Незнакомец. Шелк и бархат

Мария Ланг

Незнакомец. Шелк и бархат

Незнакомец

Персонажи:

На хуторе Плоский Холм:

Манфред Ульссон

Лидия Ульссон

Бьёрн-Эрик Ульссон

Агнес Линдвалль, до замужества Ульссон

Лаге Линдвалль

На хуторе Черный Склон:

Наполеон Линдвалль

На хуторе Змеиное Озеро:

Уезжают: Эйнар Буре

Кристер Вик

Юханнес М.Экстедт

Камилла Мартин

Остаются: Пак Буре

Юнас Буре

Появляются: Нина Оман

Незнакомец

Ожидания и приготовления

Профессор эмеритус[1] Юханес М. Экстедт был, как всегда, единственным человеком, который, в отличие от нас всех, вовсе не был преисполнен ожиданий.

— В нашей стране ничто так не разрекламировано, как типично шведские способы проведения отпуска, — сказал он. — Дело доходит до истерии. Либо надо тащиться за тридевять земель в Испанию или Грецию, либо же приходится сменить уют и удобства городской квартиры на палатку, вагончик-прицеп или недостроенный пансионат. А порой истерия доходит так далеко, что для летнего отдыха специально разыскивают заброшенный и наполовину сгнивший хутор.

Последнее слово он произнес почти с отвращением и бросил нравоучительный взгляд поверх очков на своего зятя. Но ему ответил Кристер Вик.

— Не обращайте весь свой гнев на Эйе. Эта идея насчет заброшенных хуторов отчасти принадлежит и мне.

— От этого она не становится лучше. Я думал, что все это, по крайней мере, имеет отношение к работе Эйнара о средневековой застройке центральной Швеции — тоща это имело бы какое-то оправдание.

Я слушала их в пол-уха, поскольку мы с Камиллой были целиком заняты списками вещей, которые нам необходимо взять с собой — эти списки были километровой длины и охватывали все от одеял и мясных консервов до средства от комаров и плюшевых мишек. Камилла всегда концентрирует все свои усилия на самом главном, и теперь вся она от светлокаштановых волос на затылке до элегантных крокодиловых туфель, которые она давно скинула, была поглощена подготовкой к предстоящему отпуску.

— Резиновые сапоги. Плащи. Кофты… Теплые брюки?

— Да, пожалуй, стоит взять. Что ты сказал, папа? Что имеет отношение к средневековой застройке Эйнара?

— То, что он собирается поместить нас всех в средневековой деревушке.

— Нельзя требовать, чтобы египтолог, который никогда не бросал свой взгляд по эту сторону от рождества Христова, понимал бы разницу между средневековьем и восемнадцатым веком, — сказал Эйнар. — Но я действительно обнаружил это местечко в связи с той работой, которой я сейчас занимаюсь. И я влюбился в него с первого взгляда. А когда выяснилось, что Кристер тоже знает этот хутор и даже был лично знаком с его владельцем…

Он не договорил, но пауза тут же была заполнена.

— Итак, все уже решено. Понятно, — вздохнул папа.

Камилла пробормотала задумчиво:

— Я никогда не думала, что даже заброшенный хутор в нашем организованном обществе имеет своего владельца. Какао. Керосин. Спички… Много спичек.

Но я успела заметить, что Эйе и Кристер многозначительно переглянулись, словно посылая друг другу какое-то таинственное предупреждение. Я подозрительно посмотрела на них. Лицо Кристера Вика было спокойным и ничего не выражало, а мой дорогой муж покраснел и начал несколько возбужденно расписывать преимущества хутора.

— … и прежде всего, дети смогут побыть на природе. Разумеется, нам очень нравится наша новая квартира в центре города, и Карлавеген — замечательная улица, но ведь там ребенка нельзя отпускать погулять без присмотра.

Он очень хорошо знал, что это единственный аргумент, на который любящему дедушке нечего будет возразить, и таким образом предотвратил на время всякие возражения с этой стороны.

