Тварь из бездны времен

Дорман, который вообще не двигался, протянул руку и опустил ее на мгновение на плечо крохотной женшины. Он нежно сжал пальцы, зная, что Тлана поймет его правильно, догадается, что он благодарит ее за мужество и беспокойство.

Теперь не было никакой необходимости держаться в стороне от убитого зверя. Они вернулись к тому месту где следы тянулись по снегу неразрывной двойной цепочкой.

Не было никаких указаний на то, что Джоан спотыкалась и падала, хотя путешествие оказалось уже довольно долгим. За это, по крайней мере, Дорман был благодарен.

Сколько миль, подумал он, они прошли, после того, как хижина стала совсем маленькой и исчезла в океане белизны? Четыре или пять, несомненно — может быть, и больше.

Теперь они брели молча, по–прежнему потрясенные увиденным. Насильственная смерть явно пришла на равнину, и хотя животные, убитые охотниками, не были чем–то необычным в мире, из которого они пришли, здесь все было совсем по–другому. Не только размер животных, но и дикая природа мира, где такие свирепые звери охотятся друг на друга и на человека, наполняла холодом сердце Дормана.

Разве это не означает, что охотники также учатся с детства ходить в смертной тени, всегда готовые убивать — больших зверей, безусловно, и, возможно, своих соплеменников, когда возникали споры по поводу добычи?

Разве могли чужаки, оказавшиеся в таком мире, говорящие на неизвестном языке, наделенные особой внешностью и повадками, просто возмутительно отличными от здешних, ожидать от них милости?

Ровная поверхность снова сменилась легким подъемом, когда Дорман услышал отдаленный бой барабанов.

Глава 13

Дорман остановился первым, напрягая слух, стараясь убедиться, что невероятный звук не был рожден ветром, дующим сквозь какую–нибудь далекую каменную пещеру с гулкими стенами или вздымающим снег таким образом, что он создавал своего рода резонатор.

Вначале, звук был очень слабым, но в одно мгновение стал громче; Дорман знал, что его могли издавать только настоящие барабаны, по которым ритмично стучат руки людей. Они слишком сильно напоминали барабаны из джунглей, которые он слышал не только в Мексике, но и во всех частях мира, куда только попадали люди с записывающими устройствами.

Он изучил все виды барабанной дроби, которые слышали на Земле в двадцатом веке, а также музыку древних; это стало частью долгих исследований, которыми он занимался, пытаясь получить направление от музея в это доколумбово месторождение.

Теперь остановился Эймс, а за ним и Тлана.

— Барабаны, — сказал Эймс. — Это невероятно. Человек эпохи палеолита не мог изобрести барабаны. Они не из эры необработанного камня.

— Не могли? — спросил Дорман. — Как насчет стрел, которыми убили тех животных? Нет ничего такого уж сложного в барабанах. Это всего лишь самый примитивный музыкальный инструмент.

Но у них нет музыки, — запротестовал Эймс.

Ой, да бросьте, — сказал Дорман. — Она, вероятно, предшествовала языку жестов или гортанной речи. У них были барабаны, ну, и другие звучные инструменты. Я всегда так думал, а сейчас я в этом уверен. Ты не можешь ожидать, чтобы музыкальные артефакты сохранились в течение миллионов лет. Грубо обтесанные камни из так называемого древнего каменного века, были, вероятно, просто детскими игрушками.

Дорман продолжил после паузы:

Хенли написал. «Ритмы копируются у природы, когда музыка пребывает в младенческом состоянии». Эти барабаны копируют такие ритмы прямо сейчас.

— Скажи мне кое–что, — сказал Эймс. — Как давно появился мамонт? Я имею в виду — нет ли каких–нибудь геологов, которые полагают, что последний ледниковый период был не так давно? И что люди, которые охотились на мамонтов и мастодонтов, могли быть варварами неолитического периода?

— Мы просто не знаем наверняка, — сказал Дорман. — Все зависит от того, какую геологическую временную шкалу мы предпочитаем. Она отодвигается все дальше и дальше в последние годы. Я бы сказал, по предварительным оценкам, плейстоцен должен был наступить, по крайней мере, миллион лет назад, хотя некоторые геологи полагают, что он еще не закончился. И миллион лет назад человек был, по крайней мере гипотетически, палеолитическим.

