Незнакомец. Шелк и бархат

Я никогда не думала, что одно единственное слово может звучать так горько и печально. Но через секунду он пожал плечами и добавил:

— Хотя я с таким же успехом мог бы сказать «ничто не изменилось». Природа осталась прежней. Трава такая же зеленая, как и раньше, и на лугах цветут цветы, и вид с вершины горы такой же величественный и прекрасный, каким я представлял его себе все эти годы, и так же пахнет сиренью и травой, как тогда.

— А дома? — настаивала я. — Они были тогда обжитыми и ухоженными или…?

— Не все. Тот домик у въезда в деревню, как и тот дальний, у самого леса, уже тогда пустовали. Но здесь хозяйствовали родители Манфреда Ульссона, а в том доме, где сейчас живешь ты, жили тогда Наполеон и Лаге Линдвалль.

— А в Черном Склоне?

Я и не думала, что эти серо-голубые глаза могут вдруг стать черными, как название хутора, которое я только что произнесла.

— Какого черта…?

Он отшатнулся от меня, топча несчастные ромашки. Когда он снова заговорил, было заметно, что он уже взял себя в руки.

— Послушай, Пак, я не хочу тебя обманывать, но, понимаешь, чертовски сложно объяснить тебе все это, когда ты вовсе… Господи, куда подевался Юнас?

Сперва я подумала, что это просто маневр, чтобы уйти от разговора. Но когда я увидела, что цветочный склон отвесно переходит в глубокую ложбину и заметила, что красный костюмчик Юнаса уже не виднеется на склоне и нище не слышен его смех, я благословила обостренную чувствительность Эрланда, который уловил опасность гораздо раньше, чем я. Выкрикнув что-то про родник, он помчался вниз в долину, а я заковыляла следом, спотыкаясь на каждом шагу.

когда я, наконец, догнала его, он стоял, переводя дыхание, с Юнасом на руках. Впереди, всего лишь в метре от них, блестела зеркальная гладь воды маленького, почти круглого, черно-коричневого пруда. Вода была чистой и прозрачной, однако в смолянисто-черной глубине невозможно было разглядеть дно.

Юнас извивался на руках у Эрланда и тянул ручонку с зажатыми в ней цветами к неподвижной воде.

— Пить! Ломашка хочет пить!

— Ромашка, — автоматически поправил Эрланд и вытер свободной рукой пот со лба.

— Ромашка хочет пить. Юнас тоже хочет пить.

— Эрланд, ч-что… что это такое? Пруд, или лесное озеро, или что?

— Это Холодный родник. Источник, который выходит глубоко из-под земли и который со временем образовал этот пруд.

— Он… он бездонный?

— Нет, конечно. Но берега очень крутые. Слишком крутые для такого карапуза.

Колени у меня дрожали, когда мы шли обратно к домам. «Спасибо» прозвучало бы в этой ситуации жалко и нелепо.

— Пойдем к нам, — предложила я. — Ты, кстати, завтракал?

Мы уже закончили завтрак и допивали кофе, сидя на лужайке перед домом, когда до нас донесся треск мотоцикла.

— Это Бьёрн-Эрик Ульссон, — сказала я небрежно и была поражена переменой, произошедшей в Эрланде. Только что он сидел, непринужденно болтая о птицах и растениях в разных частях Скандинавии, а теперь вдруг словно окаменел, напряженно вглядываясь в поворот дороги позади некрашеного сарая.

А затем события развивались стремительно.

К ограде двора подъехал синий лакированный мотоцикл Бьёрна-Эрика, остановился и сгрузил бидон с молоком. С мотоцикла слезла незнакомая девушка.

— Она… она совершенно не знала, как ей добраться сюда, так что я подвез ее, вот.

Он нервно провел рукой по волосам, покосился смущенно на стройную девушку, пробормотал «Ну, пока» и уже собирался снова завести свой мотоцикл, когда взгляд его упал на моего сотрапезника.

Юноша вдруг побледнел, так что лицо его стало почти зеленого цвета. Он мучительно сглотнул и прошептал:

— Эрланд! Я знал… я знал, что ты вернешься.

Внезапно он повалился на руль мотоцикла, повис на мгновение, словно тряпичная кукла, а затем с глухим ударом упал в траву. Он был в обмороке.

