Девушка лучшего друга

Его каменные мускулы напрягаются под моими ладонями, ноздри широко раздуваются, заостряются скулы, а флер гнева ядовитым облаком проникает в легкие. Так, что даже мне становится трудно дышать.

– Не надо, – я обхватываю его лицо пальцами, возвращая все внимание себе, и едва слышно вывожу одними губами, пока сердце оглушительно громыхает в груди.

Без тени стеснения я льну к Громову, обхватывая обеими руками его за талию, и нарочно мешаю сорваться с места и напороться на маячащий на горизонте выговор. Тем более, что любимые одногруппнички только этого и ждут. С азартом грызет колпачок ручки свесившаяся с парты Полинка, снимает происходящее на телефон ее подружка Светка и организовывает тотализатор местного разлива Ефим.

  – Сто баксов на Громова. Ставки сделаны, ставок больше нет.

Паясничает Абашин, забираясь прямо в ботинках на преподавательский стол, и бросает себе под ноги отобранную у Слонского шапку, подогревая интерес любящей хлеба и зрелищ публики. И я явственно ощущаю, как Тимур начинает отпускать вожжи контроля, когда распахивается входная дверь и в проеме появляется белобрысая голова взъерошенного Ваньки.

– Гром! Кир! Вы что здесь до сих пор делаете? Алексеич вам бошки оторвет!

– Да идем мы, идем.

Сквозь зубы цедит Громов и, не удостоив Кирилла и взгляда, утаскивает меня за собой. И мы несемся по коридорам, расталкивая гомонящих студиозов, высыпавших на перерыв. Ругаем Шилова, так некстати решившего спровоцировать конфликт, и делимся с Иваном своим возмущением, захлебываясь словами.

Сегодня у ребят контрольный заплыв (или как это правильно у них называется), и им нужно быть предельно собранными. Потому что от времени, которое они покажут, зависит, будут они защищать честь университета на ближайших соревнованиях или нет.

– А это что такое? – ловит нас у раздевалок угрюмый Семен Алексеевич, и от его командного тона мне хочется забиться в дальний угол и никогда больше не отсвечивать. – Фанаток убрать.

– Нельзя убрать, товарищ тренер, – широко улыбается Тимур, заслоняя меня своим телом, и успокаивающе сжимает за спиной мою ладонь. – Нужны условия, максимально приближенные к боевым. Там куча зрителей будет, а у нас пустой зал.

Облаченный в темно-зеленый с белыми полосками по бокам спортивный костюм мужчина недолго пожевывает нижнюю губу и пару раз кивает, видимо, соглашаясь с доводами Громова.

– Дуй на балкон, вертихвостка.

Он отдает распоряжение не громко, но так уверенно, что я безропотно подчиняюсь и мчусь вверх по лестнице, не оборачиваясь. И, к своему удивлению, среди десятка преданных (или влюбленных?) болельщиц нахожу смутившуюся Лиду. Она импульсивно теребит край своего сиреневого пуловера, то и дело поправляет собранные в идеальный пучок волосы и постоянно проверяет лежащий у нее на коленях телефон.

– За Артема пришла поболеть?

– А ты откуда знаешь? Тимур рассказал?

– Нет. Заметила вас в столовке.

Обняв подругу, я втискиваюсь между ней и еще одной девчонкой, от которой пахнет тяжелыми сладкими духами, и приклеиваюсь взором к третьей дорожке, по которой должен плыть Тимур. Мои пальцы слегка подрагивают, озноб опутывает от макушки до пят, и мне кажется, что это не Громов, а я должна сейчас отталкиваться от тумбочки и рыбкой входить в водную гладь.

Пока я борюсь с волнением, пловцы попеременно преодолевают дистанцию, помощник тренера, стоящий у финишной черты с секундомером, по старинке вносит результаты в небольшой блокнот. А девчонки каждый раз заливаются приветственным криком, стоит ладони спортсмена коснуться бортика. Мне же как будто рот скотчем залепили – не могу издать ни единого членораздельного звука, так мышцы свело.

