— Подожди! Это та самая — «Заря»? Так она же во времена Союза взрывчатку выпускала!

— Там до хрена чего выпускали. Когда мы пришли — одни остовы цехов стояли. Сейчас и того нет. Я вообще не знаю, откуда он селитру возил. Меня как раз в штабе бригады к смене сексуальной ориентации настойчиво склоняли, из-за публикаций этой гниды: Адамчика, в рот — его, Пшевлоцького.

— О! Это я — в курсе…

— В общем, натаскав селитры, Передерий занялся попрошайничеством и алхимией — одновременно. Прошелся по своим закромам, по всем службам и подразделениям, где смог — получил, где нет — выпросил тротиловых шашек: ящиками, насыпом, саперными зарядами. Параллельно мужики натаскали всяких снарядов и мин. Наваливая порциями под присмотром Деда, колобродили в нескольких двухсотлитровых бочках селитру с соляркой. Отмеряя готовую смесь ведрами, заряжали промышленные мешки из толстостенного полиэтилена. Всю эту беду горой уложили поверх тротила и готовых боеприпасов, а поверху уже терриконом, под самую крышу, навалили несколько десятков газовых баллонов — автомобильных, бытовых — всяких.

— С ума сойти!

— Думаешь — всё? Ага — щаз! Половину вторых суток он обкладывал АЗС мешками с песком и щебнем, бетонными блоками, обломками колонн, противовесами — всем говном, которое смог дотащить автокраном. В результате получился открытый в одну сторону деревенский погреб высотой чуть ли не с развалины самого цеха. Свободную сторону заложили кусками брезента, рубероида, картона, всем, что нашли, и присыпали пылью и мусором.

— Круто! — Леха, искренне переживая, болел за коллегу.

— С утра подвалили фашики. Ждали, наверное, пока мы закончим. Шли колонной, нехотя щелкали из орудий по сторонам. Заигрались фраера в железный блицкриг, одним словом. Доехали до фугаса. Григорьич что-то там насчитал по-своему, пропустил первый «Чизет»,[73] две чешские БМП[74] и гахнул — перед носом первого бронетранспортера эстонских легионеров.

— Ну — и? — Петренко, скользнув пустым взглядом по обожженным пальцам, бросил под ноги истлевшую до фильтра, но так и не удостоенную затяжки сигарету и сразу подкурил новую.

— Даже не знаю, как тебе, дружище, рассказать об ощущениях. Честно говоря, я — обосрался. Вначале мне показалось, что снесло все вокруг, включая наши позиции. Мы-то первый очаг обороны — в линии. От заводского угла, где заложили фугас, до нас — заморишься идти. Народ за бетоном на позициях бывшей ТЭЦ. Ну, во-первых, трухануло — чуть зубы не повылетали на фиг да накрыло взрывной волной — оглох напрочь. Тем паче, первую контузию поймал еще в молодости, а знаешь, обновлять раз за разом — херовая практика, однако. Повезло — не высовывался никто: там еще железа прошелестело над головой — мама моя родная. Огня и дыма — до небес. Грохот, наверное, в Луганске услышали.

— Это — понятно! Что на месте подрыва?

— Там — труба. Танк отбросило. Первую БМПшку зашвырнуло носом к нему на корму. Вторую и два БТРа сзади — прокрутило кубарем и уложило на башни. Пехоту — просто сдуло. «Чизету», перестраховавшись, Дэн тут же, по-горячему, макнул с «Конкурса».[75] Наступление остановилось на два дня по всем направлениям.

— Обалдеть можно! Смотрели повреждения?

— Да какой там! Ты что?! Добили и то — с трудом. Одна группа ходила. Пока бронетехника не подошла, спрятавшись за БТРом, из «РПГ» и «Мухами» пожгли все машины. Еле успел вернуть пацанов. Хорошо, что сами не выхватили из граников.

— Круто, вообще!

