Тварь из бездны времен

Конечно, не совсем «сопровождавшие»: следы Джоан они не сомневались, что это Джоан оставила маленькие отпечатки сандалий на снегу — тянулись за следами того великана в двадцати пяти или тридцати футах

Следы начались недалеко от хижины и теперь тянулись без перерыва.

Одно уже то, что Джоан не шла рядом с великаном, заставило Дормана резко остановиться; он понял, что это могло значить.

— Он не тащит ее с собой, — сказал он, сжимая руку Эймса. — Он позволяет ей идти за ним. Она не могла попытаться сбежать. Если бы она ушла недалеко, а он бы вернулся за ней и потащил ее назад, снег был бы изрыт.

— Я бы сказал, что она сильно напугана и делает разумные вещи, — сказал Эймс. — Наихудшее, что она могла бы сделать — привести в ярость зверя, сражаясь с ним.

— Зверя? Следует ли нам так думать? Все варвары чудовища?

— В каком–то смысле это правда, конечно, — сказал Эймс. — Но нам следует оставаться реалистами в этом отношении. То, что кажется обычным для первобытных людей каменного века, может показаться нам достаточно жестоким.

— Но люди разные.

— Я надеюсь, что вы правы, — сказал Эймс.

Они шли дальше в молчании, но когда удалились всего на полмили от хижины, Дорман снова остановился.

— Я почти уверен, что кто–то следует за нами, сказал он. — Я только что посмотрел назад, и там была тень на снегу — как будто быстрая тень, которая исчезла за этой длинной грядой камней, которую мы миновали минуту назад.

Он быстро повернулся, прежде чем Эймс смог возразить — как он сделал однажды — что их окружат бес численные и немилосердные иллюзорные преследователи, если они ошибутся и предположат, что тени могут вести собственную таинственную жизнь.

Дорман не ожидал, что Эймс станет возражать слишком сильно, но очень удивился, когда тот сказал:

— Я тоже это видел; думаю, будет лучше вернуться и взглянуть.

Они пошли назад в сторону каменной гряды, передвигаясь как можно быстрее, стараясь не споткнуться и не поскользнуться на ледяной равнине.

— Если хочешь поймать тень, нужно разобраться со своим разумом, — сказал Эймс. — Если ты в необходимом безумном состоянии, может быть, у тебя получится. Но нам лучше не рассчитывать на это.

— Тени, как правило, отбрасывает кто–то, — сказал Дорман.

— Хорошо, мы все узнаем через минуту.

Зазубренная вершина каменного хребта выступала над равниной. Снег был довольно глубок у основания скалы, и два человека провалились в него почти до колен, прежде чем достигли другой стороны, где склон был не таким крутым.

Посреди каменного склона сжалась темная фигурка — но это была не тень. Фигура поднялась, как только появились Дорман и Эймс, и превратилась в крошечную женщину. Несмотря на ее миниатюрность, Дорман на миг подумал, что была Джоан, которая постоянно присутствовала в его мыслях.

Но только Тлана могла быть такой крошечной, и иллюзия исчезла в считанные секунды. Эймс помог ее разрушить, выкрикнув имя и поглядев на девушку с сердитым недоверием, когда она, казалось, почти летела в его объятия.

Он обнял и удержал ее на мгновенье, затем отпустил, нахмурившись.

— Я мог бы догадаться! — бросил он. — Если ты приняла решение — почему не сказала мне? Я умолял тебя не усложнять все это. Ты знала, как тяжело мне было…

Она заставила его замолчать, встав на цыпочки и приложив пальцы к его рту.

— Ты рад, что я здесь, — сказала она. — В глубине души — ты рад. Мне пришлось подождать, конечно — пока вы не отошли от хижины слишком далеко, чтобы повернуть назад.

Она быстро повернулась и посмотрела на Дормана; что–то в выражении ее лица заставило его подумать, что меньше всего Тлана верит в его прощение.

— Я задерживаю вас, — сказала она. — Дорога каждая минута, а я заставила вас вернуться и искать меня. Я намеревалась присоединиться к вам, но вы, наверное, заметили, как я брожу взад и вперед между камнями.

— Все в порядке, — сказал Дорман. — Мы потеряли не больше пяти минут. Десять, в крайнем случае. Мы, возможно, идем по следам Джоан уже час или даже больше. Мы не знаем, как далеко она может находиться сейчас.

— Следы Джоан? — удивилась Тлана. — Я видела только огромные следы.

— Следы Джоан начались недалеко от хижины, объяснил Дорман. — Ее, должно быть, подняли и понесли. Там не было следов борьбы — нигде вдоль тропы, по которой мы следовали.