– Отобрались, Стася!

Кричит мне на ухо счастливая до безобразия Летова, я же, как в замедленной съемке, наблюдаю за тем, как от толпы отделяются четыре человека и уходят вслед за тренером. Бессменный на протяжении трех лет капитан сборной Вовка Бутрин, Лидкин Тема, забравший нас после пары Ванька и сам Тимур.

Оставшиеся в запасе ребята оживленно переговариваются, общаясь между собой, и только Шилов опускается прямо на кафельный пол и выглядит совершенно подавленным. И мне даже становится его жаль. Потратив вагон энергии на никому не нужные распри с нами, он, судя по всему, перегорел.

Глава 19

Тимур

Выслушав тренерские наставления, мы возвращаемся в раздевалку, громко переговариваясь. Да, впереди нас ждет адское время, но каждый из эстафетной четверки готов из кожи вон лезть, чтобы получить заветный кубок. Который последний раз доставался нашему универу лет пять назад, если не больше.

– Красавцы, пацаны!

– Монстры ваще!

– Смотрите, не подведите!

Раздается со скамей, где переодеваются еще мокрые товарищи по команде, и приятное тепло расползается в груди. Коллектив у нас дружный, и каждый считает своим долгом поздравить и подмигнуть или одобрительно стукнуть по плечу. И только спустя пять веселых минут я обнаруживаю, что Шилова нигде не видно.

Неудивительно. Я отбил у него девушку, испортил днюху, а теперь еще и занял его место в сборной. Такая вот ирония судьбы.

– Отмечать сами пойдем или с девчонками? – интересуется у всех Вовка Бутрин, промокнув полотенцем волнистую темно-каштановую шевелюру, и неторопливо шнурует черные фирмачовские кроссовки с неоново-белой полоской сбоку.

– С девчонками! – восклицаем мы с обычно молчаливым Темычем одновременно и понимающе переглядываемся, первыми выскальзывая за дверь, рядом с которой нас уже ждет Стася.

Она поправляет ворот узкого обтягивающего платья благородного винного цвета, нетерпеливо переминается с ноги на ногу и хитро так, лукаво улыбается, ожидая, что я схвачу ее в охапку. Я же ничуть не метафорически дурею от восхищения в ее блестящих глазах и озорной ямочки на левой щеке.

А еще буквально схожу с ума от ревности, потому что внимание практически каждого из высыпавших за нами в коридор пловцов сейчас приковано к моей девушке. Потому что она красивая, она яркая и невероятно привлекательная в своей женственности. И мне до зубовного скрежета хочется повырывать парням конечности сугубо в профилактических целях.

– С победой, чемпион!

Охватившее меня иррациональное чувство стремительно отступает, подобно морской волне во время отлива, стоит нежным тонким пальцам дотронуться до моих ребер, а не тронутым помадой губам невесомо коснуться щеки.

Поздравляю, Громов, ты одержим!

Отвешиваю себе ментальную оплеуху и смыкаю ладони на Стаськиной талии, чтобы не отпускать ее, Стасю, ни на заснеженной аллее, ни в пропахшем ароматом розы такси, ни в нашем любимом баре.

Где мы удобно устраиваемся на черном кожаном диване, и, притянув девчонку к себе, я с интересом выслушиваю, какими характеристиками меня наградила ее маман. «Ветреный», «ненадежный», «из неблагополучной семьи» – это лишь вершина айсберга, под названием «Избавь дочь от неподходящего парня». И наплевать, что я, в общем-то, неплохой студент и достаточно толковый спортсмен. Что моя сестра в школе выиграла все олимпиады по химии, которые только возможно, а мама успешно руководит сетью салонов красоты.

– Прости, – извиняется за невзлюбившую меня родню Славка и просовывает ладони мне под футболку, отчего расслабленная истома сменяется табуном мурашек и судорогой удовольствия, прошивающей мое тело от макушки до кончиков пальцев ног.