— Ха! Еще бы! И заметь — без потерь… Когда в обороне попали под окраинский «Оплот»,[76] пока сожгли — троих положили только убитыми. Полгруппы — раненых. Тут же — пять единиц брони — враз! Мы за все время из боевой техники ровно на единицу больше подбили всего. И то — неизвестно, сколько потом восстановили и какие потери по экипажам. У нас же как: укусил — ушел…

— Да… «уперся — лег»… И какой, Кирилл, счет — на сегодня?

— Говорю же тебе — одиннадцать. В «полевых» больше только у Гирмана. Но Боря — вольный охотник — заточен только на это.

— А танков?

— Два. «Чизет» и «Оплот». Правда, еще одну «Тварыну» под занавес обороны неплохо обстреляли — у меня как раз первый «РПГ-29» тогда появился, но — не срослось. Отбились пшеки. Потом на месте что-то с катками сделали и уползли. Повезло! Мы бы его добили, сто пудов, да слишком много вокруг пехоты было. Ну, и добровольцы, как обычно. Вот упертые ребята, не то что регулярка ЦУРюков.

— Дед — маладца!

— Ему скажи. Вон, с твоими — возвращается.

— Как его правильно?

— Иван Григорьевич…

Подошла группа. Старшие секторов, получив инструкции, разошлись по зонам ответственности. Саперы, вместе с офицером спецназа связи, пошли ставить дымовухи. Передерий и Педалик остались с нами на КПП. Со стороны Родаково к бугру подтянулась мини-колонна остальной инженерной техники.

— Мне Деркулов рассказал о вашем, Иван Григорьевич, эксперименте на заводе «Заря». Красивая работа. Творчески подошли к делу. Поздравляю с заслуженным успехом!

Дед, услышав такое от Петренко, за малым — на зад не сел…

— Спасибо! Признателен за оценку.

— Да, еще… Я вам обещал подкинуть инженерных боеприпасов, помните? — Наивный! Да чтобы Дед — забыл?!

— Да! Да! Конечно…

— Пойдете со мной. Получите обещанные «Охоты». Ну и я от себя кое-что приготовил. Три комплекта «Вербы»,[77] на случай диверсионных задач. Два ящика «Поминалок»[78] нового поколения. Вам — понравится! Все, как во «второй», только корпус — камуфлированный пластик сложной геометрии. Препятствует идентификации объекта, как мины. Народ «Кляксой» окрестил. Несколько сосредоточенных зарядов, просто взрывчатки и так — по мелочам.

— Григорьич, Жука возьми. Сложите все возле Жихаря, назад двинем — заберем.

С утра поехал в штаб. Своих приказал не поднимать до одиннадцати. Пусть отоспятся. Кобеняке настрого запретил гонять народ. Заниматься, но не выкладываться. Самое главное — психологическая подготовка. Чтоб припухшими мышами лежали мне до команды «Огонь». Пусть лекции лучше читает, а люди хотя бы физически отдохнут. В семнадцать — отбой, в полночь — подъем. До часу смотр и выдвигаемся. До позиций еще дойти надо. Тяжелое вооружение и большую часть боеприпасов с ночи загрузили в ниши, под присмотр снайперских секретов, но и того, что осталось, — с головой.

В Родаково дорога проходит под железнодорожными рельсами через ряд туннелей — центральный узел обороны полка. Туннели не очень большие, не каждая фура под ними пройдет, да еще и под разными углами друг к другу. Со встречными машинами не разойтись — кто-то должен принять в бок и пропустить. Пока проехал, увидел знак.

Из поселка в сторону Бахмутки шел скотовоз с бычками — какой-то не шибко расторопный хозяин надумал наконец-то ноги уносить. Навстречу — «КамАЗ» с последней партией обещанного Колодию подкрепления. Буслаев умный мужик, если бы он мне «такое» прислал — поимел бы конкретный скандалище.

Пока два грузовика пытаются разминуться и отирают бортами кладку дикаря, пассажиры осматриваются. Там — два десятка телят, и здесь — два десятка телят. Глаза — один в один: испуганные, потерянные, по-собачьи несчастные, да еще и с печатью какой-то запредельной обреченности. Словно понимают, что одних — на бойню и других — на бойню. Пусть внешне и отличную, но такую же — конкретную живодерню, только для двуногих.