— Если мы найдем следы Джоан — это, должно быть,

принесет тебе большое облегчение.

— Так и было, в каком–то смысле, — сказал Дорман. — Это исключает возможность того, что… ну, это доказывает, по крайней мере, что она все еще может ходить без посторонней помощи. Но потом я вспоминал, что сказал Харви, прежде чем мы покинули хижину она, возможно, встала и вышла наружу, прежде чем пришел незваный гость. Это очень тонкая тростинка, за которую можно уцепиться, но, если человек отчаялся, то он преувеличивает подобные возможности. Если мы нашли ее следы рядом с огромными следами — значит, тростинка порвалась.

— Тлана, станешь ли ты счастливее, если узнаешь, что взвалила дополнительный груз на мои плечи? — спросил Эймс. — Ты знаешь, что со мной случится, если что–то случится с тобой?

— Ты скоро простишь меня, — сказала Тлана. — Ты думаешь, что знаешь себя, но я одна единственная, кто тебя понимает.

— Может быть, ты права, — сказал Эймс. — Я не знаю о себе слишком многого — но я знаю, что могу быть очень расчетливым, реалистичным человеком, когда есть что–то, что нужно сделать. Сейчас это значит найти Джоан — помочь Дэвиду найти ее, прежде чем ей причинят какой–то вред. И ты сделала решение этой проблемы гораздо труднее. Теперь мне следует беспокоиться еще и о твоей безопасности.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась?

— Да, я хотел бы этого. Но я чертовски хорошо знаю, что ты не хочешь. Таким образом, нам всем придется идти вместе. Я не могу представить себе ситуацию, в которой женщина была бы большей помехой.

Пять минут спустя они снова шли по следу, Тлана шагала рядом с Эймсом, а Дорман двигался немного впереди.

Дорман знал, что, хотя Эймс все еще притворялся злым, он втайне радовался, что Тлана присоединилась к ним. Это было вполне естественно, и он чувствовал бы то же самое, если бы Джоан решила присоединиться к нему в каком–нибудь другом опасном предприятии. Это было вполне естественно — захотеть уберечь того, кого ты любишь, от всякой опасности. Но любви свойственнее и эгоизм, и когда приходилось балансировать на краю, всякого можно было ожидать.

Они шли примерно еще милю, прежде чем отметили какие–то изменения в ледяном ландшафте. Вдали появилось что–то, напоминавшее каменное строение или высокий сугроб, но они не могли определить, что это такое пока не подошли к неизвестному объекту на сто футов.

Глава 12

Это было убитое животное. Оно лежало, растянувшись посреди долины, выставив четыре ноги, торчавшие вертикально над покрытым мехом телом — из него торчали темные древки трех стрел.

Чем ближе они подходили к существу, тем больше убеждались, что оно мертво, потому что тело закоченело, и его окружал широкий круг запекшейся крови на льду и снегу.

Зверь был огромным, не таким огромным, как существо в заливе или то, с которым столкнулись Эймс и Дорман. Он выглядел как огромный, белошерстый бобер с длинными, острыми зубами, обнажёнными в гримасе смерти.

Тлана крепко вцепилась в руку Эймса, как только они подошли к существу; ее глаза расширились от удивления.

— Ни один из тех зверей, которых ты убил, не достигал и десятой части этого, — выдохнула она. — Нам бы хватило свежего мяса на месяц.

— Оно, кажется, принадлежит к семейству грызунов, — сказал Дорман. — Но что это за вид — ну, это, кажется, не слишком важно сейчас. Что–то другое, наверное, имело куда большее значение в данный момент.

Договорив, он повернулся к Эймсу; его взгляд стал вопросительным.

Эймс кивнул.

— Ты имеешь в виду…стрелы…

— Поблизости варвары–охотники, — сказал Дорман.

— Мы не могли бы отыскать более убедительных доказательств этого.

Я не уверен, — сказал Эймс. — Они могли быть кочевниками и они могли уже далеко уйти.

— Но неужели они бы просто убили зверя и ушли, не намереваясь вернуться за ним? Если, конечно, он не напал на них, а они убили его, чтобы защититься…

— Было бы ошибкой оставаться здесь и выяснять, — сказал Эймс. — Там может бродить немало варваров–охотников. Шансы невелики; вряд ли тот, кто убил этого зверя — это тот, кто утащил Джоан.

— Тогда совсем не имеет смысла стоять здесь, когда следы могут сказать нам, в каком именно направлении он пошел, — заметил Дорман. — Но я все еще думаю, что неподалеку может находиться какое–то первобытное поселение — скопление хижин из ледяных блоков, возможно.

