Девушка лучшего друга

Официанты лучатся приветливыми улыбками, старается угодить клиентам миловидная администратор в облегающем фигуру кремовом платье, готовит какой-то умопомрачительный напиток симпатичный бариста в темно-синей рубашке.

– Мама планирует выкупить это заведение, – между прочим сообщает Шилов, когда мы занимаем последний из свободных столиков, и с претензией на звание ресторанного критика поясняет: – заодно и проверим, настолько ли тут вкусные круассаны, как ей говорили.

Круассаны здесь выше всяких похвал.

Это я могу сказать точно, когда отправляю в рот кусочек теплого воздушного теста с хрустящей подрумяненной корочкой. Мягкий сливочный сыр идеально дополняет этот шедевр кулинарного искусства, а чашка в меру сладкого латте с пушистой пенной шапкой радует глаз и греет холодные пальцы.

Весь вечер Кирилл старается нас развлекать, рассказывает не смешные истории и всяческим образом старается загладить вину за вражду с Громовым и за объявленный мне бойкот. Только я все равно не могу воспринимать его не как врага, в глубине души опасаясь, что он ударит в спину, стоит нам только отвернуться.

– Честно? Я бы с удовольствием свалил в Англию по окончании учебного года. Было бы время обмозговать случившееся, переосмыслить ценности, расставить приоритеты, – признается Шилов, ковыряя вилкой в нежном малиновом десерте на тонком бисквите, и рассеянно изучает нас с Тимуром. – Но Ивар Сергеевич послал отца со всеми договоренностями. Ссылается на какую-то комиссию и проверки, говорит, что перешедший из Питера студент лучше по всем показателям…

Горько усмехается Кирилл, не опуская потускневших карих глаз, в которых я прекрасно могу прочесть, как нелегко ему дается противостояние с Громовым, а потом ошарашивает, в общем-то, закономерным вопросом.

– Нет, друг, я все понимаю. Но, если оставить за скобками тот факт, что ты не хочешь уезжать от Станиславы, ты хоть врубаешься, какой это шанс?!

Глава 21

Тимур

Шанс, судя по всему, действительно, офигенный.

По крайней мере, так говорит мама. Когда готовит тушеного кролика в сметане, когда разливает крепкий черный чай по глубоким пиалам и когда ерошит ухоженной ладонью мои короткие волосы. Как будто, уже прощается со мной на год и старается запечатлеть в памяти каждую черточку сыновьего лица.

 Пищит от ажиотажа Лерка и хвастается девчонкам из группы, какой у нее удачливый брат. Она постоянно переписывает список достопримечательностей, меняя первоначальный топ-двадцать, и требует максимально подробный фотоотчет. Раз уж потенциальное место моей будущей учебы находится всего в паре часов езды от обожаемого ею Тауэрского моста и штаб-квартиры британской секретной разведывательной службы. Чье здание настолько секретно, что его знает не только весь Лондон, но и моя неугомонная младшая заноза.

И даже Станислава, воспринявшая вместе со мной известие об обмене в штыки, порой высказывается, что подобные возможности далеко не каждый день плывут в руки.

– Я так сильно тебе надоел, что ты хочешь от меня поскорее избавиться?

Иронично хмыкнув, я поднимаю Стаську высоко над землей и несу через весь двор, игнорируя ее не слишком убедительные призывы поставить ее на ноги.

Сегодня нас ждет семейный ужин с ее родителями, который мне отчаянно не хочется запороть, хоть все к этому и идет. Славкина мама до сих пор винит меня в испорченном празднике Шилова и не может простить торт на носу у ее подружки Елены Евгеньевны.

– Нет, конечно, глупый!

Аверина бьет меня кулачком в грудь, а потом разжимает пальцы и отодвигает край свитера, томительно-нежно целуя в ключицу. Отчего мое и без того минимальное желание расставаться с ней на целый год вовсе стремится к нулю. Мои губы сами требовательно-жадно накрывают Стаськины губы, а в голове черти танцуют румбу, хоть по-хорошему и нужно думать, как произвести положительное впечатление хотя бы на отца Станиславы, которого мы встречаем у кабин лифта.

Этот высокий мужчина практически одного роста со мной одет в наглухо застегнутое твидовое пальто невыразительного серого цвета. А на лице у него, Константина Викторовича, лежит выражение вселенской усталости и печать обязанностей и забот.

– Извините, дети. Мне там опять поставку срывают. Нужно ехать, – он рассеянно мажет подбородком по Славкиному виску и исчезает, как будто его здесь никогда и не было.