Просто — отрыв башки, как озарение какое-то… Надо Колоде сказать, нехай заворачивает назад — к такой-то матери. С них — толку?! Телята, блядь, одно слово! Под первым же артударом подорвутся и побегут кто куда. Потом под них двадцать ям копать. Сколько можно уже — копать… Достало! Не… Сдам сейчас «Команданте». Вот пусть он попробует Богданыча уболтать.

Майор о пополнении и о его качественном составе уже знал и на мои провокации не поддался:

— А шо зробышь? Е, яки — е!

— Ну и куда ты этих щенков сунешь?

— По пидроздилам — пидуть…

— Да они у тебя «по пидроздилам» — лягут!

Но Богданычу, видать, уже не до разговоров и подкрепления:

— Та видчепысь ты!

Приехал Буслаев. Вежливо и душевно обложил меня в три этажа. Нашел отдельные, особо добрые слова морально-матерной поддержки для комполка. Прочел краткую, но эмоционально заряженную лекцию на тему: «Выбор места и времени для ё-рефлексий. Что со всем этим дерьмом делать и кому куда идти — персонально». После долго и методично занимались вопросами подготовки и проведения операции.

Мои мужики неспешно отрабатывают смены позиций, сигналы, слаженность расчетов — все то, что вчера не успели. Половина бойцов, которые постарше, все как один увлеченно учат свои огневые карточки. Причем чем ближе мы подходим, тем — увлеченней.

Буслаев, задрав бровь вверх, вопросительно зыркнул.

— Отдохнуть бы людям, Дмитрий Иванович…

— Так на кой — вывел?

— Взаимодействие номеров еще раз прогнать. Да и не расхолаживались чтобы…

— Лады. Все у тебя?

— Да вроде…

Буслаев словно оттаял на мгновение.

— Тогда — удачи тебе, дорогой! Все что надо — сказано. Дело за малым — разорви их на этом холме. Порви, Деркулов, так, как ты можешь. Вложись! Не думай ни о чем — только рви. Или — здесь и сейчас, или — уже никогда. Облажаемся мы, тогда — все! Не будет у нас с тобой больше такого шанса. Никогда не будет. Понимаешь — никогда! Не устоим, не удушим — считай, просрали и себя, и войну, и страну. Сколько потом ни бегай по миру — будут отлавливать, пидарасить почем зря и, как бешеных собак, вешать поодиночке. Так что нет у нас с тобой, Деркулов, другого шанса. Помни это! Давай, братишка, — удачи в бою!

— И тебе, батя!

Обнялись, хлопнули по плечам и спинам. Тепло попрощались с подошедшим Богданычем и направились — каждый в свою сторону. Все, что можно, сделано, что нужно — сказано. Пути назад — нет. Каждому осталось сыграть сольную партию.

В двадцать четыре ноль-ноль подняли людей. За час собрались, по три раза все перепроверили. Осталось последнее…

— Василь Степанович! Строй отряд.

Черная непроглядная ночь. Мокрый влажный снег валится тяжелыми отвесными ледышками и тут же тает в жидком месиве. Под ногами чавкающая грязь перемолотого взрывами щебня, угля и дробленого мусора под ледяной кашей. Внутренний дворик меж полуразрушенной управой базы и хламной горой бывшей диспетчерской. Посередине железный короб моих бойцов. На каждом — до полусотни килограммов самой смертоносной и безжалостной стали. Нам всем идти в ночь и в бой. Что будет через несколько часов — не знает никто. Кому-то из них, а вполне возможно, что и всем нам, уже не встретить завтрашний день. И они — смотрят на меня…

Я был солдатом. Давно — четверть века назад — но был. Настоящим солдатом на настоящей войне. Тогда было тяжело, очень тяжело — до крика, до потери себя, до бреда тяжело — но не так! Никогда от моего слова, от одной-единственной, крошечной и незаметной ошибки не зависела жизнь сотен товарищей. И никогда так выжидательно, с такой надеждой и верой в своего командира, столько людей не пыталось заглянуть мне в глаза, в самую душу.

