Тварь из бездны времен

Тлана начала дрожать еще сильнее, и Эймс крепче сжал ее плечо.

Он, казалось, сожалел о том, что попросил ее говорить, потому что в его глазах появилось нечто, похожее на тревогу. Но Тлана теперь не хотела молчать.

— Это было оружие, а не инструмент. Оно было таким тяжелым, что я даже не могла его поднять. И никакое лезвие из металла не могло быть острее.

— Оружие — или инструмент, — быстро сказал Эймс. — На самом деле нет никакой разницы, Тлана. У первобытных людей не было оружия, которое не использовалось бы в качестве инструментов. Или такого было очень мало.

— Только Харви смог поднять его, — продолжила Тлана, как будто не слышала. — У него сила великана, но он никогда раньше не использовал ее с умом. Ох, я могла только рыдать о том, как плохо он ей распоряжался поднятие машин, которые другие мужчины не могли поднять, бурение дыр в земле, уничтожение деревьев и цветов…

Тлана испытывает очень сильное отвращение к некоторым вещам, — сказал Эймс. — Но она не чувство–вала ничего такого по отношению к топору. Мне понадобилось два дня, чтобы построить иглу. Но одним топором я никогда бы этого не смог сделать. Мне пришлось соорудить несколько первобытных рычажных устройств, используя камни и бревна. Но топор оказался огромным подспорьем. Около двух третей ледяных блоков удалось смонтировать из отдельных фрагментов. Единственная проблема — как перенести их и установить на место.

— И вы говорите, что потеряли топор? — спросил Дорман. — Как это случилось?

— Мы оставили его снаружи иглу, а наутро он исчез. Я почти уверен, что его… забрали обратно. Вряд ли он исчез сам по себе. Но нельзя быть ни в чем уверенным в такой пустоши, как эта. Расщелина во льду могла открыться и закрыться ночью, топор мог провалиться туда. Не было следов на снегу, если это имеет какое–то значение. Я сомневаюсь в этом, потому что снег, пусть и понемногу, но почти каждую ночь выпадает, и следы могли быстро исчезнуть.

Тлана, казалось, прилагала усилия, чтобы справиться со своим волнением, потому что она медленно высвободилась из нежных объятий Эймса и выпрямилась, развернувшись; глаза ее вспыхнули.

— Зверь, которого мы видели — возник из–под земли,

— сказала она. — Мой брат рассказав бы об этом больше, потому что он верит в древние легенды. Я тоже верю, хотя я ходила в колледж в Мехико, и меня вы могли бы назвать образованной молодой леди. Я даже прослушала курс археологии, хотя я не специализировалась по этому предмету. Профессора там очень эрудированные — некоторые из них, по крайней мере. — Она пожала плечами. — Когда я вернулась на землю своего отца, все это, казалось, ушло от меня. Я снова стала простой девушкой, принадлежащей родной земле. Я горжусь этим. Я никогда не стыдилась того, кто я есть — или была.

— Тлана дочь чрезвычайно богатого землевладельца, — сказал Эймс. — В команде, с которой я работал, часто говорили в шутку, что ему принадлежит по меньшей мере десятая часть всей Мексики. Преувеличение, конечно. Но я не думаю, что Тлана когда–либо думала о себе, как о дочери землевладельца. И я уважаю ее и восхищаюсь ее умением всегда оставаться собой.

— Мой отец когда–то был батраком, — сказала Тлана.

— Я никогда об этом не забываю и никогда не хотела забывать. А также не забываю своего брата. Он смотрит в прошлое, где слава нашего наследия сияет, словно огромная звезда, горящая в глубинах ночного неба.

— Существует только одна Тлана, — сказал Эймс. — Во всем мире — только одна. Я уверен в этом. И несмотря на то, что произошло, иногда я чувствую, что должен считать себя счастливейшим из мужчин.

— Не всегда — только иногда? — с упреком спросила Тлана; на мгновение, казалась, она забыла о волнении, которое ее охватило, когда Джоан рассказала о гигантском морском животном в заливе, а Эймс напомнил о находке топора.

