Тварь из бездны времен

Глава 9

Джоан внезапно проснулась, подумав, что она слышала кого–то — или что–то — двигающееся снаружи хижины. Но, наверное, сказала она себе, она ошиблась. Мысль о том, чтобы встать и разбудить Дормана, она отвергла сразу. Она не ложилась спать большую часть ночи и теперь уснула глубоким сном, недалеко от места, где спали Эймс и Тлана, лежавшие в нескольких футах друг от друга, укутавшись, как и Джоан с Дорманом, в тяжелые меха.

Джоан не сильно бы удивилась — и конечно, не смутилась бы — если бы они спали, свернувшись в объятиях друг друга. Присутствие двух незнакомцев — теперь друзей, конечно — возможно, сделало такое проявление интимности неловким и неуместным. Они как будто были гостями, приехавшими на выходные на многолюдную «вечеринку» в загородном доме и заночевавшими в одной и той же комнате, потому что на всех гостей места не хватило.

Но учитывая, куда они попали и на сколько могли здесь задержаться до возвращения домой, было бы безумием ожидать, что они постоянно будут скрывать все возрастающую близость.

Джоан была почти уверена, что их отношения развивались очень быстро. Они жили на волоске от смерти больше двух недель, делили невообразимые опасности, которые угрожали им ночью и днем. И то, что Эймс сказал о Тлане, недвусмысленно указывало: он испытывал прилив страсти, какую только может испытывать мужчина.

Он был либо безумно влюблен в Тлану, либо счел ее невообразимо привлекательной; если бы его попросили выбрать между Тланой и сотней других женщин, то не могло возникнуть никаких сомнений в том, какой выбор он сделал бы.

Джоан внезапно поняла, что ее бы не шокировало и не слишком удивило, если бы он опустил шкуру на плечо Тланы и заснул, прижавшись к ее обнаженному телу.

Она также понимала, что в обычных обстоятельствах возмутилась бы, став невольной свидетельницей такой близости, особенно в присутствии человека, которого она любила. Само присутствие и наблюдение за происходящим уже в какой–то мере делало ее участницей.

Она никогда не верила в искренность супружеских пар, которые отвергали обычную сдержанность, она считала новоявленную «вседозволенность» таким же лицемерием.

Но это не значило, что нет обстоятельств, которые могут на время изменить привычные представления. Человеческой природе свойственны ограничения, но мужчины и женщины, которые думали, что следующий день — или следующий после него — вполне может оказаться последним, вряд ли заслуживали строгих обвинений за нарушение приличий. Вряд ли следовало винить мужчину, который заключал в свои объятия женщину, внезапно ставшую для него самой дорогой, который страстно занимался с этой женщиной любовью, даже в присутствии других.

Преграды, конечно, можно было возвести: в ледяной хижине нетрудно поставить перегородку. Но не всегда и не везде такие перегородки уместны — в мире, где великие опасности и неожиданности подстерегают на каждом шагу, от заката до рассвета. Любовь не утратила смысла и целительной силы даже тогда, когда смерть стала неизбежностью. И когда вы шли долиной смертной тени, обычные условности могли утратить большую часть былого значения.

Случится ли это с… Тут Джоан остановилась, на мгновение решив, что не стоит даже рассуждать о возможности того, что пришло ей в голову. Но только на мгновение. У нее не было причин скрывать от себя то, что, по ее представлениям, абсолютно истинно. Только какие–то причудливые остатки пуританских представлений удерживали Джоан от того, чтобы уснуть в объятиях Дормана, в дни мучительной неопределенности, которые они провели в одиночестве в диких джунглях. Но в этом пугающем мире снега и льда…

Всего несколько дней, может быть, не больше. Не было оправдания тому, что до сих пор между ними ничего не произошло — кроме того, что она никогда не поощряла легкомыслия, и Дорман уважал в ней это качество, отличавшее Джоан от многих других женщин. Вероятно, в прошлом его привлекали совершенно иные особы противоположного пола.

Джоан резко села, холодная дрожь страха заставила ее прислушаться к тому, что творилось в полумраке. Непривычные звуки по–настоящему напугали ее; Джоан позабыла обо всех прочих размышлениях.

Неподалеку от хижины кто–то двигался — ошибки быть не могло. Хруст снега слышался отчетливо; он сопровождался резкими вдохами и выдохами.

