англии, и там неожиданно скрутило какую-то графиню — я привожу дословно выражение фрекен Мартин. Она должна была заменить эту графиню, и поэтому ужасно спешила, и она сказала, что госпожа Буре наверняка должна понять…

— Понять?! Что она с ни с того ни с сего исчезает и бросает Юнаса на произвол судьбы в этом ужасном месте? Да это просто…

Он чуть наклонился вперед, и я поймала его взгляд — такой же уверенный и твердый, как и голос.

— Я появился как раз вовремя, и она поручила мальчика моим заботам — как ни странно.

Что-то в нем беспокоило и раздражало меня. Может быть, его непоколебимое спокойствие или странные, необъяснимые нотки в голосе, когда он произносил эту совершенно невинную фразу.

— Это не ее ребенок, — прошипела я.

— Но ведь с ним ничего не случилось, не так ли?

Вместо того, чтобы вежливо поблагодарить его и извиниться за причиненное беспокойство, я резко спросила:

— А вы кто такой?

Ноги у меня онемели от холода, мокрая кофта липла к телу, как отвратительный холодный компресс. Я так замерзла, что у меня буквально зуб на зуб не попадал. Он заметил это и сказал поспешно:

— Я помогу вам перенести мальчика в ваш дом. Там, должно быть, теплее, чем здесь.

По дороге Юнас слегка захныкал во сне, однако так и не проснулся. Раздев его и уложив в кровать, я услышала, как незнакомец возится на кухне. Сменив мокрую одежду на брюки и толстый белый свитер, а туфли на домашние тапки и отчаявшись уложить свои волосы в более-менее приличную прическу, я вышла в кухню и обнаружила, что в печи весело потрескивают дрова, в кофейнике дымится горячий кофе, а на столе под керосиновой лампой стоят две чашки.

— Как это мило с вашей стороны. Но вы до сих пор не рассказали мне, кто вы такой.

— Действительно, еще не успел.

Мы сидели друг против друга за кухонным столом и пили кофе. Часы показывали час ночи, мы были одни на заброшенном хуторе вдали от всякого другого человеческого жилья, и я никак не могла понять, радоваться ли мне этому неожиданному обществу или наоборот.

Камилла положилась на него и доверила ему Юнаса, и теперь, разглядев его поближе, я поняла, почему она так поступила. Вместе с тем, я все лучше понимала свое собственное беспокойство.

Многое в этом человеке было симпатично мне и располагало к нему, однако что-то тем не менее было не так.

Его гладкие зачесанные назад волосы были почти совершенно седые, лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось, принадлежало старому и желчному человеку. Когда он поднялся, чтобы взять кофейник, его спина осталась согнутой, как будто какая-то тяжесть мешала ему распрямиться. Но в остальном его тело было упругим и жилистым, а ловкие загорелые руки казались намного моложе лица.

У него был высокий лоб, серо-голубые глаза и губы, одновременно и жесткие, и чувственные. Однако они все время были плотно сжаты, словно от боли, и глаза смотрели холодно и равнодушно. Они, как и его тихая, немногословная речь, сразу давали понять, что он не желает пускать кого-бы то ни было в свою жизнь.

Но я вовсе не собиралась так легко сдаваться. Должна же я хоть что-то знать о человеке, с которым мне довелось коротать ночь под одной крышей.

— Я не знаю, как мне вас называть.

— Это так важно? Я крещен Эрландом. Этого достаточно?

— Да, вполне. Если я обращаюсь на ты к своим студентам, то здесь, среди лесов, тем более можно отбросить все формальности.

— Ну, я не совсем то имел в виду.

— А я — именно это. Меня зовут Пак.

Чуть заметная улыбка тронула уголки его губ.

— Какое замечательное имя! А колдовать ты умеешь? И приводить все в порядок?

Поскольку мое имя еще со школьных лет нередко связывали с капризным лесным гномом Шекспира, я устало вздохнула в ответ:

— Ты плохо читал «Сон в летнюю ночь». Мой известный тезка скорее специалист по созданию неприятностей, чем по их устранению. А что именно ты хотел бы, чтобы я тебе наколдовала?

На мгновение зрачки его блеснули, но этот огонь тут же снова сменился холодом.

— Спасибо. Если все это не приведет к еще большим неприятностям, я постараюсь разобраться во всем сам.

— Эрланд, что ты делаешь здесь в Змеином Озере? Это ты принес Камилле Мартин известие о том, что ей надо срочно бросить все и кинуться спасать какую-то дурацкую оперу в Глиндебурне?

— Нет, вовсе нет. Судя по всему, она получила телеграмму за несколько часов до моего появления. Я только подвез ее до шоссе и поймал попутную машину, которая должна была отвезти ее в Стокгольм. А затем мы с мальчуганом вернулись обратно и занялись изготовлением зеленого шеста.

— У тебя есть машина? Я не заметила никакой машины.

— Я не оставлял ее посреди дороги. Я спрятал ее в зарослях справа от моста.

— Ты бывал здесь раньше, ведь так?

Тяжелые веки опустились, словно занавес упал на глаза. Он долго молчал, вертя в руках чашку.

— Да, — произнес он наконец без всякого выражения. — Я бывал здесь раньше.

— Значит, ты знаешь Наполеона и… и его сына, и Ульссонов из Плоского Холма? Ты приехал, чтобы встретиться с ними?