— Возможно, если бы мы покружили, прежде чем продолжить путь, и осторожно поискали его, то получили бы определенное преимущество. Нас, вероятно, не застали бы врасплох, мы бы точно знали, с какого рода странностями столкнулись. Но я бы этого не советовал сейчас.

Тлана первой обнаружила новые следы. Было не удивительно, что ни Дорман, ни Эймс сразу их не увидели; снег вокруг убитого зверя был сильно истоптан, когда существо билось в судорогах, прежде чем рухнуть на равнину.

Дорману было легко представить эту борьбу: огромный зверь, готовый к бою, и охотник — или охотники — крошечный на фоне его необъятности, отступающий в страхе и посылающий стрелу за стрелой, все быстрее, прямо во врага. Или там были спокойные и бесстрашные, варвары, одетые в шкуры из животных, и в то же время грозные, наблюдательные и опытные, полностью уверенные в себе?

Тлана тверже сжала руку Эймса и потащила его вперед, указав вниз на два очень отчетливых отпечатка на примятом снегу, совсем близко от убитого зверя.

— Харви, взгляни! — воскликнула она, ее голос дрожал. — Эти отпечатки такие же большие, как те, которые мы ищем. Чуть больше, я думаю…

И Дорман и Эймс уставились на отпечатки, не говоря ни слова.

Потом Эймс пожал плечами:

— Само собой разумеется, все отпечатки, которые мы найдем, будут примерно одного размера, — сказал он. — В противном случае, это будет означать, что великан, который унес Джоан, был своего рода антропологическим курьезом, совершенно отличающимся от членов своего племени, или, если хотите, назовите их родственниками. Существует вероятность, конечно, что мужчины обычного размера и великаны бродят по этой равнине бок о бок, но это кажется маловероятным. В эпоху первобытного оружия народ, похожий на великанов, истребил бы своих мелких соперников.

— Или поработил их, — сказал Дорман. — В таком случае, мы могли бы увидеть и меньшие следы.

Эймс немного помолчал, а потом сказал:

— Я так не думаю. Далекое прошлое было, вероятно, совсем не похоже на то, каким мы его представляли. Взгляните. Вы видите много разбросанных больших следов и тут же начинаете думать о племенной войне, начале рабства и сложной социальной организации вместе с войной. Я предпочитаю просто думать, что люди огромного роста бродят по этим равнинам. Они просто большие, вот и все — у них, вероятно, есть несколько довольно скверных обычаев, с нашей, так называемой «цивилизованной» точки зрения.

Эймс поморщился, порицая себя за те страдания, которое он невольно причинил Дорману. Он увел Тлану от следов, поближе к зверю, и махнул рукой в сторону той цепочки отпечатков, по которой они следовали.

— Сейчас время имеет огромное значение, — сказал он. — А мы потратили его слишком много.

Дорман кивнул, печально согласившись, и вскоре они снова двинулась по равнине. Следы тянулись перед ними без малейшего разрыва. Дорман слегка успокоился, потому что боялся: следы могут внезапно исчезнуть и смениться бесконечными просторами нетронутого снега.

Они преодолели, должно быть, еще около мили, когда они наткнулись на другого убитого зверя.

Второй зверь оказался еще больше, чем первый, и из его тела торчала по меньшей мере дюжина стрел с длинными древками. Он был похож на слона, а его огромные бивни глубоко врезались в лед возле нелепо искривленного, покрытого шерстью тела. Красное пятно растекалось из бивней по льду, но огромная гора плоти, которая возвышалась над клыками, заставила Эймса и Дормана резко остановиться. Тлана ошеломленно вскрикнула, будто не веря своим глазам.

Тем не менее, когда Эймс наконец заговорил, его голос был так же спокоен, как тогда, когда чудовище, совсем не похожее на это и куда более ужасающее, удалялось неровным шагом по равнине после выстрела Дормана.

— Это шерстистый мамонт, — сказал он. — Теперь у нас есть указание на время. У нас есть первый признак того, что это может быть только последний ледниковый период. Век крупных млекопитающих — и человека эпохи плейстоцена.

Дорман был готов закричать, как и прежде; ведь случившееся нарушало какие–то принципы, лежавшие в основе его существования. Как ты можешь оставаться таким спокойным!

Затем он вспомнил, что сказал ему Эймс: он казался спокойным человеком только внешне, мысленно Дорман покаялся.

_В обычных обстоятельствах я захотел бы взглянуть

на него поближе, — продолжил Эймс не так спокойно. — Я хотел бы провести здесь неделю, просто глядя на него, просто стоя спокойно и погружаясь в атмосферу чуда. Настоящий мамонт! После этого я бы начал проводить измерения и ожидать прибытия экспедиции.