Девушка взвизгнула от испуга, Юнас с дрожащей нижней губой ухватился за меня, а Эрланд посмотрел на юношу, распростертого у его ног, и пробормотал:

— Кто бы мог подумать, что он уже такой взрослый! Да, прошло куда больше времени, чем я думал…

Поход в Черный Склон

Он повернулся на каблуке и исчез в кухне, и через секунду появился с ковшом холодной воды, который и опрокинул на голову Бьёрна-Эрика. Когда это дало ожидаемый эффект, и юноша начал приходить в себя, Эрланд сказал коротко и с сарказмом:

— Лучше я избавлю его от своего присутствия. Спасибо за завтрак.

С этими словами он удалился.

— Фу, черт! — воскликнула вновь прибывшая юная особа. — Какой жуткий тип. Кто это?

— Он… его зовут Эрланд, — простонал Бьёрн-Эрик. — Эрланд Хёк. И он…

Однако тут он вынужден был стиснуть зубы, чтобы побороть приступ дурноты, и мы больше ничего по этому поводу не услышали.

— Меня гораздо больше интересует, — сказала я, — кто вы и по какому делу приехали сюда в Змеиное Озеро?

— О, боже, разве я не сказала? — она вежливо протянула руку. — Нина Оман. Меня послала сюда Камилла.

— Камилла?

— Ну да. Она сочла, что кто-то должен составить компанию госпоже Буре, пока она слетает в Глиндебурн, чтобы спеть графиню в «Фигаро», потому что Лейла Генсер неожиданно охрипла, и когда она случайно повстречала меня на площади Норрмальм и я сказала, что мне не на что поехать в отпуск, она тут же дала мне деньги на билет и уговорила меня ехать сюда, и я, конечно, жутко обрадовалась, потому что мне никогда не случалось жить в настоящем лесу, а в городе сейчас такая духота, что просто невозможно, хотя госпожа Буре, может быть, и не в восторге от такой перспективы, потому что привыкла к другому обществу, хотя я обещаю помогать и быть полезной, и потом, всегда лучше быть вдвоем, чем одному, если что-нибудь вдруг случится, а с детьми я умею обращаться, так что я буду просто счастлива, если вы разрешите мне остаться…

Она умолкла, вероятно, потому, что ей нужно было перевести дух, и я вдруг с неожиданным облегчением поняла, что эта ее говорливость была искусственной и происходила от неуверенности и волнения. Она была очень мила и скромно одета — в широкой цветастой юбке и простой белой блузке. У нее были светлые волосы, прозрачная белая кожа, а шея и руки выглядели такими тонкими, что вызывали мысль не о стройности или сидении на диете, а скорее о недоедании. Ей необходимы были солнце, воздух, еда, причем все это в больших количествах, и я поняла без особой покорности обстоятельствам, что мне не удастся сложить свои пожитки и сбежать из этой деревни с ее тайнами и мистериями. Хитрая Камилла прислала ко мне Нину Оман специально для того, чтобы помешать такому развитию событий.

Вообще же тоненькая восемнадцатилетняя Нина оказалась действительно очень полезной. За два первых часа своего отпуска она успела сварить кофе бледному и смущенному Бьёрну-Эрику, с его помощью доставить наверх пакеты с едой из потерпевшего крушение автомобиля, сварить лосося, который, судя по виду и запаху, нисколько не пострадал, завоевать глубокое доверие Юнаса, помахать уже значительно менее бледному и смущенному мотоциклисту, а также рассказать кое-что о себе. Из того, что она рассказала, мне стало совершенно ясно, что она действительно регулярно недоедает. Окончив школу, она устроилась, продавцом в обувной магазин в Гамла Стан[7].Она снимала крошечную дешевую квартирку на Бирка-гатан — о родителях не сказано было ни слова — и обедала во всяких дешевых закусочных в те дни, когда вообще обедала. Дело в том, что у нее было свое хобби, мечта, несчастная любовь, которая поглощала все ее доходы и заставляла ее отказываться от бифштексов и гамбургеров, а также новых платьев и поездок в отпуск.

Она брала уроки пения! Она ходила к педагогу, который брал пятьдесят крон за тридцать минут преподавания.

— Ну что вы, никакой он не бесстыжий. Он действительно безумно популярен. К нему ходят все-все, кто что-то собой представляет или хочет что-то представлять. Кстати, у него я и познакомилась с Камиллой Мартин.

Какие у нее планы на будущее? Пока что никаких. Пока еще рано об этом говорить. Может быть, поступать на вокальное отделение Музыкальной Академии. Через год или два.

Скоро я поняла, что если Нине Оман действительно чего-то не хватало, так это уверенности в себе. Что у нее замечательный голос, я чуть позже убедилась, когда она развлекала Юнаса забавными детскими песенками.