— Это чертовски запутано, — сказал Эймс. — По крайней мере, мне всегда так казалось. Миллион лет может означать то же, что и пятьдесят тысяч лет, не так ли — на другой геологической шкале времени?

— Может, и да. Вот почему мы точно не знаем, какими были люди из последнего ледникового периода были они дикарями каменного века или варварами времен неолита. И я не уверен, что когда–нибудь была такая вещь, как дикарь каменного века, если только ты хочешь пройти весь путь обратно к рассвету человека. Мы не знаем, как далеко человек эпохи палеолита мог продвинуться в некоторых направлениях культуры. Существуют быстро исчезающие артефакты, которые не смогли бы сохраниться в наш век, даже если бы их похоронили с людьми каменного века.

Барабанная дробь теперь приближалась. Звуки были совсем не похожи на музыку аборигенов или на какие–то сообщения, передававшиеся барабанами глубоко в джунглях Африки и Южной Америки. Они казались простыми — и в то же время сложными.

Почему–то это насторожило Дормана.

Тлана подошла ближе к Эймсу, и теперь они оба стояли, глядя на равнину впереди, неподвижно и внимательно, как будто боялись, что малейшее движение может сделать их слух менее острым.

Звук стал почти оглушительным, когда широкий участок равнины впереди заполонили движущиеся фигуры. Их внезапное появление, решил Дорман, должно означать, что склон скрывал какую–то более или менее глубокую низину.

Теперь люди столпились на вершине; они были уже не просто темными силуэтами на фоне неба. Барабанщики, казалось, шли быстрее, но и остальные двигались достаточно быстро.

Они были не так высоки, как думал Дорман, руководствуясь только их следами. Ни один из них не был меньше шести с половиной футов в высоту, а большинство — значительно выше. Их было пятьдесят или шестьдесят, и солнечный свет блестел на их каменных орудиях длинных и тонких, по форме напоминавших копья, и других, коротких, похожих на топоры, привязанные к запястьям полосками кожи. Барабаны были огромными, и такими же были люди, которые их несли, их массивные кулаки поднимались и опускались, как будто они били по наковальням, создавая некие невидимые скульптуры в такт стуку пальце.

Лица поразили Дормана сильнее всего. Это были почти первобытные люди времен рассвета человечества — если можно доверять музейным реконструкциям — и они нимало не походили на кроманьонцев. Почти также поразительным показалось и их одеяние. Некоторые почти ничего не носили, другие прикрывались тонкими меховыми шкурами, охватывавшими поясницу. Другие носили клочковатые меха, которые вряд ли защищали от холода, потому что скудная одежда оставила плечи обнаженными, а нижние конечности были и вовсе голыми.

Они так отважно бросали вызов холоду, что Дорман испугался, когда сократилось расстояние, отделявшее варваров от Эймса — который по какой–то непонятной причине шел по равнине прямо к ним: Дэвид подумал, что эти существа могут быть такими же хладнокровными и неуязвимыми во всех отношениях.

Эймс находился в десяти футах от барабанщиков, которые продвигались колонной по двое; Харви резко остановился и поднял руки. Дорман вдруг осознал: Эймс по глупости предположил, будто жест дружбы, примитивный по своему происхождению, окажется универсальным.

Было слишком поздно кричать, что он совершает ужасную ошибку, что это жест может означать множество вещей, что существовали первобытные племена, которые предпочитали верить, будто данный жест означает вызов, готовность вступить в борьбу со смертью или смертное оскорбление.

Беспокойство Дормана усилилось, когда он увидел, что все барабанщики перестали двигаться и отбивать ритм. Позади них тоже воцарилась тишина, вся равнина замерла в неподвижности.

Тлана, казалось, разделяла его тревогу, потому что теперь в ее глазах было еще больше страха, чем в тот момент, когда она впервые увидела барабанщиков и людей с каменным оружием, которые толпой шли через перевал.

Все произошло так неожиданно, что поначалу Дорман даже не мог поверить: то, чего он боялся, произошло на самом деле. Один из самых высоких воинов — из–за барабанов Дэвид не мог не думать о них как о воинах или о первобытных охотниках — прошел мимо барабанщиков и встал лицом к Эймсу; во взгляде его тлела едва сдерживаемая ярость. Каменный топор висел в руке, резко согнутой в локте; кулак был плотно сжат.