 – Хулиганка!

Хриплю я и тут же осекаюсь, напарываясь затуманенным взором на знакомую фигуру направляющегося к нам парня. И не могу удержаться от того, чтобы не вернуть Шилову его же подачу.

– Тебя сюда не звали, Кирюх.

– Надо поговорить.

Друг, неважно бывший или нет, выглядит не очень: черты его лица как будто заострились, под глазами залегли глубокие фиолетово-синие тени, и весь присущий ему лоск истерся и значительно потускнел.

– Если ты хочешь, он уйдет, – негромко бросаю Стасе, цепляя мочку ее уха губами, и не сильно забочусь о том, расслышал нас Кирилл или нет.

– Не обязательно, – зябко передергивает плечами она и неосознанно придвигается ближе, запуская новую волну мурашек по моему телу. Отчего все, что собирается сказать Шилов, становится совершенно не важным.

– А я бы не стала сидеть с ним за одним столом.

В привычной ей прямолинейной манере заявляет Летова и показательно кривит губы, с грохотом гоняя полупустой стакан с яблочным соком по столу. Пока Темыч с Ванькой притворяются, что оглохли на оба уха, и даже лидер по натуре Бутрин выразительно молчит, оставляя право выбора мне.

– Ну, говори.

Я слишком хорошо помню, как мы с Кирюхой дрались спиной к спине в лагере, а потом оттирали кровь с физиономий и шли в корпус сдаваться вожатому. Как через пару лет попробовали сигареты в том же самом лагере и долго плевались, сочтя их редкостной дрянью. И как гуляли по набережной в курортном поселке у моря и подкатывали к девчонкам, таская им сворованный с чужой дачи инжир. Поэтому не могу поставить крест на нашей дружбе, перечеркнув ее жирной красной чертой, и даю Шилову шанс высказаться.

– Я был не прав. Извините.

Слова даются ему с трудом и застревают в горле, не встречая должной поддержки и сочувствия от собравшихся в баре ребят. Скептически вскидывает бровь Станислава, никак не комментируя внезапный пассаж. «Да ладно?!», – звонко шумит Лидка, смешно округляя свои светло-зеленые глаза. Подозрительно закашливается Иван, маскируя едкий ироничный смех, и прячет алеющее лицо в ладонях.

– Надеюсь, когда-нибудь вы сможете меня простить. Я, честно, хочу отмотать все назад и вернуть себе ваше расположение.

Несмотря на всеобщее недоверие, витающее в воздухе, Шилов завершает свою речь и, попрощавшись, уходит. Я же думаю, что при всех его отрицательных качествах, в нем много мужества. Не каждый может вот так набраться смелости, признать ошибки и извиниться, о чем я и сообщаю Славке на ухо.

– Не знаю, Тимур. Я во всем сейчас вижу подвох.

Делится со мной своими сомнениями Стася, и больше мы не говорим о Шилове. Едим вкусную пиццу, измазываясь в соусе и сыре, пьем медовый эль, позволяя себе капельку опьянеть, и уезжаем первыми, снова растворяясь друг в друге.

Едва дожидаемся, пока лифт поднимется на нужный этаж. Срываем друг с друга одежду, как будто целый год не виделись и так сильно оголодали по жадным горячим прикосновениям. И падаем в манящую бездну страсти, засыпая где-то под утро, чтобы с трудом разлепить глаза по третьему звонку истошно орущего будильника.

Сонные, растрепанные, с недостатком кофеина в крови, мы едва добираемся в универ в нужное время и с титаническими усилиями высиживаем первую пару. Синхронно посылаем решившего пошутить по поводу нашего взъерошенного внешнего вида Абашина и советуем катиться вслед за ним скалящемуся Слонскому. Лениво закидываем тетради в сумки и твердо решаем провести следующую лекцию в столовой, попивая черный хреновый американо в лошадиных дозах, когда у выхода нас останавливает протирающий стекла круглых очков Панов. 