Два или три раза в своей жизни Джоан сталкивалась с выбором стратегии поведения — одно действие казалось осмысленным и разумным, а другое — опасный и глупый. Казалось, в ее характере было что–то, превращавшее опасный вариант в своего рода вызов; она забывала об осторожности и в каком–то ослеплении бросалась навстречу опасности.

Наверное, девять женщин из десяти — нет, девяносто девять из ста — разбудили бы лежавших рядом мужчин. Но знание о том, что ее безопасность под угрозой, заставило Джоан принять решение: выяснить все самостоятельно.

В конце концов, будет не слишком рискованно, сказала она себе, проползти украдкой к высокому, продолговатому отверстию, которое Эймс вырезал во льду и, которое служило дверным проемом, и выглянуть в ночь. Ей, конечно, следует соблюдать осторожность и не высовываться из отверстия, а просто осторожно взглянуть направо, туда, где кончалась стена и туманное тусклое свечение простиралось на несколько футов.

Она не думала, что это будет трудно сделать: просто на мгновение высунуть голову в ночь, посмотреть на снег прямо перед хижиной, откуда, казалось, доносился хруст.

В полутьме, полной контрастных теней, бледно–серых и чернильно–черных, фигура спящего Дормана казалась больше, чем она была на самом деле. Хотя его нельзя было назвать, как Эймса, почти гигантом, его тело казалось худым и крепким, без единого грамма лишнего веса.

Когда Джоан проходила мимо Дэвида, в голове у нее мелькнула поистине женская мысль. Ей и Тлане повезло больше, чем многим женщинам, подвергающимся постоянной опасности. Их обеих охраняли хорошие мужчины, которые были рядом в случае опасности. Даже когда делаешь глупость и позволяешь себе забыть, что любовь — это улица с двусторонним движением, все же отрадно это знать.

Ее поведение противоречило тому, что было основой любовных отношений: отвергать человека, который готовы придти на помощь при первой же возможности. Она обманывала спящего человека так же, как себя, не позволяя ему проснуться. Но теперь было слишком поздно сожалеть о своем предательстве. Джоан шла так быстро, что уже находилась у входа в хижину, она выглянула наружу, держась ладонью о край ледяного блока, который был подрезан, когда Эймс обустраивал вход.

Поначалу она разглядела только белую гладь снега и льда, разбитую на шахматный узор света и тени. Ночь была не безлунной. Но луна скрывалась за плотными облаками прямо над головой, и свет, который просачивался сквозь них, никак нельзя было назвать ярким.

Однако становилось немного светлее из–за того, что свет падал на миллионы ледяных кристаллов, которые сияли словно алмазная пыль, кружась в потоках неутихающего ветра.

Белая гладь продолжала двигаться, когда Джоан осматривала прилегающее пространство; снежная воронка то сужалась, обнажая голые камни, то снова расширялась.

Следы виднелись не очень ясно, и только тогда, когда ее глаза приспособились к наружному свету, Джоан смогла определить, что это такое — пятипалые отпечатки поразительного размера, которые не мог оставить прямоходящий зверь.

Это наверняка были человеческие следы, потому что все детали углублений, вплоть до подошв, в точности напоминали отпечатки босой ноги человека, оставленные, положим, на мокрой глине. На белой снежной поверхности следы читались четко, хотя ей и потребовалось немного больше времени, чтобы их разобрать из–за яркого света и небольших углублений, которые ветер оставлял в постоянно движущейся белизне.

Джоан было трудно поверить, что эти следы оставил мужчина среднего роста с размером ног почти в пятнадцать дюймов. Но удивление не уменьшало ее тревоги — наоборот, тревога усиливалась, когда Джоан мысленно измеряла отпечатки.

Какой–то инстинкт предупредили женщину, что ей угрожает огромная опасность; даже в этот краткий миг осторожного наблюдения она подвергалась риску, который не воспринимала достаточно серьезно.

Джоан почти убедила себя, пока шла по хижине, что звук издает какое–то животное, движущееся по снегу. Возможно даже, что звук вызван обвалом нависшего сугроба, при внезапном, необычайно сильном порыве ветра. Были и другие вероятные причины. Но она не хотела верить, что услышанное — звук шагов человеческих ног, ступающих в ночи по одеялу из снега и льда.

Голые ноги. Ноги великана? Какой человек станет ходить босым по ледяной равнине? Конечно, варвар каменного века изготовил бы для себя какую–нибудь обувь. Одна лишь мысль о первобытном человеке, подошвы которого настолько привычны к холоду, была довольно пугающей. Но еще больше Джоан встревожила вероятность того, что, пока она выглядывала из хижины и изучала следы мужчины, вряд ли он оставался в неведении, вряд ли думал, что она не знает о его присутствии.

