Тварь из бездны времен

—Ты имеешь в виду того бородатого парня, который пытался помешать мне добраться до гарпунной пушки? Этот сумасшедший, фанатик…

Джоан кивнула.

— Свет кружился и над ним тоже, Дэвид. В то время,

когда он пытался забраться на перевернутую лодку. Помнишь?

— Я вряд ли забуду это, — сказал Дорман. — Но почему–то подобная мысль никогда не приходила мне в голову… О, мой Бог. Вот почему он шел за нами…

— Или шел впереди нас, — сказала Джоан, кивая. — В этом, кажется, нет ни малейшего сомнения, поскольку он здесь — в очень опасном месте. Он не только ненавидит тебя, Дэвид. Как только он увидел меня, он попытался — ну, он схватил меня за плечи и ударил по лицу. Я думаю, он убил бы меня, если бы один из тех… тех дикарей не оттащил его в сторону. О, мне не следует их так называть. Тот, кто принес меня сюда, не поднял на меня руку после того, как опустил на землю, а тот, который спас меня, рисковал своей собственной жизнью. Как я вам уже сказала, после того, как сумасшедший убил зверей, они поклоняются ему почти как богу.

Эймс, казалось, разволновался гораздо сильнее, чем мог представить Дорман. Что его так обеспокоило, кроме несколько неожиданного происшествия, из–за которого возникла угроза жизни Тланы.

— Он приказал варвару, который тебя принес, доставить тебя сюда? спросил Эймс. — Я имею в виду… ты говорила с ним достаточно долго, чтобы это узнать.

— Нет, не достаточно долго, — сказала Джоан. — Но я не думаю, что он мог этому как–то помешать. Это был, возможно, варвар, который вернулся за своим топором. Он, вероятно, вернулся во второй раз, чтобы узнать о нас побольше. Подобное было бы вполне естественно для него он проявил такое же любопытство, какое проявили бы мы на его месте. И когда я выглянула из хижины и увидела его, он решил доставить меня к себе в лагерь. Он, возможно, думал, что новичок, могучий охотник, проявит интерес ко мне как к женщине. Могучие охотники, мужчины, похожие на богов, тоже могут быть интересоваться женщинами.

— Он, кажется, довольно сильно интересуется женщинами, — сказал Эймс. — Но не совсем не так, как полагали варвары… Если ты правильно поняла его.

— Если я доберусь до этого сумасшедшего, то от него ничего не останется, и он уж точно не сможет ничем интересоваться, — пробормотал Дорман.

— Тебе следует радоваться, что так вышло, — сказала Джоан. — Если бы я заинтересовала его в том смысле, в каком предполагалось, у вас было бы в десять раз больше причин для того, чтобы пожелать его смерти. Он ударил меня только один раз. Удар был сильный, но моя щека даже не опухла.

— Это не относится к делу, — сказал Дорман. — Если он достаточно разозлился, чтобы тебя ударить, то его порочный нрав помешал бы ему остановиться. Что заставляет тебя думать, что он не продолжил бы и не изнасиловал тебя — если бы его не остановили. Ты не можешь быть такой наивной.

— Дэвид прав, — сказал Эймс. — Тлана в такой же опасности до тех пор, пока мы заперты здесь, а он остается жив. Убить его при первой же возможности должно стать нашей первой задачей — если мы наткнемся на него после того, как откатим камень. Тот факт, что он кажется каким–то маньяком, делает его еще более опасным.

— Я знаю, — сказал Дорман, кивнув. Наши другие Друзья могут быть намного менее опасными, несмотря на их первобытный вид. Тот, который принес Джоан, не навредил ей, а другой пришел ей на помощь. Они не все такие, конечно. Те, которые продолжали толкать нас во время прогулки, на которую нам пришлось отправиться, были настоящими. И я не уверен насчет высокого воина. Твой жест — жест дружбы — мог разозлить его до предела.