— Нет, — коротко отрезал он, прервав мои назойливые расспросы, поднялся и открыл окно.

Дождь уже прошел и, несмотря на туман и облачность, за окном быстро светало. Он рассеянно сорвал мокрую пахучую гроздь сирени с куста, растущего прямо под окном.

— Нет, — повторил он. — Я приехал сюда, потому что надеялся застать здесь одного из твоих друзей.

— Одного из… Кого?

— Кристера Вика.

Сообщив это и добавив, что скоро уже совсем рассветет, он поспешно удалился. Как ни странно, мне стало еще больше не по себе от того, что его визит на этот заброшенный хутор каким-то образом связан с Кристером Виком. Я лежала в своей постели и вспоминала какие-то смутные эпизоды и непонятные высказывания, каждое из которых вроде бы ничего не значило, но вместе они создавали угрожающую и мрачновато-загадочную картину…

— Не обращай весь свой гнев на Эйе. Эта идея насчет заброшенных хуторов отчасти принадлежит и мне.

— Ну вот, лишь бы вам здесь понравилось…

— Вы не должны беспокоиться. С вами остается Юханнес, и Эйе скоро вернется и…

— Надеюсь, что Кристер защитит вас от всех возможных опасностей… И что он осторожен в отношении того, что он сам знает.

— Я думал, что для летнего отдыха это все же жутковатое местечко.

— Да, бывал… И там, и в Черном Склоне, но это было достаточно давно.

— Не хотел бы я оказаться там один. Хотя, если вас там так много, вы легко прогоните всякие мрачные тени.

— То, что случилось однажды, может…

То, что случилось однажды, может случиться снова — вот что хотела сказать Хульда. Но Ингрид перебила ее и заверила меня, что в Змеином Озере никогда не случалось ничего чрезвычайного. А где-нибудь в другом месте? Например, в Черном Склоне?

Что бы это ни было и где бы это ни случилось, я теперь точно знаю, что это имело какое-то отношение к странному незнакомцу, который даже не назвал целиком своего имени.

— Я крещен Эрландом. Этого достаточно?

Перед тем, как забыться в тревожном полусне, я приняла два взаимно исключающих друг друга решения:

Я немедленно собираю вещи, беру в охапку Юнаса и уезжаю из этой несчастной деревни, как только наступит день.

Я докопаюсь до правды, разгадаю тайну Эрланда и этой деревни, узнаю, кто он такой, что ему нужно и что он и все остальные так настойчиво скрывают от меня…

При ярком свете дня все проблемы кажутся разрешимыми, а ночные страхи — нелепыми и смешными. А поскольку в этот день накануне праздника середины лета солнце светило на редкость ярко, я решила отложить пока наш отъезд и пошла с сыном на луг, чтобы набрать новых цветов для его миниатюрного праздничного шеста. День был замечательный, и даже полуразвалившиеся старые домики выглядели мило и живописно в обрамлении буйной зелени. Трава пестрела колокольчиками, васильками и анютиными глазками.

— Мама, мама, а это какой цветок?

Я взяла у него из рук бледно-розовый цветок на упругом стебельке.

— Это гвоздика.

— А это?

— Это хмель, — ответила я. И тут же за спиной у меня раздался чей-то голос:

— Его еще называют «бабушкин чепчик». Если смотреть на него вот так, то он похож на маленькую шапочку.

Юнас, вспомнив вчерашние развлечения, радостно схватил Эрланда за руку.

— Пойдем собирать р-ромашки. Я хочу р-ромашки.

Он потащил нас за собой в сторону большой усадьбы. Эрланд в белой рубашке с закатанными рукавами, загорелый и чуть расслабленный, уже не казался таким хмурым и замкнутым, как вчера.

— Вчера вечером мы учились произносить букву «р» в слове «р-ромашка», и вроде бы начало получаться, — сказал он.

Когда мы проходили мимо усадьбы, я заглянула сквозь разбитое окно в комнату и поежилась.

— Неужели ты здесь спал?

— Я не избалован. Крыша не протекает, у меня есть спальный мешок. И духовная пища там в избытке.

— Да-а, какие-то странные старинные книги. Ты не знаешь, кто жил здесь раньше?

— Это дом родителей Манфреда Ульссона. Его дедушка был самоучкой — очень интересный человек. Он был сектант и своего рода доморощенный спирит. Он рассказывал жуткие истории о привидениях, в которых сам от души верил.

Позади дома находился огромный скотный двор с рассохшимися дверями и пустыми стойлами, а за ним начинался склон, сплошь усыпанный ромашками. Юнас радостно кинулся вперед, а я проговорила несколько неуверенно:

— Я слышала, что в этом лене их запрещено собирать.

— Я не знал, — ответил он, и морщины на его лице как будто стали еще глубже. — Но я давно не был в этих местах, возможно, сейчас многое по-другому.

Я посмотрела ему в глаза и спросила напрямик:

— Как давно ты не был в этих местах?

Он не отвел взгляда, но смотрел скорее сквозь меня, чем на меня.

— Пятнадцать лет.

— Тогда тебе есть с чем сравнивать. Что-нибудь изменилось?

Он стоял и молчал — так долго, что я уже начала думать, что он не слышал моего вопроса.

— Все, — сказал он вдруг.