И теперь они пересекли хижину и подошли к огню по гладкому, утоптанному снегу, и Эймсу больше не приходилось поддерживать Тлану. Три шкуры были растянуты на полу, покрывая почти всю поверхность, и в основном люди передвигались именно по шкурам. Но был в хижине также клочок люда и участок, где снега было по щиколотку; когда они подошли к огню и уселись, то на крошечных ножках Тланы, казалось, появились сверкающие алмазами туфельки, как у Золушки.

Эймс наклонился и подбросил еще несколько веточек в огонь, прежде чем сесть рядом с ней.

Дорман обнял Джоан за талию, придвигая ее ближе к себе; в течение долгого времени они молчали, как Эймс и Тлана, глядя в огонь, следя, как веточки вспыхивали ярким пламенем и свечение распространялось по всей хижине.

Затем они начали говорить, сперва Дорман, а затем Джоан и наконец Эймс, в это время Тлана продолжала молча смотреть на танцующее пламя, как будто она могла увидеть в глубинах огня огромного зверя, которого снова описывал Эймс, появляющегося из пещер, глубина которых неведома человеку, окруженного странным светом.

Огонь снова угас, только тлели угольки; больше не осталось вопросов, которые нужно было задать и на которые следовало ответить, и они знали: это мог быть только огромный зверь — или свет — изменивший привычный мир зеленых холмов и долин и обращенных к морю утесов, превратив все это в заледеневшую равнину.

Глава 8

Дорман сидел посреди ледяной хижины на плоском, футовой высоты камне, по форме весьма похожем на скамеечку для ног, с гладкой верхней частью. Человеческие руки не обрабатывали его, но долгое выветривание придало камню полезную форму; это оправдало действия Эймса, который полмили тащил валун по сне 1у и наконец поставил его перед огнем.

Камень он установил, чтобы порадовать Тлану, еще до прихода гостей. Но теперь он стал очень хорошим сиденьем, достаточно низким, чтобы позволить Дорману перевернуть холщовую сумку, не поднимая ее больше чем на восемь или десять дюймов над полом, и высыпать содержимое на самую большую из шкур, покрывавших пол хижины от входа до того места, где Джоан и Тлана сейчас сидели корточках.

Эймс остался стоять, разглядывая невероятные предметы, обнаруженные в сумке. Пятнадцать или двенадцать слайдов, перетянутые резинкой; маленький диапроектор; пять или шесть археологических инструментов, видимо, предназначенных для тонких работ на каменных стенах храма, поскольку они были довольно малы и по форме напоминали сверла; компас, который выглядел, как будто его позаимствовали у бойскаута в Штатах и слегка состарили; увеличительное стекло и четыре довольно крупных и замысловатых с виду научных прибора, которые были достаточно впечатляющими, чтобы возместить в целом незначительную ценность содержимого сумки.

— Надеюсь, там нет ничего такого, что может взорваться и разнести нам головы, — сказал Эймс; хотя он говорил легкомысленно, Дорман не был полностью уверен, что замечание не было искренним и серьезным.

— Я не доверяю археологам, не способным разобраться с тем каменным топором, о котором я говорил.

— Если вам от этого станет лучше, — сказал Дорман, — то я расскажу, как именно этот странный набор всякой всячины оказался у меня в сумке. Мы проводили большую часть времени на пляже, и я не хотел сидеть совсем без дела. Мы сделали около тысячу фотографий, но было несколько слайдов, которые я хотел изучить более внимательно, под увеличительным стеклом. С самого начала проектор лежал в сумке, и я забыл взять его с собой.

— Но зачем технологическое оборудование? Оно выглядит довольно сложным.

— Все дело в том, что я прихватил его с собой. Я хотел его проверить. Специализированное оборудование требует постоянной отладки. Вам не нужно смазывать детали или что–то подобное. Но вы должны быть уверены, что все сложные детали находятся в рабочем состоянии; нужен постоянный контроль и кропотливая регулировка.

— На пляже было бы замечательно, если бы он мог бездельничать. Это было замечательно, конечно — но он такой дурак, — сказала Джоан. — Он всегда должен быть чем–то занят. Мы могли выбежать на линию прибоя и купаться некоторое время, а затем он мог забыть обо мне.

— Большинство мужчин такие же, — сказала Тлана.