Затем впервые заговорила Тлана:

— Они вполне могут проявлять благородство, — сказала она. — Некоторые из них могут быть жестокими, да. Как может быть иначе, когда они такие же люди, как мы. Но они живут на хорошей Земле, и они знают, как прекрасны яркие огни в небе и сменяющиеся времена года. Они хоть немного меняются, даже здесь. Здесь нет цветов, которые можно заботливо выращивать, но снег может быть таким же красивым. Но они не подрывают почву или не изобретают способов разорвать землю на куски.

— Опять она за свое, — сказал Эймс. — Бесполезно напоминать ей, что когда–то мы были такими же, как они. Или что их потомки в конце концов станут точно такими же, как мы.

— Не все их потомки, — сказала Тлана. — На Земле живут миллионы мужчин и женщин, которые все еще обитают близко в глубинах джунглей и не порывают связей с природой. Почему бы им не поклоняться могучему охотнику, как богу, даже если он может оказаться сумасшедшим? О, я знаю. Это, пожалуй, неправильно — убивать животных, даже ради еды. Уничтожать деревья и цветы, если речь идет только о еде. Но такое случается нечасто, и это всегда испытание — на ловкость и мужество; один человек против могучего зверя. Разве это не прекрасно стать великим и непобедимым охотником? Почему бы ему не поклоняться как богу?

Я мог бы назвать тебе полдюжины причин, — сказал Эймс. Твой непобедимый охотник, Тлана, с таким же успехом может оказаться злостным мерзавцем. Он может быть маньяком–убийцей или здравомыслящим человеком, в душе готовым на убийство. Ты не можешь судить о характере человека только по одной вещи, которую он делает хорошо. В противном случае я не имею ничего против убийства зверей.

— А я имею, — сказала Джоан. — Я не верю в убийство животных ради развлечения. Но мы выбрали очень странное время, чтобы поговорить о том, во что мы верим, а во что не верим. Наше положение чрезвычайно опасно. Мы можем, по крайней мере, согласиться с этим.

— Послушайте. Возможно, нам придется принять радикальное решение, и мы не можем позволить себе такого рода благородство, Тлана, мы не можем обеспечить врагу презумпцию невиновности. Когда речь идет о том, чтобы убить или быть убитым…

Он резко умолк, схватил Дормана за руку и указал на закрытый валуном проход, который был вырезан во льду. Валун двигался, его медленно, но неуклонно откатывали в сторону.

На мгновенье показался слабый лучик света, затем огромный поток яркий поток солнечных лучей устремился в открытый проем, и шероховатая поверхность валуна скрылась из виду.

Шесть высоких воинов вошли в хижину, все они слегка наклонялись, когда миновали вход, который был на три или четыре дюйма ниже их голов. Воины выстроились вокруг четырех пленников.

Один из них произнес четыре слова на испанском, которые, как мгновенно понял Дорман, были позаимствованы у бородатого парня.

Грубо переведенные на английский язык, четыре слова означали: «Пошли! Время уже пришло».

Глава 16

Лютое пламя солнечного света нещадно опаляло них, наполовину ослепляя; в этих лучах высокие, заполненные зрителями ледяные уступы, которые возвышались над ними, казались непрерывно качающимися взад и вперед. Уступы, общим числом восемь или десять, были окружены огромными сооружениями из ледяных блоков, мимо которых им пришлось пройти. Шесть воинов беспощадно толкали пленников, пока не достигли позиции у основания нижнего уступа.

Солнце застыло почти прямо у них над головами, и лучи казались невыносимо яркими. Но свет, отраженный от снега и льда под их ногами и от возносящихся ввысь уступов, был гораздо более ослепительным. Не было способа укрыться от него, потому что всякий раз, когда они закрывали глаза, им казалось, лучи проникают сквозь веки прямо в голову.