Человек был почти семи футов ростом и держался как предводитель. Вдруг его рука взметнулась — вместе с топором — и обрушилась на голову Эймса.

Топор пронесся в нескольких дюймах от черепа Эймса, но кулак опустился на правую сторону его головы и отбросил Харви в снег.

Дорман стряхнул оцепенение, которое ненадолго им овладело, и бросился по снегу туда, где лежал Эймс, безжизненный, неподвижный. Тлана изо всех сил вцепилась в его руку.

— Нет, подожди! — умоляла она. — Ты только убьешь себя, а он бы этого не хотел. Вспомни, что он сказал: «Джоан была мудра и не стала не сражаться». Выждав, ты сможешь сделать больше для его спасения.

Ее голос сорвался, на мгновенье, а затем она продолжила с еще более дикой настойчивостью.

Он начинает двигаться. Дай ему подняться. Он поймет, что делать. Мы не должны их злить.

Дорман не обратил бы внимания на ее совет; он чувствовал, что может сделать больше, чем человек, сваленный таким жестоким ударом, он может остановить высокого воина — но времени на это не оставалось. Эймс пролежал на снегу не более нескольких секунд; поднявшись, он поднял руку и эхом повторил слова Тланы.

Не подходите оставайтесь там, где вы есть! — кричал он. — Мы должны убедить их, что мы не опасны.

У Дормана промелькнуло в голове: очень сомнительно, что высокий воин мог опасаться Эймса; за спиной варвара стояло множество соплеменников, а Эймс был явно беззащитен. Очевидно, жест, который сделал Эймс, разозлил его. Но теперь Эймс не был застигнут врасплох, и это, по крайней мере, заставило его выкрикнуть слова, на которые, кажется, стоило обратить внимание. Эймс вооружился тем единственным, что у него оставалось — терпением и хладнокровием; он понимал, что стоявший перед ним великан должен немного успокоиться.

В противном случае — смерть, быстрая и безжалостная; наверняка и Тлану не пощадят.

Восхищение и уважение Дормана по отношению к Эймсу возросло, когда он увидел, как большой человек обходил Харви. Эймс качал головой, разводил руками, изображая беззащитность, указывал высокому воину, что он не носил другого оружия, кроме лука, висевшего на спине; демонстрируя это, он распахнул свое меховое одеяние. Дорман уловил блеск металла и понял, что это пистолет. Но ему показалось, что высокий воин вряд ли сочтет его оружием.

Или все–таки… Конечно, он этим озадачен, и если у него возникнет мысль, что перед ним какая–то смертоносная громовая палка…

Сомнения Дормана сменились облегчением, когда он увидел, что высокий воин позволили Эймсу опустить одежду и прикрыть кобуру пистолета, висящую на талии; он не пожелал осматривать оружие.

Возможно, он боялся прикоснуться к нему, но убедил себя, что, если бы металл был по–настоящему опасен, Эймс не спрятал бы его от врага. Невозможно предугадать, как механическое приспособление — да и любой металлический предмет — будет воспринято в культуре каменного века, когда с ним столкнется разум, не способный представить металл в другом состоянии, кроме естественного.

Эймс продемонстрировал свое бессилие спокойно и смело, позволив воину увидеть, что он подчиняется обстоятельствам только потому, что у него нет выбора. Он встретился с взглядом воина, не проявляя страха, и хотя, будучи обычным человеком, он вряд ли мог не испытывать опасений, но все же продемонстрировал величайшее самообладание.

Вполне возможно, что существовали люди, которые любили жизнь, но на самом деле совершенно не боялись смерти. Этого нельзя исключить, но почему–то Дорман не думал, что Эймс был таким человеком. Он никогда не встречался и не разговаривал с такими людьми, и вряд ли можно было сказать, что он сам испытывает подобные наклонности. Стоять перед лицом смерти, сохраняя хладнокровие, и не тревожиться о том, когда настанет твой последний час — это две совершенно различные вещи. Теперь высокий воин отошел на несколько шагов от Эймса и начал ходить взад и вперед. Он не сводил глаз с Харви, но бросал случайные взгляды в сторону Дормана и Тланы, как будто проверяя, что они не попытаются сбежать.