— А как чудесно было бы, — заметила я мечтательно, — оказаться в таком месте, которое находится на расстоянии многих миль от ближайшей библиотеки, и где не будет электрического света для ночных занятий.

Папин высокий лоб печально нахмурился при мысли о такой неутешительной перспективе, однако его гордость за меня и мою диссертацию о Фридерике Бремер, которую я этой весной наконец-то собралась защитить, взяла верх и он тихо кивнул:

— Да уж, отдых нам всем не повредит. А то Камилла так похудела в своей Метрополитен-Опера, что я просто опасаюсь за нее.

Камилла Мартин стала всеобщей любимицей с того самого дня, как Кристер представил ее нам, но папа питал к ней особую слабость. Теперь они лукаво улыбнулись друг другу, и Камилла лениво потянулась.

— Я радуюсь, как ребенок, когда думаю о предстоящем отдыхе. Дома в Швеции, вместе с вами со всеми, далеко в лесу, где нет никакой телефонной связи с внешним миром и особенно с комиссией по расследованию убийств…

— И ни с какими возможными и невозможными оперными сценами, — сказал Кристер серьезно. — Я все еще не могу поверить, что мы наконец-то сможем провести отпуск вместе.

На какое-то мгновенье показалось, что кроме них двоих в комнате никого нет.

— Почему вы не поженитесь? — спросил папа с любознательностью ученого.

— Я сам часто задаю себе этот вопрос. Но не так-то легко жениться на женщине, которую почти никогда не видишь.

Камилла выпрямилась. Ее чуть раскосые золотисто-карие глаза широко раскрылись в хорошо сыгранном испуге.

— Кристер, не думаешь ли ты в самом деле, что Юханнес…

— Недоволен нравственной стороной дела, ты это имеешь в виду? Что мы собираемся жить под одной крышей, не будучи законными супругами? Да, но ведь это наш испытательный месяц. Если все будет хорошо, я, возможно, потом посватаюсь к тебе.

— Кроме того, — сухо заметил профессор Экстедт, — я буду жить в соседнем домике, как респектабельный седовласый компаньон, стоящий на страже нравственности.

— И я.

— И я тоже!

Две взлохмаченные головки высунулись из детской.

— Кристина и Юнас, это что такое? Вы давно должны спать в своих кроватях.

Но Кристер Вик уже поймал в объятия свою шестилетнюю крестную дочурку, и она завопила радостно:

— Мы поедем в деревню!

Юнас, надежно устроившись на коленях у дедушки, откликнулся словно эхо:

— Мы поедем в делевню!

— Не понимаю, — проворчал Эйнар, — почему он никак не научится выговаривать букву «р»? Ведь ему уже три с половиной года, и во всех прочих отношениях он вполне развит.

— Он просто не совсем проснулся, — вступился за внука дедушка.

— В делевню, — сказал Юнас. — Там коловы, козы и больсые-больсые змеи.

— Что? Что, это правда? — теперь страх Камиллы был неподдельным. — Что там большие-большие змеи? Я панически боюсь змей.

— Он, наверное, слышал, как называется хутор, — предположил Эйнар.

— И как же он называется?

— Змеиное Озеро.

— Отвратительное название!

Я мысленно согласилась с ней. Змеиное Озеро. Почему это название показалось мне таким неприятным? Нет, не потому, что я боялась встречи со змеями. Было еще что-то, но такое расплывчатое и ускользающее, что я никак не могла до конца осознать, в чем дело. Однако я вдруг почувствовала, как что-то пугающее повисло в воздухе над нами, и мысль о предстоящем отпуске в колоритной старинной деревеньке уже не вдохновляла меня так, как пять минут назад.

Это неприятное чувство еще усилилось, когда я заметила, что Кристер наблюдает за мной внимательным изучающим взглядом.

Он как будто проверял меня, и по каким-то сокрытым от меня причинам остался доволен проверкой.