А что, если он сейчас смотрит на нее — сидя на корточках в тени, где постоянно движущийся снег сливается со скалами, которые обнажил ветер, и наблюдает за ней с диким коварством в глазах?

Она сделала ошибку, выйдя слишком далеко на свет, не ограничившись тем, что выглянула наружу. Она быстро осознала это и тут же шагнула назад. Но отступление оказалось недостаточно поспешным.

Что–то твердое сжало ее талию, и ее вытянули, резким и внезапным рывком, прямо из хижины на снег.

Она начала кричать, но что–то столь же твердое зажало ей рот и помешало закричать.

Джоан почувствовала, что ее подняли, и начала яростно бороться. Она яростно вертелась, стуча кулаками по тому, что на ощупь напоминало доску, покрытую мехом; Джоан почти тотчас поняла, что ее прижали к мощной, заросшей волосами груди.

Прежде, чем она смогла разглядеть лицо похитителя, он далеко унес ее по снегу, по–прежнему крепко сжимая ее талию, но теперь используя другую руку, чтобы иным способом помешать ей крикнуть. Он убрал руку с ее рта и держал ее лицо прижатым к своей груди, скрестив пальцы у нее в волосах и толкая ее лицо вперед и вниз до тех пор, пока ее нос и рот едва не расплющились. Ее рот, прижатый к железным ребрам и таким же железным мышцам его грудной клетки, не мог ни открыться, ни закрыться, и она чувствовала, что вот–вот задохнется.

Она перестала бороться, понимая теперь, насколько бесполезным будет сопротивление, и только тогда, когда ее отнесли на значительное расстояние от хижины, похититель немного ослабил хватку и позволил ей поднять голову.

На мгновенье, ее единственной заботой стало то, как бы втянуть побольше холодного воздуха в разрывающиеся легкие. За каждым вздохом следовал резкий укол боли, и, если бы прошла еще одна минута, Джоан была уверена, ей уже больше не понадобилось бы дышать.

Она решила, что отнюдь не жалость заставила мужчину отказаться от мысли о том, чтобы задушить ее. Но когда она подняла глаза и увидела жестокое, тонкогубое лицо, смотрящее на нее сверху вниз, то, что он вообще ее пощадил — по какой–то причине — стало просто невообразимым.

Как мог обладатель такого лица, со всеми его примитивными инстинктами, возбужденными насилием до предела, остановиться и проявить сдержанность? Смог бы зверь из джунглей, такой же возбужденный, жажда крови которого вышла из–под контроля, резко повернуться и уйти от какого–то мелкого животного, не убив его?

«О, Боже, нет!» подумала Джоан. И все же ее больше не душили. Вместо этого дикий великан с огромными бровями — хотя едва ли можно было назвать его великаном, несмотря на огромный размер голых ног — теперь медленно, почти нежно, поставил ее на снег.

Человек опустил Джоан и затем, как только она встала на ноги, отступил в сторону и внимательно оглядел женщину узкими, тускло блестящими глазами, с пугающего рода неторопливостью изучив все ее тело, от лодыжек до взъерошенных волос, которые он только что сжимал.

Но так ли уж это страшно? — с удивлением подумала она. Разве он не просто изучает ее с простой, естественной любознательностью, свойственной человеку из другого века, который до этого никогда не видел подобной женщины?

Было в нем что–то, не казавшееся диким, заставившее ее почувствовать, что он не так уж жесток.

Жестокость его была кажущейся; следовало сделать поправку на первобытные формы лица и тела; музейные реконструкции внешнего облика людей эпохи палеолита не могли подготовить человека двадцатого века к чему–то подобному: что, если бы ему в самом деле представилась возможность вернуться назад во времени и посмотреть на варвара ледникового периода во плоти?

Его волосы были спутаны и всклокочены, лицо покрыто коркой грязи, а губы — резко скошены. Но даже это могло быть обманчивым впечатлением, не имеющим особого значения. Жестокость может принимать различные формы, и иногда человек с добрыми инстинктами может в основе характера сохранить какие–то жестокие черты, он может стать чрезмерно жестоким, когда столкнется с чем–то враждебным и его гнев выйдет из–под контроля.

Джоан почему–то догадалась, что огромный человек не испытывал к ней ненависти; изгиб его губ — это просто биологическая особенность; видимо, человек не контролировал свои лицевые мышцы.