Теперь я должен им сказать слова. Найти такие, которые заставят взрослых мужиков, в большинстве отцов семейств, лежать в ледяных норах много часов подряд — мочиться под себя, не курить, не разговаривать, не есть, не пить, не дышать. Потом взять в озябшие руки свое оружие и по одной-единственной команде — встать грудью перед колонной танков, бронетранспортеров, самоходных минометов и зенитных установок. И, разрывая горло, выхаркивая со смертным криком гланды, — выстрелить в них. И попасть. И упасть, если повезет. И снова встать — новый выстрел и новое везение. Или — нет. И так до самого конца — яркой вспышки перед глазами или команды «отставить огонь» — с нелюдской яростью убивать, калечить и уродовать друг друга.

Таких слов — миллион. Половину жизни после первой войны я находил нужные обороты в правильных предложениях. Для места, события, времени. Для отдельного человека и для большого коллектива. Это — моя профессия. Только здесь не то место и не то время. Да и люди — другие.

Это — мои братья. Больше, чем просто родня. Никого сюда не звали — сами пришли. Их никто и ничего не может заставить силком. Каждый хозяин собственной и чужой жизни — у каждого ствол. Здесь все условно — власть, должности, приказы, дисциплина. Они — добровольцы. Сами выбрали этот путь. Поверили своим военачальникам. Без принуждения решили подчиниться и идут за нами в этот зимний мрак, грязь и смерть. Это их выбор.

Поэтому нужных слов — мало. Каждое — ценой в слезы победы или в ужас поражения. И мне сейчас ошибиться в словах опасней, чем любому из них — с первым прицеливанием. И думать тут некогда, да и незачем. Логика, рассудок нужны были раньше — при подготовке. Теперь рефлексы, интуиция пусть правят битвой. В рубке оно — надежнее.

Отсекая сомнения, как первый знак замершему строю, резко поддернул всем корпусом — поправил ремень «Таволги». Мог бы и на БТРе довезти, но — пусть видят, что командир с ними во всем. Мои-то знают, что я за спинами пацанов никогда не отсиживался, но сейчас половина — новички. Пусть врубаются.

Пару раз хапнуть незаметно воздуха побольше — и… понеслась:

— Отряд! Мужики!!! Перед тем, как выступать на позиции, я скажу вам то, что вы должны знать. Не просто понимать — знать. Мы идем для того, чтобы завтра — победить. Проиграть мы — не можем. Не потому, что у нас в три раза больше граников, чем они смогут напихать брони на бугре. Не потому, что со ста пятидесяти метров невозможно промахнуться по неподвижной машине. И не потому, что нас закрывают холмы и промоины, непроходимые минные поля и минометы бригады. Нет — не поэтому! Только лишь потому, браты, что иначе — все напрасно. По-другому нам незачем иметь свою Родину, собственные семьи и вообще носить штаны. Завтра решится — чего мы стоим. Место называется Сутоган. В переводе с татарского означает «глубокий котел». Вот — знак свыше! Мы не пустим их дальше, а в самом котле — устроим кровавую баню на все времена. Чтобы опять и надолго отбить охоту нас лечить. Последний раз на танках Европа везла нам свою цивилизацию в Великую Отечественную. Все помнят, чем учеба закончилась?! Нам и сейчас не в падлу сесть на БМПшки и прошвырнуться по их автобанам — пошмонать дуканы[79] Варшавы, Таллина и Праги! Но это — потом. Сейчас же надо тормознуть ребятишек — вот тут. Здесь они — приплыли. Дальше пропустить — не можем! Вот и все! И им на этот холм — не подняться! Тут дело не в их железе, а в силе нашей решимости. Вы, мужики, знаете разницу между фашиками и нами. Мы уравняем правила — вернем их в прошлое. Сойдемся накоротке — за грудки, глаза в глаза. Вцепимся им в глотку и тогда посмотрим: кто — кого. Покажем всему прогрессивному мировому сообществу, у кого яйца — стальные, а у кого так — серебрянкой присыпаны! Вершится новая история. И пишется она нашими руками. И мы покажем, кто истинный хозяин этой земли. Сделаем их! Удачи в бою, братья!