Дорману хотелось возразить и напомнить, что таких мамонтов находили в Сибири довольно часто — их туши были закованы в замерзшую почву; даже мясо так хорошо сохранилось, что его можно есть без всякой угрозы для жизни. Но живой зверь — или только что убитый — да, это было по–другому. И вновь ему стало стыдно за свои поспешные решения.

Затем его беспокойство за безопасность Джоан ожило снова и все остальное, казалось, утратило для него всякий смысл.

Не потребовалось никаких уговоров с его стороны, однако, чтобы заставить Эймса и Тлану двинуться дальше. Лицо Эймса сейчас помрачнело, как будто время, которое они потеряли, несмотря на его краткость, очень беспокоило его. Он не только разделял озабоченность Дормана о безопасности Джоан, но и волновался о том, как напряжение и неопределенность могут повлиять на его друга, если не найдется ничего, что даст им какую–то надежду.

…Третий зверь лежал на равнине как раз за небольшой возвышенностью, которая скрывала его из виду до

тех пор, пока путешественники не оказались почти над ним.

Это был огромный, белоснежный кабан. Его бивни казались почти такими же длинными, как у мамонта, и он был лишь немного меньше размером. Из него торчало восемь стрел, одна вонзилась в шею. Зверь лежал на боку; он, очевидно, долго бился в агонии, потому что снег вокруг него был сильно разбросан в разные стороны и обнажился обширный участок голой земли, которая блестела, как отполированная медь, в лучах рассвета.

Следы подходили ближе к зверю, чем к двум другим, и Эймс остановился на мгновение, прежде чем спуститься по дальней стороне склона, и поднял руку в предупредительном жесте.

— Отойдите назад, — сказал он. — Там что–то есть — я не уверен, но я могу поклясться, что его бока немного шевельнулись, как будто он еще жив. Нам не следует подходить так близко, как к тому огромному бобру. Лучше не повторять ошибку.

— Не понимаю, как он может быть жив, — сказала Тлана. — Восемь стрел — и одна из них в шею.

— Давайте не будем рисковать, — быстро сказал Дорман. — Харви прав. Мы можем снова вернуться к следам достаточно легко, если будем держаться по крайней мере в ста футах от него, пока не отойдем на значительное расстояние.

— Нам лучше даже не спускаться по склону в этом месте, — сказал Эймс. — Это может привести нас слишком близко. Подождите…

Он указал на верхнюю часть склона.

— Просто пройти около семидесяти футов, сказал он. — Это будет уже достаточно далеко. Мы сможем немного увеличить расстояние, когда снова окажемся на ровной земле.

Минуту спустя они спускались, казалось, на безопасном расстоянии. Но как только они достигли подножия склона и увидели, что кабан начал шевелиться, то осознали, что совершили ошибку.

Судорожная дрожь прошла по его телу, и прежде чем он смог развернуться и, пошатываясь, подняться по

склону, зверь с трудом поднялся на ноги, а потом помчался прямо на них, его красные глаза блестели, а его бока, залитые кровью, резко поднимались.

Обезумевший от боли монстр двигался так быстро, что оказался меньше чем в тридцати футах от склона, прежде чем Эймс смог извлечь свой большой лук из тонкого футляра, из меховых шкур на плече, вырвать стрелу из колчана, свободно висевшего на талии, положить стрелу на тетиву, оттянуть тетиву и тщательно прицелиться.

Не более десяти футов отделяли заряженного кабана от склона, когда стрела нашла свою цель, вонзившись прямо между маленькими глазками зверя и заставив его содрогнуться и замереть.

Обе его передние конечности подогнулись, и зверь неуклюже повалился вперед, голова еще фута три проехала по снегу. Потребовалось много времени, прежде чем монстр умер; он стал казаться еще чудовищнее и уродливее, когда искра жизни угасла. Тело, которое осталось на замерзшей равнине, когда последний, судорожный спазм закончился, напоминало не дикого кабана, какого–то зверя с белым мехом, неопределенной формы, с раздробленными костями.

Эймс повесил свой большой лук обратно на плечо и затянул полоски меховой шкуры, чтобы убедиться, что оружие будет прочно держаться на месте. Он с беспокойством посмотрел на Тлану, которая, казалось, с большим трудом успокаивалась. Она немного покачивалась, но, когда Эймс двинулся вперед, чтобы успокоить ее, отмахнулась.

Нет мы должны продолжать, — сказала она, ее голос дрожал от наплыва эмоций. — Как будто ничего не случилось. Мы не должны останавливаться сейчас, даже не стоит говорить о том, как сильно нам повезло, что мы живы.