Так что само приглашение на ужин постепенно начинает терять какой-либо смысл.

– Может, уйдем, пока не поздно? – шутливо шепчу Стасе на ухо, но уже поздно.

В проходе нужной квартиры нас ждет ее маман – высокая тощая женщина с непропорционально длинными руками и неестественно-светлыми выбеленными волосами, едва достающими ей до плеч. Классический костюм агрессивного красного цвета только подчеркивает ее худобу, а алая помада совсем не идет тонким поджатым губам.

– Здравствуйте, Виктория Марковна.                                           

Жилище Авериных не нравится мне примерно так же, как и Славина мать. Оно стерильное, лишенное тепла и уюта и полное безвкусных предметов, как будто их сюда сгрузили без особого дизайнерского замысла лишь с одной целью – поразить несчастного гостя дороговизной. Оно настолько безликое, что после пяти минут нахождения в зале, ванной или кухне, начинаешь верить, что здесь никто никогда и не жил. Апартаменты просто сняли на день, чтобы пригласить тебя в них.

– Кофе? – тем временем, сухо предлагает Виктория Марковна, пока я без особого интереса изучаю девственно чистый кухонный комбайн, к которому явно не притрагивались с момента его приобретения.

– Черный. Без молока и без сахара, – за меня отвечает Стася и устраивается рядом, прижимаясь лбом к моему плечу.

Она находит под столом мою руку и крепко ее стискивает, словно просит потерпеть эту вакханалию, которая, к слову, ей тоже не нравится, пару часов.

– Спасибо, Виктория Марковна.

Спустя пять минут едкой некомфортной тишины, я забираю у Славиной мамы блюдце с маленькой фарфоровой чашкой и предусмотрительно глотаю вертящиеся на языке шутки про подсыпанный будущей тещей яд. Наверное, зря, потому что Аверина-старшая пару секунд мерит меня пренебрежительным холодным взглядом и, сцепив руки в замок, спрашивает.

– Когда ты уже оставишь мою девочку в покое, Тимур?

Без лишних предисловий, прямо в лоб бросает мне эта надменная женщина с редкими мимическими морщинами на ухоженном лице, а я с легкостью представляю, как она увольняет проштрафившегося в какой-нибудь мелочи сотрудника, вот так брезгливо кривя губы. Или отчитывает в ресторане официанта, вынесшего ей недостаточно прожаренный, по ее мнению, стейк. Или морально уничтожает кассира, случайно пробившего не тот товар. Или…

– Ну, правда. Сначала ты уедешь по обмену, потом будешь долго пудрить Стасе мозги, а потом сообщишь, что нашел там кого-нибудь и не собираешься возвращаться? – перебивает мой беззвучный монолог старшая Аверина и с грохотом ставит такую же чашку, как у меня, на блюдце, расплескивая коричневую жидкость по снежно-белому фарфору.

А я начинаю медленно закипать. Потому что человек задолго до нашего знакомства нарисовал мой портрет и расписал характерную модель поведения. И не имеет никакого значения, каким бы верным, преданным и порядочным я ни был.

– При всем уважении, Виктория Марковна! Я не собираюсь играть чувствами Станиславы, – выпаливаю чуть более эмоционально, чем планировал, и замолкаю, чтобы перевести дух.

Я могу быть хоть тысячу раз прав, но оскорбления и взаимные обвинения вряд ли помогут исправить ситуацию и заставить Славкину мать играть на нашей половине поля.

– Мам, а ты не могла бы начать вечер с чего-нибудь другого? Например, с того, чтобы отрезать Тимуру кусочек лимонного пирога?

  Хмурится рядом Слава, и всем своим видом демонстрирует неодобрение, нарочито громко расставляя тарелки и звякая о них вилками. Зло режет заказанный из популярной кондитерской кулинарный шедевр и с чувством швыряет нож прямо на скатерть, не заботясь о том, что на белой ткани останутся желтые пятна. Я же невольно радуюсь, что не являюсь причиной дурного настроения Стаськи.

Как ни странно, после этой ее выходки беседа приобретает отстраненно-вежливый характер, и мы даже справляемся с нелегкой задачей ничего не разлить, не разбить и не поджечь в этом лишенном семейного тепла доме. Пробуем десерты от известного чешского повара, наслаждаемся богатым кофейным ароматом с ярко выраженными ореховыми нотками и даже делимся парой смешных историй из студенческих будней.