— Я сомневаюсь, что Джоан сейчас может на что–то пожаловаться в этом отношении, — сказал Дорман. Эти приборы так долго находились в воде, что я не могу представить, как они смогут работать — или сообщить нам то, что я хотел бы узнать. Но мы проверим…

— Что ты надеешься выяснить? — спросил Эймс.

— Побольше узнать о свете, который кружился над нами в заливе, и как вы говорите, кружился над вами с Тланой, когда зверь вышел из кратера.

— Вы действительно думаете, что эти приборы могут все объяснить? Свет к свету, я полагаю, так вы могли бы сказать.

— Если вы так сильно хотите пользоваться своими метафорами, валяйте, — сказал Дорман. — Но только помните — я этого не говорил. Я не могу ничего обещать.

— Так или иначе, что это за приборы? Что они должны делать? Я и правда хотел бы знать.

— Они измеряют радиацию, — сказал Дорман. — Различными способами. Один из них — счетчик Гейгера, у которого есть запоминающее устройство, вроде как компьютер, подключённый к нему. Он может сказать вам, каков уровень радиации был в любой момент времени, когда счетчик начинал срабатывать, даже если это случалось пять лет назад. Десять минут или пять лет — все равно. Затем прекрасная маленькая миниатюрная камера Вильсона, искровая камера, пузырьковая камера. И устройство фотоэмульсии, которое автоматически проецирует чувствительные пластины и затягивает их обратно, когда они уже достаточно экспонированы.

О, Боже! И вы используете все эти новомодные приспособления в своей работе. Зачем?

Нет ничего более важного, когда вы исследуете древние руины. Изучая процессы радиоактивного распада, можно определить точный возраст многих захороненных скелетов и артефактов. А иногда важно узнать, есть ли какая–нибудь опасная радиация в определённых местах джунглей…

Видимо, удача не совсем покинула нас. Но я полагаю, мне не следует этого говорить. Находка того топо–ра, даже если мы позже его потеряли, была исключительной удачей. Это может снова произойти. Чем больше мы узнаем о природе света, который видели, тем ближе мы к…

— Ты опережаешь события, — сказал Дорман, резко его прерывая. — Я должен сначала выяснить, что может сделать соленая вода — ну, даже со счетчиком Гейгера. Ни один хирург не может произвести вскрытие инструментами, которые проржавели.

— Прошло слишком мало времени для того, чтобы металлические части заржавели, — продолжил он после паузы. — Все будет зависеть о того, сколько воды налилось в сумку. Всего пара капель соленой воды могут испортить чувствительный научный прибор. Иногда просто достаточно дохнуть на него, чтобы помешать его работе.

— Вы сказали, что ваша одежда была такой же сухой, как наша, когда вы прибыли сюда, — сказал Эймс. — Сумка тоже просохла?

Дорман кивнул.

— Мне казалось, я говорил вам, что так и было. Должно быть, просто выскочило из головы. Но она плавала в воде в течение двух или трех минут до того, как свет закружился над нами.

— Я использовала ее в качестве спасательного жилета, — сказала Джоан. — Но она начала тонуть.

— Это не хорошо, — сказал Эймс. — Приборы, должно быть, сильно намокли.

— Мы узнаем через минуту, — сказал Дорман. — Они, кажется, в весьма хорошем состоянии. Не стоит возлагать слишком большие надежды на результаты этого испытания произойти. Что будет — то и будет.

— Значит, вы обнаружили это, — сказал Эймс с усмешкой.

Дорман поднял глаза и взмахнул рукой.

— Вы все окажете мне одолжение, если выйдете наружу, — сказал он. — Следующие пятнадцать минут будут посвящены истории а, когда вы сосредоточены на теоретически невозможном, не стоит думать о том, что кто–то за тобой наблюдает. Это так же важно для вас, как и для меня, и я был бы благодарен за поддержку трех благожелательных наблюдателей. Но я попытаюсь разрешить некоторые чрезвычайно сложные задачи.

Это была заслуга Эймса, а также Джоан и Тланы — они тут же все поняли. Джоан и Тлане пришлось надеть дополнительные шкуры, а Эймс только что вернулся из одной из двадцатиминутных прогулок по снегу вокруг; он осуществлял их через определенные промежутки времени для наблюдения; сейчас он закутался в две шкуры.