Это движение чем–то напоминало хождение взад–вперед человека двадцатого века, погруженного в свои мысли, не способного решить какую–то неприятную проблему — хотя сходство могло быть чисто внешним. Но постепенно положением изменилось и усложнилось: высокий воин перестал расхаживать по прямой линии, он стал медленно обходить Эймса, не один, а полдюжины раз, по–прежнему не сводя глаз с Харви.

Может, это значит, нервно подумал Дорман, что высокий воин исполнял своего рода магический ритуал — предназначенный, возможно, для изгнания опасных злых духов из тел чужаков? Это было достаточно распространенной практикой среди индейских племен в бассейне Амазонки и в других местах, но это, казалось, плохо согласовывалось с предшествующим поведением воина. Если бы он боялся, что Эймс одержим демонами, стал бы он рисковать, сбивая его с ног ударом, прежде чем выгнать духов? Для первобытного ума не было более надежного способа вытолкнуть злых духов из тела одного человека и заставить их броситься в тело другого — вот неизбежный результат такого акта насилия.

Дорман вдруг решил, что высокий воин просто кружил вокруг Эймса, стараясь наблюдать за ним со всех сторон, пытаясь убедиться, что он не совершил ошибки, отказавшись убить противника.

Сейчас на равнине началось движение, беспокойство усилилось, и стало очевидно, что даже вождь племени мог вызвать нетерпение и недоверие, если он слишком долго не мог принять решение.

Если жест дружбы Эймса можно было неправильно истолковать, то нельзя было ошибиться в том, что означал жест высокого воина, переставшего расхаживать вокруг Эймса.

Он просто поднял руку и указал прямо на Дормана и Тлану, его костлявый указательный палец тыкал в воздух. Четыре вооружённых топорами воина, ростом чуть ниже лидера, немедленно отделились от беспокойной толпы, и направились туда, где стояли Дорман и Тлана.

Настал миг почти невыносимой неуверенности, когда сердце Дормана замерло, а потом бешено забилось в груди. Он испытывал странное чувство: каким–то совершенно ужасным образом острое каменное лезвие раскалывало его голову, рассекало череп, разделяло мозг напополам.

Затем он заковылял вперед — на поясницу ему давило что–то, что могло быть человеческим кулаком, но твердым как камень. Он знал, что его мозг был в безопасности, что ничего с ним не случилось, ибо солнечный свет по–прежнему ярко блестел на снегу перед ним, а Тлана шагала рядом.

Затем он поднял взгляд и увидел Эймса, дожидавшегося, пока они к нему присоединятся. Харви уверенно кивал. После этого Дэвид на мгновение пришел в замешательство; ему было трудно осознать, что все они двигались вместе по равнине в сторону, откуда пришли варварские воины.

Барабаны снова забили, и трое барабанщиков вышли вперед. По крайней мере, пленникам не приходилось думать, что они возглавляют процессию, не имея ни малейшего представления, как долго им удастся ещё прожить и к чему может привести движение в неправильном направлении.

Глава 14

Равнина не изменилась и все же пустота как будто стала более зловещей; казалось, за каждым склоном прятались темные фигуры, только и ждущие того, чтобы вскочить и присоединиться к идущим воинам, пополняя их призрачные ряды, возвращая погребенное прошлое Земли.

Дорман продолжал идти так же быстро; его непрерывно тыкали в поясницу или между лопатками — похоже, твердым кулаком, а иногда тупым концом каменного топора; у него не было возможности поговорить с Эймсом. А несколько слов, которыми им удалось обменяться с ним, не принесли утешения.

Несмотря на то, что к Эймсу вернулось привычное внешнее спокойствие — он никогда не проявлял чрезмерного волнения, — Харви не попытался скрыть от Дормана, насколько он беспокоится из–за Тланы.

— Я понятия не имею, что может твориться у них в головах, — сказал он. — Когда тот высокий парень, Человек Номер Один, принял решение на мой счет, я попытался разыграть самый лучший спектакль. Тлана готова была рухнуть на землю — да и ты выглядел не слишком хорошо. Я пытался заставить ее поверить, что абсолютно спокоен, что все будет в полном порядке. Но на самом деле не думаю, что мне удалось побороть их враждебность.

— Но если бы не получилось — разве этот дикарь с горящими глазами не сбил бы тебя с ног еще раз? Или он накинулся бы на тебя со своим топором?

— Возможно, нет, — сказал Эймс. — У меня такое чувство, что мы более полезны им живыми, а не мертвыми, что он просто потерял голову на мгновенье. Он неправильно истолковал мой дружеский жест, по–видимому.