Тридцать или сорок воинов на каждом уступе стояли почти неподвижно, глядя вниз; в руках они держали каменные топоры.

На мгновенье приподняв головы, пленники смогли разглядеть только воинов, окутанных мерцающей дымкой. Тогда Эймс слегка коснулся плеча Дормана и указал вверх, на уступ, на котором возвышалась одна фигура; человек застыл так же неподвижно, как воины, скрестив руки на груди.

Бородатый парень нисколько не переменился. Он носил не меха, а невзрачную, несколько потрепанную одежду бедного мексиканского рыбака; на плечах висело пончо то самое пончо, которое было на нем в холодных водах залива, когда юноша выпал за борт перевернувшейся лодки, не прекращая яростно сражаться с Дорманом.

Он нисколько не переменился — прежним осталось даже выражение лица. В его глазах по–прежнему блестели искры безумия, видимые даже с большого расстояния, среди мерцания снега и льда. Он стоял на уступе, прямо напротив того места, где находился Дор–ман. Это был единственный уступ, на котором не располагались другие дикари — и одиночество лишь подчеркивало удивительный облик юноши; он напоминал изможденного ястреба, сидящего на краю пропасти и готового слететь вниз, чтобы наброситься на добычу, которую завидели его зоркие глаза.

Совершенно неожиданно позади Дормана началась суматоха; полуобернувшись, он заметил, что шесть воинов уходили прочь. Они удалялись от Эймса, Тланы и Джоан, направляясь к входу в ледяное сооружение, из которого вышли.

Тогда Дэвид почти развернулся, но прежде чем ему удалось привлечь внимание Эймса к переменам, которое произошли позади, воины исчезли, и они остались одни.

Было еще что–то, чего до сих пор не осознали ни Дор–ман, ни Эймс. Длинная двадцатифутовая нора между гладкой поверхностью льда, на которой они стояли, и нижним уступом. И из этого отверстия теперь стремительно поднималось нечто, сверкающее в солнечном свете — нечто чешуйчатое и огромное или ползло, или выходило из пещерной тьмы на свет на глазах у собравшихся наблюдателей.

Существу понадобилось не больше нескольких секунд, чтобы выбраться наружу и двинуться по льду в сторону Эймса. Оно приближалось и к Дорману, Джоан и Тлане, но вернее всего — к Эймсу, который сделал три или четыре быстрых шага вперед, завидев монстра.

Это была гигантская, белоснежная ящерица, почти такая же большая как первый из трех убитых зверей, на которых они натолкнулись. И тут, совершенно неожиданно, громкий, ритмичный барабанный бой послышался снова, с одного из высоких уступов.

Дорману казалось невероятным, что Эймсу позволили сохранить большой лук, привязанный к плечу, что они не отобрали у него оружие даже во время заключения; лук приобрел бы огромное значение, если бы им каким–то образом удалось откатить валун. Это даже заставило Дэвида задуматься, не сошли ли воины с ума.

Но теперь он мог увидеть, что в их безумии была система. Отнять лук и вернуть его перед появлением зверя — это предупредило бы его об опасности почти тотчас же. Это помешало бы застать его врасплох и лишить жестокого, зрелищного развлечения, напряженного момента ожидания, когда быстрота ума и скорость руки Эймса будут важнее, чем сам лук.

Дорман услышал, как Тлана закричала от страха, и развернулся, чтобы убедиться, что девушка не потеряет голову и не бросится в сторону Эймса. Джоан стояла неподвижно, глядя на стремительно наступающую рептилию. Но Тлана уже начала шевелиться и Дорману пришлось встать у нее на пути и жестом приказать ей вернуться назад.

Теперь большой лук был у Эймса в руке, и он вытаскивал стрелу из колчана, висевшего на поясе. Он натянул тетиву, быстро сделал шаг назад и поднимал лук до тех пор, пока стрела не нацелилась прямо в голову чешуйчатого чудовища.