Хутор и соседи

— Ну вот, лишь бы вам здесь понравилось, — говорит Лидия Ульссон и наливает Кристеру Вику пятую чашку кофе. — Оба домика подремонтированы и заново покрашены, и вы, конечно, спокойно будете жить там…

Папа тут же уловил неуверенность в ее голосе.

— Но?.. Госпожа Ульссон имеет в виду, что есть какое-то «но»?

— Нет-нет. Я не имела в виду ничего такого. Ведь комиссар Вик и профессор Буре уже были здесь и осматривали деревню. Просто вкусы у всех разные…

Она говорит тихо и мягко, с поющей интонацией, характерной для этих мест. Ее муж, напротив, разговаривает громко и напористо.

— Лидия привыкла на старости лет к удобствам. Ей подай воду и электричество, и туалет во дворе ее тоже не устраивает. Раньше как-то обходились. Я помню, когда мы переехали сюда на Плоский Холм в 1919 году — тогда здесь было совсем не так роскошно, как сейчас.

Я почти не слушаю его. Мои мысли невольно уносятся в Скуга, где нам пару часов назад пришлось оставить Кристину. Она вдруг затемпературила, и везти ее с собой сюда в лес, где до ближайшего врача много миль езды, мы не решились. И, конечно, она в надежных руках у сестры Эйнара, которую она обожает, но мне все-таки как-то не по себе от того, что приходится начинать наш так хорошо спланированный отпуск только с одним ребенком.

В остальном же первый день нашего выезда на природу прошел очень хорошо. Мы добрались до хутора Плоский Холм и сделали небольшую остановку, прежде чем отправиться дальше в гору, где расположена конечная цель нашего маршрута.

Плоский Холм — большой и когда-то очень богатый двор, настолько, впрочем, запущенный и обветшалый, что слова Манфреда Ульссона о нынешней роскоши звучат несколько нелепо. Пока мы сидим на большой веранде, я отмечаю, что серовато-белая краска на стенах местами пооблупилась, рамы и перила кое-где прогнили, а газон перед домом давно не стрижен. Но в лицо нам дует свежий ветер, над нашими головами светит июньское солнце, где-то рядом нежно пахнет сиреневый куст, и все это приводит нас в веселое и беззаботное настроение. Я разглядываю лица вокруг меня — пять дорогих и давно знакомых, два незнакомых, но так хорошо сочетающихся с этим хутором, с этими стенами и кустами сирени — и мне хочется подольше посидеть на солнышке на этой просторной гостеприимной веранде.

Папа — с его седой шевелюрой и лукавыми синими глазами за стеклами очков…

Эйнар — высокий, худой, слишком худой. Слишком бледный после учебного года, после лекций и многих часов, проведенных в библиотеках. Даже сейчас он еще не до конца свободен — только доставит нас до места и вернется в Стокгольм в Королевскую библиотеку, чтобы закончить свою несчастную рукопись, которая должна уйти в набор до праздника середины лета. Но уж потом ничто не сможет помешать ему наслаждаться солнцем, зеленью и свежим воздухом в Змеином Озере — уж об этом я позабочусь.

Кристер. Еще более высокий и еще более худой. Голубые глаза, темные волосы — как у меня и у Юнаса. Тоже ироничный взгляд, как и у папы, но куда меньше мягкости. Иногда он бывает по-настоящему жестким и суровым.

Камилла. Мягкая, все время разная, чем-то похожая на котенка, с которым Юнас водится на травяной лужайке, но гораздо более своенравная. Она кажется такой стройной в своем золотисто-желтом летнем костюме, что остается только удивляться, откуда берется ее удивительный голос, еще раз подтверждающий, что страна, давшая миру Юсси и Биргит Нильссон, продолжает производить на свет блестящих оперных певцов. Легко представить ее себе в свете огней рампы в Ля Скала или Ковент Гаден и гораздо сложнее — в роли жены стокгольмского полицейского. Хотя сейчас она и ее любимый начальник комиссии по расследованию убийств выглядят вполне гармоничной парой.