— Я мог бы тебе это сказать, — заметил Дорман. — Посоветуйся с археологом, прежде чем снова совершить подобный опрометчивый поступок.

— Что было — то прошло, и осталось без последствий, — сказал Эймс. — Мы не имеем понятия, куда они ведут нас и что они для нас приготовили. Мне все это не нравится.

Он оглянулся на Тлану, когда говорил; лицо его помрачнело. Она плелась несколькими футами позади них и выглядела еще более крошечной, чем когда–либо, между двумя высокими варварами воинами, которые двигались по бокам от нее.

— Ты сказал — посоветоваться с археологом, — мрачно продолжил Эймс. — Мы могли бы воспользоваться советом антрополога, а также этнолога и десятком или более высококвалифицированных экспертов в смежных областях — в том числе и социолога с какими–нибудь знаниями, полученными из первых рук о том, какова была социальная структура в последнем ледниковом периоде. По крайней мере, хорошая догадка. Я всегда был не силен в разгадывании загадок.

Прежде чем Дорман успел сказать что–нибудь в ответ, его снова толкнули вперед и в следующий раз, когда Эймс поравнялся с ним, в глазах его друга было такое страдание, что Дорман подумал: лучше бы вообще не говорить ничего.

Они прошли по равнине две, а может, и три мили. Но ни один из варваров, казалось, не устал; барабаны продолжали непрерывно и ритмично стучать.

Затем равнина внезапно начала подниматься под необычайно острым углом и беспощадные толчки в спину Дормана стали такими частыми, что ему пришлось передвигаться в два раза быстрее, чем раньше. Процессия

прошла по вершине склона и спустилась туда, где почва снова стала ровной, под громовой бой барабанов отоа–жавшийся эхом в ушах Дормана и почти оглушавший его. Затем внезапно все остановились.

Впереди них вырисовывалось высокое, совершенно круглое ледяное сооружение, похожее на амфитеатр, и, хотя Дорман не мог сказать, где остановилась процессия, но в любом случае они больше не были под открытым небом; хотя ему все одно казалось, что они не входили ни в какое помещение.

Рядом располагалось сооружение поменьше, тоже круглое, с большим дверным проемом, вырезанным во льду и похожим на тот вход, который Эймс вырубил топором в ледяной хижине; на тот самый вход, которым воспользовалась Джоан, когда встала ночью и была похищена. Насколько было бы лучше, если бы хижине вообще не имелось дверей, если бы Эймс пригласил их всех внутрь, и немедленно завалил вход; если бы он зажег огонь и позволил бы им в духоте спокойно уснуть и отойти в вечность.

Дорман заставил себя выкинуть все подобные мысли из головы и уцепить за старый трюизм — пока есть жизнь, есть и надежда. В тот момент подобная идея не казалась ему совсем уж нелепой.

Теперь его снова толкали вперед, в сторону двух сооружений. Быстрое возвращение заставило его осознать, что пока воины будут стоять без движения, их пленникам придется куда–то отправиться. Эймсу и Тла не тоже пришлось идти вперед в сопровождении четырех вооруженных топорами воинов, которые всю дорогу шли по обе стороны от Тланы и прямо позади Эймса, постоянно тыча в пленников тупыми концами топоров.

По сигналу Человека Номер Один, как назвал его Эймс, они отделились от остановившейся процессии заставили пленников преодолеть сто футов снега и льда, которые отделяли основание склона от того, что казалось амфитеатром ледникового периода. Дорман первым добрался до сооружения из блоков льда. Но прежде чем он смог рассмотреть его и измерить взглядом с близкого расстояния, его ткнули вперед, в меньшее сооружение, примыкающее к большому.

То, что произошло потом, случилось так быстро, что на мгновенье показалось фантасмагорией, иллюзией из света и теней, высоких языков пламени, нелепо согнутых и скачущих ужасных фигур. Они, казалось, были решительно настроены схватить его и бросить в огонь, прежде чем он оправился от ошеломляющего удара, нанесенного посреди спины.

Дорман понесся вперед, вытянув руки, чтобы удержаться от падения, и натолкнулся на окаменевшую стену льда, отбросившую его назад.