ГЛАВА IV

Сутоган

В моей берлоге сыро и холодно. Коченеют ноги. Лежать неудобно, сидеть — просто не могу. Если не грохнут и все же доеду до санчасти, новая порция чиряков во всю сраку каждый — обеспечена. Спальник и куски брезента особо не спасают. С массети все еще капает, хотя морозец крепчает. Без дураков — ниже нуля. И снег!

Боже, как я на это надеялся — до последнего, до сегодняшней ночи, отказывался верить благоприятным прогнозам. Свершилось! Главная моя надежда беспрестанно летит с неба. Туч не видно, но они есть. Их не может не быть! Все эти дни непроглядная синюшно-серая муть висела над самой головой, выдавливая из себя морось и крупу. Сейчас же пусть не валит, но сыплет, как надо. Утром все будет белым-бело, ни одного следа.

— Командир! — Спецназовец Костя с полуночи весел и разговорчив. Волнуется, наверное, но вид подать — боится. Правильно — бойся! Какая хрень со связью случится, ты у меня, сынок, не так испугаешься. Думаешь, если вы, ребятки, — россияне, хотя все и кивают согласно — «резерв Главнокомандующего», то вас это спасет? Тут вам не «геологоразведка».[80] Никого не волнует, откуда вы.

Повернул голову в сторону их спаренной ниши под единой сетью КП.

— Ну?

— Сеть бы еще подпереть да подложить. Столько снега не выдержит — просядет.

— Давай. Только с командного уже не выходи. Всё — проехали гульки.

— Та то понятно. Мне бы от тебя — от тот кусок тента. Две свои плащ-палатки по углам пустим… — Послать бы, конечно, куда подальше, но прав, что поделать. Такое количество снега, опасаясь сглазить, не предусмотрел.

— Забирай. Только аккуратно. Что навалило — не сбросьте.

— Сделаем…

— Жук! Помоги мужикам.

Оставил Педалика у себя эа связного. Все толковые — на позициях. Этот… зато — шустрый. Стовбура на «газон» пока посадил. Больше кандидатов на перебежки под огнем у меня нет.

Народ засопел, зашурудел добрыми домовыми. Через пару минут наш полуовражек превратился в форменную землянку. Только очень сырую и холодную.

— Командир, не замерзнешь?

— Нормально…

— Как нервишки?

— Мне-то чего? Это вам, спецуре — связь обеспечивать. Вот вы и волнуйтесь, а я присну пока.

В темноте шевельнулся намек на тень…

— Послушай, Деркулов. Я вот смотрю на тебя эти дни и думаю: а за что ты спецназ ненавидишь?

— Ты че — бредишь, Костик? Вы-то с какого боку в этой каше?

— Я не про нашу группу. Я про войска специально назначения в целом…

— О! Еще один… Ты там не с Жихарем спелся, часом?

— А что Жихарь? Нормальный мужик. Наш человек.

— Да уж. На всю голову…

Помолчали. Даже проваливаться в дрему начал. Но Костя, видно поймав правильную нить, заинтересовался всерьез. Не унимается…

— Кирилл Аркадьич!

— Ну?

— Ты не сопи. Ответь! Тебе жалко — что ли?

— Что ты хочешь услышать?

— За что не любишь. Ты же сам — спецназовец!

— Кто — я?! Ты прикалываешься?! Сравнил — с пальцем! Я — партизан, полевик Вот — комбатант! Нас теперь так матюгать стали. От ваших рембов я обычно бегаю. Причем до усрачки быстро. Если время позволяет — минирую отход. Ну, иногда отстреливаюсь. Любой спецназёр, догнав, с наслаждением отрежет мне голову — по плечи и, удовлетворившись, еще и насрет в грудную клетку. Нашел себе, блядь, спецназовца…