Он оставался у двери до тех пор, пока обе женщины не пересекли хижину и не вышли на белую равнину. Затем он повернулся и кивнул Дорману.

— Удачи! — сказал он.

— Спасибо, — ответил Дорман. — Думаю, она мне понадобится.

Двадцать минут спустя Эймс вернулся в хижину, за ним шли Джоан и Тлана.

Дорман уже не сидел на каменной скамеечке для ног, наклонившись над приборами. Он медленно расхаживал взад и вперед у огня, глубоко задумавшись; казалось, он не понимал, что больше не один, пока Джоан не заговорила с ним.

— Харви и Тлана могут терпеть холод гораздо лучше меня, — сказала она. — Это просто одно из открытий, которые я, вероятно, буду делать по двадцать раз в день. Ты сказал: пятнадцать минут. Но я подумала, что мы должны задержаться снаружи немного дольше.

— Она нс давала нам вернуться, — сказал Эймс. Я всегда уступаю привлекательным женщинам. Что ты нашел? Я уже почти боюсь расспрашивать.

— Достаточно, — сказал Дорман.

— Никогда не любил слушать, как кто–то говорит подобное. Это обычно означает плохие новости. — В голосе Эймса звучало беспокойство.

— Они не совсем плохие, — ответил ему Дорман. — В некоторых отношениях это похоже на чудо. Два из приборов работали отлично, а другие просто немного расстроились, когда собирали информацию.

— Если бы наша ситуация была немного менее мрачной, я бы сказал, что праздник состоялся. Мы едва осмеливались надеяться, что они вообще заработают.

— Вот именно, — сказал Дорман. — Это не улучшает нашу ситуацию. Это вообще не улучшает нашу ситуацию: знание, что никогда ни на земле, ни на море не видели такого странного света, как тот, который озарил нас. «Свет, которого никогда не бывало ни на море, ни на суше». Еще в детстве, когда я впервые прочитал эти строки — из Кольриджа, я думаю, а может, из Вордсворта или Шелли, — я провел долгие часы, пытаясь представить, на что такой свет может походить. Теперь я знаю.

— Но это не может быть слишком странно — если бы ты сумел изучить его и проанализировать с научной точки зрения.

Что заставляет тебя думать, что странное и невероятное не может влететь прямиком к тебе в лабораторию на огромной скорости, как пуля. Высокоскоростная пуля. Это вполне может быть частью ключа к разгадке. Но сам ключ нагрелся, и он раскален добела, его нельзя ухватить. А еще он раскололся на три или четыре отдельных фрагмента.

— Вы не слишком–то много нам объяснили, Дэвид, — сказал Эймс, сочувственно и с мягким упреком. — Может быть, нам лучше продвигаться более медленно. Свет, который мы наблюдали, был видим. Я вообще не очень много знаю о свете, помимо того, что может знать обычный, хорошо осведомленный мирянин. Я горный инженер, и поэтому немного об этом узнал по долгу своей службы.

— Если бы вы были физиком–ядерщиком, то были бы сбиты с толку, — сказал Дорман. — Боже, да — вы были бы сбиты с толку. Я попытаюсь сформулировать это попроще. Приборы уловили все возможные виды радиационной энергии и инфра–излучения в видимом спектре, в свете, который кружил над нами. А также некоторые очень своеобразные виды радиационной энергии.

— Некоторые из них были бы нам неизвестны, если бы их не производили искусственно ядерные реакторы. Другие не поддаются анализу, но они продемонстрировали в одном или двух характерных элементах, связь с некими родственными, известными нам формами. Все радиоактивные процессы, которые можно представить в пространстве и на планетах Солнечной системы, должны сочетаться в этом свете. Обнаружилось огромное количество атомных процессов, но не все эти частицы энергии были идентичны космическим лучам, как мы их называем, они даже не соответствуют космическим лучам галактического происхождения, которые оставили следы деления в метеоритах.

— Что ты пытаешься мне сказать? — спросил Эймс.

И Джоан и Тлана придвинулись ближе к Дорману и посмотрели на него почти умоляюще, как будто они тоже разделяли недоумение Эймса и его возрастающее нетерпение.