Мой сын был в надежных руках, погода стояла великолепная, и я решила отправиться в поход, который давно дразнил мое воображение. Я надела брюки и крепкие спортивные туфли и, судя по всему, сразу взяла приличный темп, потому что когда я проходила мимо усадьбы Ульссонов, Эрланд окликнул меня из буйно разросшегося сада:

— Эй! Ты куда это направляешься таким решительным шагом?

Он подошел ко мне, улыбаясь, и я подумала, что ему надо почаще улыбаться. Он казался гораздо моложе, так что седые волосы выглядели совершенно чуждо над этим высоким лбом и загорелым открытым лицом, словно они принадлежали другому человеку.

— Я хочу добраться до Черного Склона.

Он никак не отреагировал на эту фразу. Во всяком случае, не так, как я ожидала. Реакция последовала только тоща, когда я добавила:

— Ты не хочешь пойти со мной?

Его губы сжались в тонкую полоску.

— До Черного Склона? — медленно повторил он. — Да, конечно, почему бы и нет?

И не говоря больше ни слова, он ступает на тропинку, которая ведет напрямик через поле, мимо старой полуразвалившейся хаты и прямо в лес. Для лесной тропинки она достаточно широкая, но она так круто поднимается вверх в гору, что порой чувствуешь себя альпинистом, а под ногами все время скользят предательские камни и корни деревьев. Мне было нелегко поспевать за Эрландом, так что я не успела ни насладиться теплым запахом хвои, ни побеседовать со своим спутником.

Лишь иногда он останавливался, чтобы показать мне что-нибудь — глухаря, тяжело взлетающего на дерево, ужа, свернувшегося на дороге, бледно-розовые цветки линнеи[8] на болотном мху или косулю, стремительно убегающую в чащу.

Один раз я все-таки сказала, пытаясь завести разговор:

— Чувствуется, что ты привык ходить по лесу.

— Это моя работа.

И ни слова больше. Я поняла, что расспрашивать его бесполезно.

В конце концов среди деревьев показался красный домик. Это был низкий деревянный сруб с двумя дверями, выкрашенными черной краской. Я заглянула в одно из окон и попятилась, увидев за стеклом грубые металлические прутья.

— Эрланд, смотри! Это похоже… на тюремную решетку. Что это значит?

— Это значит, что надо надежно защитить свой чулан в таком диком месте. Но… что это? Неужели Наполеон живет здесь, в этом сарае?

Он наклонился и заглянул в другое окно. В помещении, похожем скорее на сеновал, несомненно кто-то жил. Здесь стояла незастеленная кровать, стул, стол, заставленный грязной посудой с остатками еды, а на перевернутом ящике примостился примус.

Мы оба невольно вздрогнули, когда Наполеон вдруг выскочил нам навстречу из какого-то своего укрытия. Несмотря на жару, он был все в той же толстой кожаной куртке и клетчатой кепке, что и в прошлый раз. Он оглядел нас своими любопытными темно-карими глазами, потом протянул мозолистую ладонь и энергично пожал руку Эрланду Хёку.

— Нет, ну надо же! Сам Эрланд Хёк в гости пожаловал! Да-да, я не удивляюсь, и конечно, рад снова тебя видеть, хотя бес его знает, разумно это или нет.

Я заметила, что Эрланд явно тронут таким сердечным приемом.

— Я… я рад, что дядюшка не гонит меня прочь без всяких разговоров. Я смотрю, дядюшка по-прежнему в добром здравии — ни на день не старше, чем тогда.

— Нет-нет, бес его знает, разумно это или нет. То что умерло, умерло навсегда, то что случилось, случилось, и теперь ничего уже не исправить, сколько в нем не копайся.

Но Эрланд уже не слушал его. Он обогнул густой кустарник у входа в сарай и вдруг замер, словно прирос к земле, уставившись на маленький домик на вершине горы.

Пожалуй, из всех заброшенных домов этот, примостившийся на холме среди леса, был самым красивым и одновременно самым мрачным. Рябины и молодые клены росли так близко к темно-красной внешней стене, что казалось, они поддерживают ее, а сквозь расположенные друг против друга окна с выбитыми стеклами видны были сосны по ту сторону дома.

— Ужасный вид, ничего не скажешь, — лопотал под ухом старичок, — но у меня не было никакого желания его ремонтировать. Да и зачем? Я никогда не обращал внимания на этого пьянчугу, пока он был жив, и не то, чтобы я особо боялся привидений, но спать в этом доме я бы по доброй воле не стал. А сарай крепкий и прочный, и там можно не опасаться взбалмошных неожиданных гостей и всяких прочих напастей.