Затем он встал на колени на снегу и медленно повернулся; зрение постепенно прояснялось. Прежде чем Дэвид смог разглядеть, кто коснулся его, чьи руки вцепились в его тело и куда его потащили, — он уже осознал, что не стал жертвой фигур из темноты, намеревающихся затащить его в огонь.

Голос, который сопровождал его, не принадлежал тому какому–то дьявольскому чудовищу, это был знакомый голос. Вскоре Дэвид перестал сопротивляться, почувствовав нежные, трепетные прикосновения.

Когда его зрение окончательно прояснилось, он не смог разглядеть лицо Джоан в свете огня, потому что она вцепилась пальцами в его волосы и притянула к себе его голову, чтобы поцеловать — безумно, страстно, прямо в губы.

Наконец их губы встретились, и долгое время не размыкались, и восторг и сладость были в длящемся поцелуе, и они не хотели останавливаться даже для того, чтобы перевести дыхание, они не задумывались ни о чем, кроме того, как можно уничтожить время и остаться в бесконечности этого чудесного мгновения. Они все еще сплетались в одном бесконечном объятии, когда Эймс и Тлана вошли, спотыкаясь в маленькое круглое ледяное сооружение.

Глава 15

Они снова были вместе. Но если время, пока отсутствовала Джоан, казалось долгим для Эймса и Тланы, то для Дормана оно было вечностью; эта вечность казалась невыносимой, каждая минута разлуки усиливала его постоянно возрастающие сомнения и терзания; безумные образы никак не покидали его сознания.

Они непрерывно беседовали около часа; потребовалось много времени, чтобы известить Джоан обо всем произошедшем. Хотя и Джоан не молчала, только сейчас она помогала им объединить две части того, что в противном случае оказалось бы запутанной головоломкой, превосходящей по сложности все прочие головоломки в мире.

Этот ребус как будто плавал в море тайн, и они делали все возможное, чтобы вырвать его из воды, прежде чем он полностью исчезнет из виду.

Они сидели у костра, немного большего и горящего более ровно, чем тот, который Эймс вынужден был поддерживать. подбрасывая хрупкие веточки в очаг посреди ледяной хижины. Казалось, за их спинами находилась хорошая вентиляционная шахта, потому что они не испытывали никакого неудобства от дыма и испарений.

Вокруг них танцевали отблески света от костра, озарявшие ледяные стены, которые были примерно пятнадцати футов высотой и отличались идеально круглой формой. Окружность была достаточно велика, и площадь сооружения была примерно в три раза больше, чем у той хижины, которую построил Эймс, полагаясь лишь на каменный топор н свои инженерные познания.

Несколько варваров перекрыли входное отверстие массивным блоком, напоминавшим надгробную плиту, вырезанную изо льда; эта глыба служила дверью. Вполне возможно. Эймс и Дорман вместе могли бы откатить ее в сторону, но в данный момент у них не было ни малейшего желания так поступать.

Гораздо более важно и, вероятно, менее самоубийственно, как полагал Дорман — было воздерживаться от таких попыток, пока Джоан не умолкла и пока он не сможет снова заключить ее в свои объятия. Если ее слова убедят их, что попытка откатить камень представляется вполне разумной, у них было бы достаточно времени, чтобы взвесить шансы и сделать это немедленно или подождать, пока угаснет огонь. Последнее, вероятно, займет несколько часов, и в результате действие станет менее рискованным, так как с наступлением темноты вероятность успешного побега явно возрастет.

— Три мертвых зверя, которых вы видели, — говорила Джоан, — были убиты в один день новичком из племени. Они теперь считают его самым могущественным из охотников, почти богом.

— Но как ты узнала об этом? — спросил Эймс. — У них такой гортанный язык, который было бы трудно понять, даже если бы у нас оказалось… ну, что–то вроде Розеттского камня ледникового периода.

— Я видела новичка, — сказала Джоан. — Я видела его — и он говорил со мной. У меня не возникло совсем никаких проблем, я понимала каждое его слово. И у тебя тоже не возникнет никаких проблем, Дэвид. Он говорил на диалекте прибрежного района Мексики — полуиндейском, полу–испанском. Я уверена, что он, должно быть, сошел с ума — очень опасное сумасшествие иначе он не схватил бы тебя в заливе и не утащил бы с собой, когда перевернулась лодка.

Дорман на мгновение уставился на нее, ошеломленный, недоверчивый.