Мы знаем, как влияет окружающая среда на растительность; как нам известно, вся животная жизнь оказалась бы на грани вымирания, если бы вся растительная жизнь исчезла с лица Земли. Что если зверь пришел из некой области, где радиационная энергия исходит от растительности? Некая область, где связь энергии и материи нарушаются и происходят взрывы высокоскоростных частиц в огромных масштабах. Все формы энергии, видимые и невидимые излучения дают возможность зверю в подобной среде развить свойства, которые пошатнут основы самой материи, если он вырвется из привычного окружения, из подземного мира.

— Подождите минутку, Дэвид, — сказал Эймс. — То, что вы узнали о свете, поразительно, это может стать объяснением — но не слишком ли многое приходится принять на веру? Все, что нам известно об этом звере: он появился из кратера, образовавшегося в результате взрыва динамита, а затем, должно быть, нырнул — или упал — в залив.

— Я не уверен, что ничего подобного не случалось раньше, — сказал Дорман. — Доисторическое чудовище, которое внезапно появляется в джунглях, вызывает невообразимые разрушения. Сразу после извержения вулкана, возможно. В мифологии ацтеков нет упоминания о таком случае, но они есть в легендах тольтеков и майя, в которых это становится едва ли не основным мифом, примерно с седьмого по десятый века. Тольтеки оказали огромное влияние на цивилизацию майя, но майя поклонялись и другим богам, дождя, ветра, плодородия, а также животным и змеям, поэтому легенда о доисторическом чудовище позабылась. Но вы сможете ее найти, если будете знать, в каком направлении искать.

— Что–то, обладавшее несомненным сходством с огромным зверем, мы видели в руинах храма, который исследовали, — сказала Джоан. — Оно было вырезано из кварцевого песчаника, и часть изваяния уже разрушилась. Мы не провели там очень мало времени.

— Хорошо, — сказал Эймс. — Давайте забудем ненадолго о тольтеках. Если вы ищете легенды, то Минотавр не так сильно отличался от зверя, которого мы видели. Он должен был быть большим, чтобы пугать детей больше двух тысяч лет.

— Четыре тысячи скорей всего, — сказал Дорман. — Это был троянский миф, прежде чем его позаимствовали греки.

— Хорошо, признаю свою ошибку.

Он посмотрел на Дормана, все его легкомыслие мигом исчезло.

— Я мог бы отчасти поверить в то, что вы только что сказали — насчет области, где мощные, цепные ядерные реакции продолжаются постоянно; по сравнению с ними расщепление урана выглядит как уголек в костре. Вы всерьез верите в полый мир — в то, что на самом деле может существовать такая область под земной корой?

— Я не верил в это, пока небо не упало на нас, как вы выразились при нашей первой встрече. Я даже не уверен, что теперь делать. Этот монстр мог прийти из… каких–нибудь других измерений пространства–времени, из другой части континуума… называйте это, как хотите. Мы ничего не знаем о каких бы то ни было многомерных мирах, потому что мы никогда не имели ни малейшего основания полагать, что они существуют.

— Было бы намного легче, — сказал Эймс, — поверить, что какое–то гигантское доисторическое животное, последнее в своем роде, случайно упало в пещеру в глубоких джунглях и оставалось в ловушке под землей, пока авария во время ведения горных работ не позволила ему вырваться через расширенный взрывом туннель. Существо, редко попадающееся людям на глаза, никогда не выходило из джунглей.

— Возможно, это не так далеко от истины, — сказал Дорман. — Что–то подобное могло произойти — полмиллиона или два миллиона лет назад. Зверь, предок того, которого мы видели, возможно, попал в ловушку именно таким образом в далеком прошлом, и естественный отбор позволил его потомкам выжить в подземном мире, лишенном растительности, в мире радиационной энергии. Конечно, речь о двух зверях — о самце и самке. Долгие века адаптации, мутационных изменений, могли превратить зверя, которого мы видели, и других, ему подобных, в энергогенерирующих чудовищ.

— Если мы сможем блокировать ядерные взрывы глубоко под землей, почему так трудно поверить, что может существовать некая область, глубоко внизу, где радиоактивные атомы создают триллионы электрон–вольт, не медленно, в результате процессов радиоактивного распада, а быстро и постоянно?