– Мои поздравления, Громов. Мои поздравления.

– Да рано еще, Дмитрий Александрович. Вот выиграем кубок…

– А вы шутник, Громов, – дружелюбно хмыкает преподаватель и по-отечески хлопает по плечу. – Ну, не скромничайте, голубчик. Вы едете по обмену в лучший вуз Великобритании, а это огромная возможность. Считайте, перед вами теперь все дороги открыты.

Как я? У Шилова же все схвачено в деканате…

Глава 20

Слава

Слова Панова бьют меня, словно обухом по голове, и я примерно раз двадцать прокручиваю в уме брошенную им фразу.

Тимур. На год. В Англию. По обмену.

Мир начинает вращаться перед глазами, как будто я залезла на дурацкий аттракцион, и теперь тошнота подкатывает к горлу, а колени подкашиваются.

Да, многие люди встречаются на расстоянии, кто-то даже вступает в брак и по полгода ждет мужа-моряка из дальнего плавания. Но у меня от одной мысли, что Громова не будет рядом целых триста шестьдесят пять дней, тугим узлом скручивает внутренности. Уши закладывает, как на отметке две тысячи метров над уровнем моря, а язык становится ватным и неповоротливым.

– Слав…

Хриплый осипший голос, полный искреннего недоумения, пробивается ко мне сквозь плотную дымку. Ловкие пальцы скользят по тыльной стороне ладони, поднимаются к локтю, осторожно сжимают предплечье и притягивают к спасительной широкой груди. А я утыкаюсь носом в серый свитер Тимура и больше не сдерживаюсь, заливая мягкую ткань слезами.

Моя реакция на озвученное профессором известие настолько острая и болезненная, что мне становится страшно. За каких-то пару месяцев я успела так сильно привязаться к человеку, что его гипотетический отъезд ломает мой мир, лишая его фундамента.

– Давай в деканат сходим.

Крепко зажав мою ладонь в своей ладони, Громов на буксире волочет меня до нужного кабинета, пока я с трудом перебираю ногами и прикладываю максимум усилий, чтобы не споткнуться. Беспрестанно всхлипываю, тихонько шмыгая носом, и очень стараюсь не устроить форменную истерику со всеми вытекающими последствиями.

– Добрый день, а где…

– Здравствуй, Тимур. Ты документы пришел подписать? Подожди десять минут, они еще не готовы, – суетится полная миловидная секретарша в безразмерном платье-мешке, поправляя съехавшие очки, и перекладывает стопки бумаг туда-обратно.

Я же по-прежнему шумно рвано дышу, не в состоянии набрать полные легкие кислорода. Плохо.

– Лада, а если я хочу отказаться?

Озвученный моим парнем вопрос вселяет в мою душу капельку надежды, что все еще можно откатить назад, и одновременно ошарашивает превратившуюся в каменного истукана девушку. Она широко открывает рот и переводит удивленный взгляд с Тимура на меня и обратно.

– Ты что, Громов, сдурел?! Такими возможностями не разбрасываются!

Гневно восклицает сотрудница деканата, как будто мы лишили ее законной премии, и с усиленным рвением продолжает искать нужные бумаги на своем захламленном столе. Мне же кажется, что я угодила в какой-то жуткий нелепый сюр, который почему-то не желает заканчиваться. И пока мы с Тимуром перевариваем происходящее, из своего кабинета выходит Ивар Сергеевич Рожковский собственной сиятельной персоной.

Оценивает устроенный секретарем бардак, надменно складывает руки на груди и кивает нам в качестве приветствия. Его пиджак немного измят, на манжете дорогой рубашки кривой росчерк чернил, а правая брючина задралась и теперь демонстрирует лавандового цвета носок. Правда, это все нисколечко не волнует имеющего победный вид декана.