А потом расслабляемся, отчего-то решив, что самое сложное позади, и пропускаем неожиданно хлесткий джеб.

– Тимур, насколько я знаю, твои родители недавно разошлись, да?

– Совершенно верно.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать Викторию Марковну в далекую тундру, потому что поднятая ей тема до сих пор царапает нервы и расшатывает с трудом обретенное равновесие. И не горю желанием делиться тем, что до сих пор не общаюсь с отцом, регулярно смахивая с экрана телефона его звонки.

– Мама подала на развод из-за того что поймала супруга на измене, верно? – задает не требующий ответа вопрос Аверина-старшая и всем корпусом разворачивается к Станиславе, как будто меня здесь нет. – Так почему ты думаешь, что Тимур не такой?

  У меня в башке начинает играть траурный марш, пальцы сами сжимают в гармошку скатерть, а на языке вертится столько нелицеприятных эпитетов, способных охарактеризовать сидящую напротив женщину. До ломоты в конечностях мне хочется ее осадить и подробно пройтись по ее отвратительному характеру и необъяснимому стремлению испортить дочери жизнь. Но я банально не успеваю, потому что Слава порывисто поднимается из-за стола и гневно тыкает в мать пальцем.

– Ноги моей здесь не будет, слышишь?! Пока не научишься нас с Тимуром нормально принимать! – пропитанный чистой яростью и концентрированной обидой крик отскакивает от стен и резонирует с черным комом, растущим у меня в груди.

– Пойдем.

Я бережно обхватываю Стасю за плечи и вывожу в коридор, помогая ей одеться. Запахиваю крепче полы ее длинного пальто и затягиваю пояс дрожащими от гнева руками. Странно, но при всей моей импульсивности я не совершил ничего такого, что позволило бы мне провести остаток вечера в отделении полиции. Однако, прогресс.

В который раз проклиная приглашение на этот чертов ужин, мы со Станиславой торопливо вываливаемся на лестничную клетку и так же нетерпеливо ждем лифт. Чтобы как можно скорее свалить из этого ненормального жилища и не видеть возомнившую себя вершительницей чужих судеб Стаськину маман. Спускаемся вниз, крепко обнимая друг друга, и стараемся избавиться от прогорклого послевкусия, оставшегося после неприятного разговора.

А потом я спотыкаюсь и застываю, замечая в серебристо-стальных глазах Славы слезы. Стираю их бережно подушечками пальцев и задыхаюсь от щемящей нежности.

Моя маленькая девочка. Мой храбрый воин. Готова испортить отношения с родными, лишь бы защитить меня.

Глава 22

Слава

Со злополучного ужина у родителей прошла уже пара недель, а я до сих пор не могу восстановить нарушенный баланс. Все чаще язвлю, обливая попадающихся под горячую руку людей ядовитым сарказмом. Все чаще слетаю с катушек, ругаясь с даже самыми безобидными представителями нашей разношерстной группы. И все чаще забываю выполнить те или иные поручения преподов, сосредоточившись совсем не на учебе.

Время торопливо утекает сквозь пальцы, и я всеми силами стараюсь остановить его бег. Пытаюсь запечатлеть наши счастливые мгновения с Тимуром в памяти телефона, не пропускаю ни одного его заплыва и иногда подумываю о том, чтобы набить на ребрах тату.

Вытаскивая вечно разряженный гаджет из сумки, я фоткаю Громова, когда мы сидим с ним в кафе и глушим сладкое какао с молоком. Я снимаю на видео все его старты и подолгу их пересматриваю, когда остаюсь одна. И все больше похожу на психованную одержимую маньячку, намертво приклеившуюся к объекту своего обожания.

Благо, Тимур испытывает ту же палитру горько-острых эмоций и не потешается, когда я прошу подарить мне его любимую серую толстовку с капюшоном.

– Год – это же так долго!

– Я бы ни за что не смогла…

– Да он найдет себе англичанку, как только приедет!

Подобные шепотки, наполненные злым торжеством, едва ли не каждый день ударяются мне в спину. И единственное, что я делаю – так это стискиваю до боли пальцы и прикусываю до крови губы, высоко вздернув подбородок. Я мечтаю, чтобы все эти прогнозы оказались неправдой, и одновременно боюсь, что расстояние разделит нас с Громовым навсегда.

Я, как никогда, нуждаюсь сейчас в поддержке и словах одобрения, но даже преданная и обычно оптимистично настроенная Летова держит нейтралитет, скептично хмуря тонкие светлые брови.