Раздался пронзительный, вибрирующий звук, когда стрела сорвалась с тетивы.

Огромная рептилия была в тридцати футах от Эймса, когда стрела с глухим звуком ударилась в середину ее чешуйчатого горла, заставив монстра встать на дыбы со звуком, похожим на резкий вздох.

Почему–то звук показался более пугающим, чем самый громкий рев раненого льва или тигра. Тварь на мгновение замерла в почти вертикальном положении, размахивая в воздухе своими когтистыми передними конечностями. Затем оно опустилась на четыре конечности и помчалась вперед.

Эймс отступил на несколько футов, но зверь снова почти навис над ним, когда еще одна стрела нашла свою цель, в этот раз прямо между глаз чешуйчатого чудовища.

Он вряд ли мог выбрать цель точнее, в более важном месте. Но зверь теперь передвигался стремительными прыжками, две стрелы, покачиваясь, торчали из его тела.

Одна из передних конечностей монстра внезапно ударила Эймса в грудь, бросив его на лед; тварь проскочила мимо человека и опустилась на землю в тридцати футах от него. Существо снова встало на дыбы, покачиваясь взад и вперед, и начало медленно поворачиваться.

Эймс не вставал. Он лежал на льду, большой лук валялся в двух ярдах от него, смятый колчан оказался внизу, в нем торчала лишь одна стрела.

Огромная рептилия не возвращалась к человеку. Она развернулась почти на 180 градусов и двинулась по направлению к Джоан и Тлане. Она снова упала на все четыре конечности и, казалось, умирала; длинное туловище судорожно тряслось. Это должно было замедлить ее продвижение по льду, но ни один здоровый зверь не мог бы двигаться быстрее.

В том направлении, в котором двигалась тварь, стоял и Дорман. Но он почти тотчас отскочил с ее пути; Дорману потребовалось не более пяти секунд, чтобы добраться до места, где лежал Эймс, и подобрать лук. Он

быстрым движением выхватил из колчана стрелу, направил ее на цель, туго натянул тетиву, выпрямив руку.

Он тщательно прицелился, держа лук на уровне плеч. Хотя он прежде никогда не целился из большого лука, и оружие вдруг показалось гораздо больше и тяжелее, чем было на самом деле, но стрела сорвалась с тетивы с таким же вибрирующим звуком, как та, которую выпустил Эймс в горло чешуйчатого чудовища.

Огромная ящерица снова встала на дыбы, и Дорман целился ей не в горло, а в другое место — туда, где находилось ее медленно бьющееся сердце.

Ничто теперь не имело значения, кроме того, как огромная ящерица падала, и облегчение охватило его, когда он увидел, что она резко застыла.

Он не поверил бы, что такой огромный зверь, броненосный и хладнокровный и совершенно не похожий на млекопитающих, мог так моментально умереть — ни за что не поверил бы, если бы не увидел, как это происходит.

Зверь совершенно не двигался после того, как рухнул на лед, даже не дергался. Он просто упал и лежал неподвижно.

Барабаны на верхних уступах продолжали бить в течение всего представления, даже когда воины смогли понять, что все идет не так, как хотелось бы. Но вдруг ритмичный бой барабанов прекратился и голос прокричал на испанском три слова, которые никому из воинов не было необходимости переводить, потому что это кричал сам бородатый парень.

В грубом переводе эти три слова означали: «Выпускайте другого зверя».

Глава 17

Тлана промчалась мимо убитого, рухнувшего зверя и теперь оказалась рядом с Эймсом и склонилась над ним. Сперва Дорман думал, что ее единственной заботой было выяснить, насколько сильно тот ранен. Он вовсе не сомневался, что это ее волновало прежде всего. Но когда он увидел, что Тлана роется в складках мехового одеяния, раздвигая их, то начал задумываться: не охватил ли ее какой–то внезапный приступ безумия.