Юнас просто на вершине блаженства. Он, радостно надувая щеки, таскает за собой удивительно покорного котенка, он смеется просто до слез и вопит:

— Мама! Дедушка! Я могу носить его. Вот так!

— То-то парень радуется! Он напоминает нашу Агнес, когда она была в таком же возрасте. Правда, Лидия?

Более широкой улыбки, чем у Манфреда Ульссона я, пожалуй, не видела за всю свою жизнь. Зубы у него коричневые от табака за исключением двух передних — судя по всему, искусно сделанных фарфоровых протезов. Он длинный и тощий, как жердь, венчик седых волос обрамляет его загорелый затылок. Глаза у него прозрачно-голубые и мало что говорят о его характере. Инфантильный, хвастливый, ненадежный, вспыльчивый? Или наоборот — добродушный, наивный, безобидный?

Лично мне больше импонирует его жена. У нее тоже загорелая, обветренная, морщинистая кожа, гладкие волосы, расчесанные на прямой пробор, уже почти седые, а руки большие и мозолистые. Но первое, что замечаешь в ней — это спокойный глубокий взгляд, взгляд человека, который многое испытал, пролил немало слез и наконец смирился, решив принимать жизнь такой, как она есть, смотреть на все с пониманием и с юмором.

— Нет, — отвечает она на вопрос моего папы, — внуков у нас нет. Правда, наша дочь Агнес уже давно замужем, но детей у них с Лаге, к сожалению, нет.

— А ваш младший сын? — спрашивает Кристер, не спеша набивая трубку. — Чем он занимается?

— Бьёрн-Эрик? Он… Он ничем особо не занимается. Так, помогает иногда в конторе на лесопилке. Он очень слабенький, он…

Муж перебивает ее, сердясь выкрикивает:

— Он скоро сделается полоумным, как этот Наполеон, с которым он, черт меня подери, проводит почти все время! Это просто наказание, вот что я вам скажу!

— Наполеон, — поясняет Кристер, — это действительно очень своеобразный старичок, которого мы скоро увидим. У него мы и сняли на лето наш хуторок. Я думаю, нам пора уже отправляться туда. Нам еще много всего надо успеть, пока не стемнело.

Итак, мы на последнем этапе пути. Поначалу Юнас горько и сердито вопит, когда ему приходится расстаться с новым другом, однако потом он засыпает у меня на коленях, и тишину нарушает лишь гудение моторов, пока мы поднимаемся все выше и выше по дороге, опоясывающей поросший лесом склон.

Большой красный «мерседес» Кристера маячит впереди, и остается только удивляться, как он может двигаться вперед по такой узкой дороге.

Картины за окнами машины все время меняются. В какой-то момент мы двигаемся в холодной тени огромных тем но-зеленых елей, потом вдруг взбираемся на вершину горы, где солнце играет на красноватых сосновых стволах, еще через минуту проезжаем по просеке, где из сплошного зеленого ковра брусничных листьев торчат совсем маленькие березы и елочки. Когда нам кажется, что мы уже забрались в самую глушь, над нашими головами вдруг повисают параллельные ряды электропроводов, поддерживаемые огромными стальными конструкциями.

— Видишь те высоковольтные провода? — показывает пальцем Эйнар. — Электричество, о котором они так давно мечтали, подошло совсем уже близко к хутору. Такое близкое и такое недосягаемое.

Внезапно мы резко тормозим. Кристер стоит возле своей машины и ругается, на чем свет стоит. Мы все тоже вылезаем и начинаем понимать его негодование. В двух шагах от красного бампера машины начинается старый деревянный мост, перекинутый над чистой и радостно плещущейся горной речкой. Сама речка не больше весеннего ручейка, но ущелье довольно широкое, а мост старый и ветхий — во всяком случае, слишком ветхий, чтобы выдержать такие современные машины, как «вольво» и «мерседес».