— Оказавшись здесь, не слишком тяжело в это поверить. Но вы намекали на что–то, что вызывает гораздо больше доверия, — сказал Эймс. — Может быть, я ошибаюсь. Но вы, кажется, готовы признать, что такое чудовище не может появиться на поверхности земли, не разрушив, по крайней мере, до некоторой степени, связи между материей и энергией на базовом уровне — я говорю об отношениях пространства и времени. Вы, кажется, готовы поверить, что каким–то необъяснимым образом небольшая часть пространственно–временного континуума была разорвана, и нас вернуло назад в прошлое.

Дорман начал что–то говорить в ответ, но собеседник жестом попросил его замолчать.

— Пожалуйста, Дэвид — выслушайте меня. Вы серьезно утверждаете, что свет, который кружил над нами, мог это сделать, мог перенести нас через последовательность быстро растворяющихся — полагаю, вы могли бы назвать это временными рамками — в последний ледниковый период, или, возможно, еще раньше? Не уничтожив нас? Как мы смогли прожить даже пять минут, подвергшись такому радиационному облучению?

— Я не знаю, — сказал Дорман. — Но отнюдь не исключено, что мы были защищены каким–то образом от самой радиации, что только воды залива, непосредственно окружавшие нас — а в вашем случае земля — испытали временной сдвиг, перенеся нас с собой в прошлое.

— Корабль на море может оставаться спокойным и совершенно неподвижным в центре гигантского шторма. В стержне каждого урагана существует область абсолютного спокойствия. Но если штормовой ветер мог разогнаться и покинуть землю — чего, конечно, он не мог сделать — разве не было бы весьма вероятным, что он утащит корабль за собой?

— Удар молнии может подействовать таким же причудливым образом — взорвать дерево, под которым стоит человек, сорвать всю одежду с его тела и не повредить ни волоска на его голове.

— Но приборы в этой холщовой сумке уловили радиацию. Джоан сказала, что держалась за нее…

— Научные приборы весьма значительно отличаются от человека, — сказал Дорман. — И приборы, и человек иногда могут вести себя странно, но точный прибор вряд ли сумеет извлечь выгоду из своей удачи. Это просто случилось, вот и все. Радиация была уловлена случайно, резко и не так точно, как мне бы хотелось. Ее воздействие было зафиксировано единожды, в то же время доза была смертельной и могла уничтожить нас немедленно.

Затем заговорила Джоан; хотя ее голос дрожал, как и прежде, Дорман был слишком поглощен тем, что обнаружили приборы, и не мог понять, что Джоан нужно успокоить. Но ее слова заставили его осознать, насколько она нуждается в поддержке; на мгновение ему показалось, что все остальное не имеет ни малейшего значения.

— Как мы можем быть уверены, что не подверглись опасному воздействию радиации? — спросила она. — Узнаем ли мы немедленно — или через неделю, или через месяц? А что если через год…

— Мы узнаем, если это действительно произошло, — ответил Дорман, коснувшись ее рукой и притянув поближе к себе. — Нет ни ожогов… ничего. Но я намерен проверить это, разумеется. Приборы все скажут нам.

В следующие полтора часа ледяная хижина стала чем–то вроде медицинской клиники. Дорман никогда раньше не выступал в роли врача, и он чувствовал себя немного неловко, проводя проверки, для которых ему пришлось попросить Эймса, Тлану и Джоан снять всю одежду.

Эймс подбросил побольше веток в огонь, и все они разделись и снова надели свои шкуры; Дорман вскоре пришел к выводу, что больше ничего не может сделать. Оставалось только спокойно спать, не испытывая волнений и метаний, которые были бы неизбежны, если бы люди сомневались в том, сохранились ли какие–то признаки радиоактивности.

По крайней мере, их радиационный фон был в норме, как быстро продемонстрировал счетчик Гейгера. Но последовали и другие проверки, которые следовало провести; в голове Дормана остались сомнения относительно точности его диагноза. Даже радиация, которая не оставила никаких следов, может привести к осложнениям через несколько лет. Но он не думал, что такое случится, и он был достаточно осторожен, чтобы придержать все свои опасения — впрочем, весьма незначительные — при себе.