Внезапно, он сделал удивительную вещь. Он повернулся и указал на бескрайнее пространство снега и льда впереди. Луна вышла из–за облака, и равнина была залита серебристым сиянием. Но лунный свет, казалось, еще ярче озарял массивные плечи высокого варвара, на которых виднелись тонкие, переплетающиеся полоски меха.

Не произнося ни слова, мужчина пошел по снегу. Отойдя на десять или двенадцать шагов, он резко повернулся и знаком приказал Джоан шагать за ним. Она повиновалась, зная, что у нее нет выбора.

Глава 10

Человек может проснуться после глубокого сна и обнаружить, что мир совсем не изменился и обрадоваться, потому что он не хотел бы его менять. Или, если человек заснул, чувствуя себя несчастным, желая умереть, он может проклинать и солнце, и луну, и звезды, не находя никаких улучшений в своей судьбе, не радуясь тому, что начался еще один тоскливый день.

Ни один человек не хотел, чтобы мир изменился, больше, чем Дорман — он мечтал вернуться из замороженной пустыни в… да, во влажные тропические джунгли центральной Мексики. Но первое его чувство, едва он открыл глаза — это была радость.

Мир вряд ли мог измениться сильнее, вряд ли тени могли стать уродливее. Но одна часть мира не изменилась, и эта часть стала, в некотором смысле, всей его жизнью.

Эту часть звали «Джоан», и в ней таились холмы, реки и долины, залитые солнцем безмятежные прекрасные пейзажи, озера, блестящие в лунном свете, и далекие горные деревни, где поют и пляшут от заката до рассвета.

Он проснулся в неудобном положении, неловко согнув одну руку и навалившись на нее так, что она онемела. Дорман поднял руку, потряс, пытаясь согнуть пальцы и не смог. Он массировал ее другой рукой, постепенно чувствительность возвращалась.

Все тело, безусловно, находилось в ином состоянии, нежели рука — Дорман был полон жизни, не нуждался в реанимации, несмотря на тот факт, что даже две шкуры не смогли сохранить тепло так, как он надеялся, и холод пробрал его до костей.

Но там все еще была Джоан — Джоан рядом с ним или совсем недалеко — и он почувствовал внезапный прилив желания: вскочить на ноги и удивить ее, нагнувшись и взяв ее на руки. Он хотел сказать: «Эй, маленькая лентяйка. Ты проспала так же, как один или два раза в джунглях, когда на нас смотрела тысяча глаз».

Он поднялся на ноги, даже не глядя в ее сторону, потому что желания приносят больше удовольствия, когда их удовлетворение откладывают, когда можно немного потянуть время — от мысли к ее воплощению.

Затем Дорман резко повернулся и посмотрел вниз — Джоан там не было. Он быстро окинул взглядом хижину.

Тревога, которая неожиданно его охватила, началась с холодного предчувствия, но быстро превратилась в нечто гораздо худшее; кровь прилила к вискам; и Дорман почувствовал, что его мозг готов взорваться.

Он встал у входа в хижину и выглянул наружу прежде, чем мысль о том, чтобы разбудить Эймса и Тлану, пришла ему в голову. Он посмотрел вниз на землю и поначалу увидел только сплошной покров снега, запятнанный, здесь и там, мутными отблесками рассвета.

Затем он увидел следы — одну пару отпечатков, ведущих к серому, высоко выступающему валуну почти в тридцати футах от того места, где он стоял.

Он не мог представить себе человека, который оставил такие огромные отпечатки на снегу: наверное, не меньше Эймса и, конечно, такого же роста.

Он не видел никаких маленьких отпечатков в непосредственной близости от крупных и где–либо на снегу и совершенно никаких признаков борьбы.

Дорман повернулся и возвратился в хижину. Он подошел туда, где спали Эймс и Тлана, и встряхнул их — сначала Эймса, потом Тлану, не говоря ни слова.

Было бы лучше, подумал Дорман, если бы он поначалу не пытался заговорить. Его голос перейдет в сдавленное рыдание и тем самым увеличит недоумение Эймса, которого так внезапно разбудят.

Крупные мужчины, казалось, всегда просыпаются медленно, тратя много времени на то, чтобы согнать сон — гораздо больше, чем мужчины среднего размера. Дор–ману приходилось отмечать это в прошлом. Но его злила мысль, что неспешное пробуждение Эймса может задержать возвращение Джоан; и Дорман начал стучать Эймса по плечу, решительно и неотступно. Тлана уже проснулась и смотрела на него испуганными, вопрошающими глазами.