– А я бы не отпустила никуда Тимура на твоем месте, – в одну из наших ставших редкими встреч бурчит подруга, поглощая вот уже вторую порцию шоколадного мороженого, и нетерпеливо болтает недостающими до пола ногами.

– Он же не вещь, Лид! Мне, что, привязать его, что ли? – неуютно пожимаю плечами, озвучивая банальные, в общем-то, истины, и продолжаю недоумевать по поводу того, когда люди успели стать настолько эгоистичными.

Громову выпал один шанс если не из миллиона, то из нескольких тысяч, перед ним открываются новые горизонты и маячат интересные возможности. И я сама себе не прощу, если лишу его этого из-за каких-то дурацких опасений и комплексов.

– А я бы привязала! – с напором небольшого бронетранспортера прет Летова, и я уже жалею, что согласилась составить ей компанию в этой вылазке.

Тихо устало выдохнув, я начинаю искать подходящую причину, чтобы свалить, но этого и не требуется. Потому что под моими озябшими от внутреннего холода пальцами загорается экран, на котором высвечивается единственно нужное имя.

Я лихорадочно отвечаю на звонок и, сунув неодобрительно хмурящейся Лидке купюру, выбегаю на улицу прямо в расстегнутом пальто. С рвущимся из горла хрипом пересекаю разделяющие нас метры и висну у Тимура на шее, пряча лицо у него на груди и впитывая неповторимый аромат океана и соленого ветра.

– Я тоже скучал, принцесса.

Чуть слышно произносит Громов, но для меня эти слова гремят пароходной сиреной, разрывая мой мир на сотню разноцветных осколков. Как я буду без его согревающего «скучал», без его томительно-нежного «принцесса» и без этого прожигающего насквозь взгляда наглых голубых глаз?

Мотнув головой, я неуклюже смахиваю с ресниц набежавшие слезинки и прижимаюсь к Тимуру еще теснее. Чтобы спустя пару минут шагать вместе с Громовым по оживленной улице и лавировать между спешащими куда-то прохожими. А потом нырять в неприметный проулок и спускаться в расположившийся в полуподвальном помещении тату-салон, где нас ждет мой одноклассник и по совместительству неплохой друг Колька Воробушкин.

– Ну, что, созрела, наконец, Аверина? – подмигивает мне это жизнерадостное чудовище, на теле которого не осталось свободного от чернил пространства, и гостеприимно указывает на стоящее по центру прекрасно освещенной комнаты с красными стенами кресло.

– Бей!

Решительно даю добро несостоявшемуся дизайнеру и прикрываю веки, переживая вспышку боли. Иголка уверенно царапает кожу, а я стискиваю зубы и представляю, как плавные линии сольются в единый узор, имеющий значение для нас с Тимуром.

– Estas en mi corazon, – рассеянно улыбается Громов, с неприкрытым восхищением изучая украсившую мое тело надпись, а потом занимает мое место и, сбросив свитер, просит Николая. – А нарисуй-ка мне инициалы «A.S.» здесь.

Его пальцы касаются обнаженной груди – там, где скалит пасть изученный мной до каждой черточки медведь. А меня затапливает мощной лавиной нежности. Что-то внутри ломается с оглушительным треском, и я часто моргаю, не зная, чем себя занять.

Делаю пару шагов к высокому узкому столику рядом с креслом, глажу маленькую фарфоровую статуэтку-балерину и не нахожу слов, способных описать мое состояние.

Это спонтанно родившееся решение Громова еще сильнее привязывает меня к нему, прибивает невидимыми гвоздями и возводит наши отношения в иной ранг. Как будто ухмыляющийся Колька сейчас не выбивает на бронзовой коже простые буквы, а ставит клеймо. Кричащее о том, что Тимур принадлежит мне, и это не вытравить ни временем, ни обстоятельствами, ни лазером.

– Ненормальный, – чуть слышно шепчу я, растягивая губы в шальной улыбке, и понимаю, что сама недалеко ушла от Громова.

Пьяная от любви, обезумевшая от эйфории и внезапно поверившая в чудеса.

В то, что Дед Мороз существует и дарит подарки хорошим девочкам. Что счастливый случай толкает тебя в объятья правильного человека. Что судьба не ошибается и умело переплетает нити в целое полотно.

– Готово! – с довольным видом восклицает Воробушкин и, подмигнув, сообщает: – на парные тату скидка.