Он застыл неподвижно, а потом двинулся туда, где она припала к земле. Только когда Тлана вытащила руки из–под шкуры, держа пистолет Эймса — казалось, ей нужны были обе руки, чтобы просто удержать его — и повернулась лицом к уступу, на котором стоял бородатый парень — тогда Дорман начал понимать ее намерения.

Ему все стало ясно, когда Тлана медленно встала на ноги и подняла пистолет — все еще держа его обеими руками — пока ствол тяжелого оружия не уставился прямо на юнца.

Она выстрелила из пистолета, не представляя, как именно следует целиться, довольствуясь только тем, что направила его по возможности точно в ту сторону, где стоял юнец.

Грохот длинноствольного пистолета показался оглушительным.

На мгновенье в голове у Дормана осталась одна–единственная мысль: насколько опасна и сильна могла быть отдача от такого большого пистолета для такой крошечной женщины. Дорман даже не знал, в какой именно момент бородач начал падать; когда Дэвид поднял взгляд, мужчины больше не было на уступе. Все, что дел Дорман, мгновенное движение, а затем уже юнец лежал, распластавшись на льду у основания нижнего уступа; на его накидке расплывалось тусклое красное пятно.

Тлана пораженно вздохнула и закрыла лицо руками. Пистолет упал на лед, и Дорман подхватил его, когда бросился на помощь девушке, почти ожидая, что она упадет прежде, чем он успеет до нее добраться.

— Я думала, он был далеко, на Юкатане, — сказала она, дрожа. — Я узнала его, когда увидела, и его бедный мозг… Ой, я хочу умереть. Помоги мне умереть. Это не вина моего брата, что он родился таким гордым, с воспоминаниями об исчезнувшем величии.

— Твой брат. Ты не знала…

— Нет, пока не увидела его.

Эймс начал немного шевелиться и Дорман быстро наклонился, просунув обе руки ему подмышки и попытавшись поднять его. На мгновенье ему показалось, что это безнадежно, а потом, совершенно неожиданно, Эймс встал сам. Большая часть его сил, казалось, вернулась именно в тот миг, когда он встал; Эймс как будто уже знал, что Дорман пытался ему сказать.

— Мы должны попытаться выбраться, прежде чем они…

Дорман не мог продолжить, потому что он забыл, о чем начал говорить. Он слышал голос Джоан, пытавшейся тоже что–то сказать Эймсу — или Тлане, которую она о чем–то умоляла. Он мог почувствовать, как его дергают за руку — старое, старое ощущение, которое стало настолько знакомым, что, казалось, всегда приближало к нему Джоан — и тогда… и тогда…

Все вокруг него, казалось, растворялось в сером тумане, и странные изображения проходили мимо него, как будто отдельными кадрами. Равнины снега и льда, а затем равнины, на которых совсем не осталось снега, и низкорослые деревья и птицы, которые могли бы быть воронами, кружащие высоко в небе, а затем просто равнины, заросшие травой, зеленые земли, становящиеся золотистыми в свои последние дни, и возвращение того, что напоминало изначальные джунгли…

Прошло много времени — или, возможно, совсем мало, откуда он, на самом деле, мог знать? — когда все пейзажи и все кадры исчезли, и он обнаружил, что недоверчиво смотрит на Джоан, стоящую на бескрайней полосе залитого солнцем песка. Она махала ему и выглядела немного ошеломленной. Затем она встала на ноги и побежала прямо к нему; ее волосы развевались на ветру.

Эпилог

Больничный коридор был серым, мрачным и тихим, как обычный больничный коридор. Он мог находиться в Нью–Йорке, Чикаго или Лос–Анджелесе. Но все происходило не там. Это было в Мехико, и медсестры, мимо которых Дорман и Джоан проходили, направляясь к палате Эймса, поглядывали на них гораздо спокойнее, чем если бы больница располагалась в Нью–Йорке, Чикаго или Лос–Анджелесе. Ведь сейчас была сиеста. Но за этим исключением — не наблюдалось совершенно никакой разницы.