– Конечно, ты можешь отказаться Громов. Только нам придется принести извинения принимающей стороне, заменить твою кандидатуру, восстановить нанесенный репутации университета ущерб, – несет полную дичь Ивар Сергеевич, а я сильнее стискиваю зубы от понимания, что вопрос уже решен и вряд ли подлежит пересмотру. – А тебе еще год здесь заканчивать, экзамены государственные сдавать, диплом защищать…

Рожковский улыбается, как укравший с хозяйского стола сметану кот, а я сжимаю кулаки в бессильной злобе. С тем же успехом можно бороться с ветряными мельницами или поворачивать русло реки вспять.

– Мы подумаем, Ивар Сергеевич, – давя гнев, отвечает Тимур и выволакивает меня из ставшего тесным и душным кабинета. Я кожей чувствую, что негодование разрывает его изнутри, и в этом он точно не одинок. Я хочу ругаться матом, истошно кричать и бить посуду.

Почему люди распоряжаются твоей жизнью, как своей собственной?

Переплетая пальцы, мы уныло бредем по коридору в обреченной тяжелой тишине. А потом натыкаемся на Кирилла, и я не успеваю моргнуть, как тело Шилова оказывается прижатым к стенке. Громов крепко держит приятеля за грудки и норовит испепелить диким темнеющим взором.

– Это ты все устроил, да?!

Напряжение разливается в воздухе, наполняя его электрическими разрядами, а я вдруг понимаю, что невероятно устала. От всех этих скандалов, выпивающих энергию. От грозовой тучи, набежавшей на наше спокойное с Тимуром существование. От неопределенности, обрушившейся на наше будущее.

– Полегче, Гром, Эй! – прерывисто сипит Кирилл, когда ладони Громова перемещаются ему на шею.

И я невольно любуюсь своим парнем: сейчас он напоминает необузданного хищника – того медведя, что набит у него на груди, способного задрать забредшего в его берлогу охотника.

– Да не имею я никакого отношения к твоему отъезду. Пусти! – в перерыве между резкими короткими вдохами частит Шилов и едва не падает коленями на пол, стоит Тимуру убрать руки за спину.

Я же озираюсь по сторонам, обнаружив, что за каких-то пару минут мы умудрились собрать вокруг себя приличную толпу возбужденно гудящих зевак, снимающих потасовку на камеры своих новеньких гаджетов. Чтобы первыми запилить «горячее» видео в тик-ток и набрать сотни просмотров. А нас еще с прошлого раза не перестали полоскать…

 – Тим, пойдем отсюда…

Я тяну Тимура за рукав и с некоей долей удовлетворения отмечаю, что студенты резко замолкают и расступаются, когда мы приближаемся к их безликой массе. Прячут глаза, опуская ресницы, убирают подальше телефоны, как будто боятся, что Громов может выдернуть устройство связи из их дрожащих пальцев и разбить его вдребезги.

– Ребят, подождите! Я с вами!

К моему удивлению, Кирилл протискивается между двух первокурсниц следом за нами и не собирается отставать. Предлагает посидеть в каком-нибудь тихом месте, где не будет свидетелей, и обещает оплатить счет.

И мы молча забираемся в его забрызганный грязью Вольво с появившейся на правом боку глубокой царапиной не из меркантильных побуждений, а потому что оба банально выдохлись. Устали ругаться с близкими людьми, отражать нападки посторонних и бороться против всего мира вдвоем.

С такими невеселыми мыслями мы с Тимуром жмемся друг к другу на заднем сидении, пока Шилов неторопливо выруливает с университетской парковки. Он не рвет с места, не газует и никого не подрезает, когда мы выезжаем на трассу с четырьмя широкими полосами. И это совсем не похоже на привычный стиль его вождения. Какие еще изменения нас ждут?

Спустя пятнадцать минут Кирилл привозит нас в небольшое уютное кафе в тихом квартале, где мы с Громовым ни разу не были. С мягкими креслами светло-бежевого цвета, с красивыми овальными столиками на резных ножках, с высокими окнами, сквозь которые проходит много света, и с вышколенным дружелюбным персоналом.