И мы покидаем его гостеприимную обитель с запасом бинтов, пленки и детского крема в рюкзаке. Забуриваемся в ближайшую кофейню и долго, с чувством, с расстановкой спорим, чей рисунок круче. Целуемся до головокружения и плывущих перед глазами звезд и живем этим мгновением.

А потом время, словно срывается с цепи, и события начинают сыпаться с немыслимой скоростью. Вот Тимур вместе с пацанами выигрывает командник и стоит на верхней ступени пьедестала мокрый и такой красивый, что на него больно смотреть.

Вот мы заходим в аудиторию, где нас ждут три самых строгих препода, и трясущимися конечностями тянем билеты. Чтобы спустя пару минут вцепиться в листки бумаги и с завидным энтузиазмом строчить то, что осталось в гудящих после бессонных ночей подготовки головах.

Отвечаем, проглатывая окончания слов, и хватаемся пальцами за деревянную кромку шатающейся кафедры. С буйным гвалтом высыпаем в коридор и дико нервничаем прежде, чем получить зачетки с проставленными оценками.

Выбиваем рецензии, минуем предзащиту, сдаем дипломы, празднуем выпуск в пафосном лаунж-баре и… Все это сливается для меня в нечеткое мутное пятно, потому что таймер уже запустил обратный отсчет, и я не могу думать ни о чем другом, кроме отъезда Громова.

И я заранее готовлюсь к предстоящей разлуке, заготавливая десяток бессвязных прозаических монологов. Ищу равновесие и внутренний стержень, которые будут поддерживать меня целый год. И все равно оказываюсь не готова выйти из такси перед входом в аэропорт.

Всеми фибрами души я ненавижу это стеклянное здание, этих суровых таможенников, и пилота, которого я в глаза не видела, за то, что они забирают у меня Тимура. Я без каких-либо причин ненавижу пробегающую мимо стюардессу с разметавшимися от ветра волосами и ее расстегнутый пиджак темно-синего цвета. Я испытываю стойкую неприязнь к русоволосому шоферу средних лет, поторапливающему меня и что-то бурчащему про нерасторопных клиентов. А еще хочу едко поинтересоваться у привалившегося к стене Шилова, какой черт принес его сюда.

Но не успеваю, попадая в плен сильных рук Тимура, вытаскивающих меня из автомобиля с шашечками и бережно опускающих на землю.

– Привет, принцесса.

Хриплый баритон запускает ток по венам, требовательные губы жадно накрывают мои, и я так же яростно отвечаю на этот горько-сладкий прощальный поцелуй. Выбивающий почву у меня из-под ног, уносящий жалкие остатки здравомыслия и разжигающий под ребрами самый настоящий пожар.

Сейчас мне плевать на все: и на количество людей, снующих мимо, и на возможно задетые чувства ставшего свидетелем такой вот нашей близости Шилова, и на трезвонящий в кармане джинсов телефон. Я плавлюсь от уверенно-требовательных прикосновений умелых пальцев Громова и не хочу, чтобы это мгновение кончалось.

Но ничто в нашем мире не вечно, и мне приходится отстраняться от своего нереального мужчины, размыкать объятья и проходить через металлическую рамку, предварительно выпотрошив содержимое небольшого сине-серебряного клатча.

– Девушка, вы забыли! – кричит мне вслед усатый таможенник, размахивая подозрительно знакомым браслетом, а я бросаю ему короткое резкое «это не мое» и устремляюсь за занявшим место в очереди регистрации Тимуром.

– Присмотри за ней, пока меня не будет, пожалуйста, – просит Громов хмурого Кирюху, застывшего чуть поодаль, и, еще раз невыразимо нежно меня поцеловав, передает в руки Шилова.

Тимур отпускает какую-то шутку, которую я уже не слышу, пытаясь развеселить грустную девушку с большими карими глазами за стойкой. Ставит небольшой чемодан на багажную ленту и, забрав из хрупких девичьих рук свой загранник, направляется в сторону терминала. Пока у меня внутри все протестует, сгорает дотла и превращается в золу, при виде его ровной прямой спины.

– Отпусти! – изо всех сил толкаю ничего не подозревающего Кирилла в бок и вырываюсь из его утешающих объятий.

Спотыкаюсь о свернувшегося клубком тойтерьера с розовым бантиком на мелкой игрушечной голове, перепрыгиваю через дорожную сумку баклажанного цвета какой-то пышнотелой дамы и едва не сталкиваюсь с несущим кофе молодым человеком с модной стрижкой.