Эймс сидел в постели, когда они зашли в палату и плотно закрыли за собой дверь, а Тлана стояла рядом с ним. На столе у подножья кровати лежали цветы; чего–то подобного, несомненно, и следовало ожидать.

Сначала они улыбались Эймсу, и он улыбался в ответ. Затем все стали более серьезными.

— Ну, что вы решили? Какой ответ? — спросил он. — Или вы не приняли решение?

— Мы много размышляли об этом, — сказал ему Дорман. — Я убежден — и Джоан согласна со мной — что был своего рода временной сдвиг; сомнений нет. Когда зверь появился из–под земли — кажется, их было два — принесенная им энергия оказалась так велика, что она встряхнула (полагаю, я так и говорил однажды) саму основу материи. Она также сотрясла пространственно–временной континуум, и мы вернулись назад во времени.

— Вернулись — это хорошо, — сказал Эймс. — Возможно, по принципу магнитной волны…

Возможно, имело место что–то подобное. Но волна не бесконечна. Она прошла, и мы вернулись назад.

— Это не могло произойти в более удачное время. — сказал Эймс. — Наши друзья–воины применили бы свои каменные топоры и свои копья в практических целях с их точки зрения.

— Я боюсь, что так все и было бы, — сказал Дорман.

Эймс на мгновенье замолчал. Затем он добавил:

— Где, по–твоему, эти два зверя сейчас? Что с ними стало? Они снова в ледниковом периоде?

— Я так не думаю, — ответил Дорман. — Не думаю, что они подходили тому миру больше, чем мы. Они, вероятно, тоже вернулись назад — туда, откуда пришли.

— Так ты все еще веришь, что могут существовать доисторические чудовища, выжившие глубоко под землей, превратившиеся, благодаря долгим векам эволюционной адаптации, в существ, способных вырабатывать миллиарды электрон–вольт?

— Я не знаю, — сказал Дорман. — Если существует такой полый мир, то он, должно быть, покрыт миллионами тонн камней, иначе эти звери появлялись бы гораздо чаще. Может, существует несколько отверстий, и нужно землетрясение или искусственный катаклизм, чтобы достаточно их расширить и дать возможность тварям сбежать. Полый мир, если он существует, может находиться очень близко к металлическому ядру Земли.

— А если он не существует?

— Звери могли прийти из какого–нибудь другого измерения. Но это кажется маловероятным, так как они вышли на поверхность после искусственного катаклизма. И мы не должны забывать легенды тольтеков, начинающиеся более тысячи лет назад.

— Да… ну, все что я могу сказать: это, надеюсь, никогда не повторится снова, по крайней мере, на нашем веку.

— Это очень эгоистично, — сказала Тлана, улыбаясь.

— Все мужчины немного эгоистичны по своей природе, Тлана, — сказала Джоан. — Как и большинство женщин.

— Есть еще одна вещь, которая все еще смущает меня, — сказал Эймс. — На самом деле, она меня просто поражает. Если мы вернулись назад, как ты говоришь, почему ты и Джоан оказались на пляже, который вы покинули, когда выплыли на рыбацкой лодке, чтобы поближе взглянуть на чудовище? Если вы вернулись точно туда же, где были, когда над вами кружился свет, почему вы тогда не плавали в заливе? И почему Тлана и я оказались в почти семи милях от земли ее отца?

— Если мы прошли в прошлое через какое–то искажение пространственно–временного континуума, — сказал Дорман, — то же самое искажение — времени, которое мы провели в ледниковом периоде — могло вернуть нас назад немного в другое место.

— Это единственная вещь, по крайней мере, за которую мы можем быть благодарны, — сказал Эймс.

Когда они покинули палату и пошли назад по коридору, Дорман оказался немного рассерженным.