Резкий старческий голос проникает сквозь разбитые окна, даже когда мы, открыв скрипучую дверь, заходим в маленькую четырехугольную комнату. Эрланд движется, как во сне, проводит рукой по грязным, покрытым плесенью обоям, останавливается перед старомодным резным косяком двери и перед пустой нишей, где когда-то, судя по всему, была печка.

— Чугунную печь забрал себе Манфред Ульссон, — сообщает Наполеон, наполовину просунув в окно свое остроугольное лицо. — Она теперь у него в Плоском Холме, вместе со старинным топориком. Этот старый черт, он ничего не боится. Но Лидия никогда ее не любила, уж можешь быть уверен. А что думает по этому поводу Агнес, сам черт не разберет.

Налево от входной двери и крошечного крыльца находится кухня. Одну стену целиком занимает большая беленая известью плита, а в каждой из трех остальных стен прорублено по окну. Там вроде бы должно быть светло и просторно, но на самом деле почему-то темно и душно. Темно потому, что крыша нависает низко над головой, а окна всего в полуметре от земли, темно потому, что рябины и сиреневые кусты почти полностью закрывают пустые оконные проемы, — там темно и жутко.

Из сиреневых кустов вдруг бесшумно выныривает Наполеон Линдвалль. Его глаза широко раскрыты от удивления и испуга.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть туда, куда смотрит он, и с ужасом вижу, что лицо у Эрланда стало неестественно серым. Он медленно опускается на холодную плиту и рыдает, закрыв лицо руками.

Это ужасное рыдание вырывается наружу из глубины и сотрясает его тело, словно судорожный припадок. Я хочу окликнуть его, я хочу утешить и успокоить его, но я знаю, что никакие слова не властны над таким безграничным отчаянием.

Стоя в темной кухне в Черном Склоне, где плач этого незнакомого мне человека звенит у меня в ушах и разрывает душу, где Наполеон, словно лесной дух, притаился в листве под окном, я начинаю смутно догадываться о том ужасном и непоправимом, что уже случилось однажды — и что постепенно начинает оживать.

Нежданные гости

Если по дороге в Черный Склон Эрланд был не особенно разговорчив, то на обратном пути он и вовсе молчал. И только когда нашим глазам открылись зеленые лужайки и поля Змеиного Озера, он покосился на меня и пробормотал:

— Можно, я зайду чуть попозже и… и все объясню?

— Конечно. Но, пожалуйста, не думай, что ты обязан…

— Я сам этого хочу. Хотя это долгая история. И не самое лучшее развлечение в праздничный вечер.

— Я жду тебя.

Но прежде, чем я услышала его рассказ, произошло еще немало разных событий.

Он появился около шести, в рубашке с серым галстуком и серой спортивной куртке. Юнас тут же забыл свое новое увлечение, Нину, и потащил его показывать свои любимые уголки в окрестностях. И только когда мы наконец уложили его в комнате с розовыми обоями и все по несколько раз зашли пожелать ему доброй ночи, мы смогли усесться на лужайке и насладиться этим удивительно теплым и солнечным вечером. Нина приготовила кофе, но поскольку она была стеснительна и с самого начала негативно настроена к этому непонятному незнакомцу, и поскольку он предпочел бы, чтобы она провалилась сквозь землю, разговор все не клеился. Помощь неожиданно подоспела на синем лакированном мотоцикле.

Бьёрн-Эрик краснел и заикался, но глаза его были уже совсем не так печальны, как раньше, когда он спросил Нину, свободна ли она и не желает ли прокатиться до хутора Сипе. Нина, судя по всему, абсолютно ничего не имела против и тут же побежала в дом за кофтой. В образовавшейся таким образом паузе Бьёрн-Эрик тут же поднял глаза на Эрланда и проговорил мрачно и сбивчиво:

— Ты… лучше бы ты держался подальше от этих мест. А я, как дурак, проболтался.

— Кому и о чем?

— О том, что ты здесь. Она стала просто на себя непохожа… Я думаю… я думаю, что она…

Тут появилась Нина, уселась позади него и обхватила его за талию своими тонкими руками. Уже заводя мотор, он крикнул:

— Я думаю, что она скоро будет здесь.

— Кто? — вырвалось у меня.

Но лицо Эрланда в этот момент казалось холодной загадочной маской. Он быстро поднялся и проговорил:

— Я немного пройдусь, если ты не возражаешь.

Это было похоже на бегство, хотя скорее всего это был просто способ овладеть собой. В любом случае, мне одной пришлось встречать Агнес Линдвалль.