— Что такое? — спросила она. Затем, почти тотчас: — Где Джоан? Что случилось с Джоан?

— Она пропала, — удалось выдавить Дорману. — Когда я проснулся — ее здесь не было. На снегу снаружи есть следы.

— Следы? О, нет. Топор! Он, должно быть, вернулся.

Теперь Эймс начал просыпаться, стараясь изо всех

сил принять сидячее положение. Он, казалось, слышал, что сказал Дорман — или, возможно, только то, что сказала Тлана — потому что его первые слова были:

— Топор! Украден, разумеется — его украли. Он вернулся, говоришь? Я боялся, что он…

— Он вернулся и увел Джоан! — Дорман услышал звук своего голоса как будто со стороны. Там следы на снегу.

Эймс выпрямился и схватил Дормана за руку — Боже, это плохо. Господи! Но мы их найдем, не волнуйся, Дэвид. Мы возьмем пистолет и лук. Тлана, возьми стрелы.

— Эти следы меня беспокоят, сказал Дорман. Если снег выпал ночью, и они отошли на небольшое расстояние…

— Мы сделаем все, что сможем, — сказал Эймс, встав на ноги и попытавшись стряхнуть остатки сна. — Постарайтесь успокоиться. Мы сделаем, все что сможем…

— Этого для меня достаточно, — сказал Дорман. — Но нам нельзя терять время. Я не знаю, куда ее унесли. Я только проснулся и обнаружил, что она пропала.

Теперь уже точно проснувшись, Эймс повернулся к Дорману.

— Вы уверены, что ее унесли? Может быть, она забеспокоилась и вышла на время — до того, как тот человек появился…

— Нет, я так не думаю; там были только одни следы.

Эймс потянулся и крепко сжал запястье Тланы. Но его большая рука, казалось, скрыла почти всю ее ручку.

— Ты не пойдешь с нами, — сказал он. — Ты будешь в опасности здесь — совершенно одна. Но ты окажешься в гораздо большей опасности, если станешь нас сопровождать.

— Почему бы тебе не остаться здесь с Тланой и не позволить мне идти одному, — сказал Дорман. — Я не думаю…

Эймс покачал головой:

— Тебе понадобится помощь, — сказал он. — Я сделал лук, и теперь хорошо владею этим оружием. И нам оно понадобится.

— Тогда тебе лучше оставить Тлане пистолет.

— Нет! — воскликнула Тлана. — Вам нужно и то, и другое. Харви оставлял меня одну и раньше — много раз. Ему приходилось, иначе у нас не было бы еды.

Эймс повернулся и удалился в темный угол хижины. Он наклонился и поднял большой лук; его тетива сверкнула в свете костра. Эймс вернулся туда, где стояли Дорман и Тлана, перекинув лук через плечо.

Нам лучше идти, — сказал он.

Внезапно он обернулся и заключил Тлану в свои объятия, прижав к себе.

— Мы вернемся, — прошептал он, обняв ее покрепче. Он попытался снова заговорить, но тут же умолк.

Затем он вышел вместе с Дорманом из хижины на замерзшую равнину.

Глава 11

Это был мир неподвижности, в котором все, казалось, находилось в движении. Это не парадокс, который можно было легко объяснить или решить, потому что все движения были утонченными, таинственными, скрытыми.

Осматривая все это безлюдное пространство снега и льда, Дорман не мог обнаружить ни малейшего движения за снежными наносами, которые постоянно обдувал ветер. Тем не менее уголком глаза он уловил отблеск того, что казалось показалось таящимся темным силуэтом, укрывающимся в тенях и движущимся в них; силуэты скапливались около выступов на камнях, разбросанных по равнине здесь и там, их вершины двигались в лучах рассвета.

Стоило ему шевельнуться, чтобы уловить их движения — силуэты немедленно исчезали. Но в тот момент, как он снова двинулся в путь, они вернулись, и было тяжело отогнать томительное чувство, что за ними с Эймсом каким–то совершенно непостижимым образом тщательно следят издалека, и каждый их шаг известен преследователям.

Их уверенность, что Джоан можно найти, что они каким–то образом добьются успеха, преодолев все препятствия, чуть–чуть поколебалась, когда мужчины подумали о размерах равнины и количестве каменных строений, которые могли дать убежище человеку, похитившему девушку.

Но внезапно вся их уверенность вернулась. Теперь были видны не только огромные следы, но и сопровождавшие их маленькие.