Тварь из бездны времен

— Она моложе меня, — сказал Дорман. — Мы оба археологи.

— Тебе лучше пойти ее забрать, — сказал Эймс. — Нам не далеко идти. Иглу как раз за этим почти вертикальным склоном, прямо впереди. Но склон не так крут, как кажется с виду.

Он остановился на мгновение, а затем сказал:

— Археологи, да? В доколумбовом месторождении? По–вашему, это была Мексика, прежде чем… — Он прервал себя. — Мы поговорим об этом позже. Мы могли бы сэкономить минуту или две, я думаю. Но я не хочу, чтобы в моей голове начали взрываться молнии. Не сейчас. Вы можете знать что–то, чего я не знаю, но это подождет, пока мы не успокоимся немного. Мы должны отогреться и в первую очередь развести огонь. Ваш здравый рассудок может немного пострадать, а может пострадать и серьезно — если вам придется смотреть только на снега и льды.

Он начал снимать с себя меха.

— Вы можете оставаться на холоде в чем мать родила в течение примерно тридцати минут, не рискуя жизнью, если вы не перестанете двигаться, как бы низко не опустилась температура. Я имею в виду, «низко» в пределах разумного — не в Сибири, наверное. Но я думаю, у нас здесь потеплее. Я под защитой, а вы нет. Вы возьмете обе эти шкуры — одну для себя и другую для… Вы не назвали мне ее имя.

— Джоан Рейнс, — сказал Дорман. Я также не на звал своего. Дэвид Дорман.

— А вы родом из…

— Тоже с запада, — сказал Дорман. Северная Дакота Когда я был ребенком, то купался нагишом в холодных горных потоках. Так что я просто собирался сказать вам, что возьму одну шкуру для Джоан.

— Не дури, — сказал Эймс. — Твоя кожа синеет.

Он приспустил свою верхнюю меховую одежду ниже колен и снял ее. Затем Эймс наклонился, поднял мех и бросил Дорману, который поймал шкуру на лету. Она была еще тяжелее, чем он поначалу думал.

Глава 6

Нижнее одеяние Эймса было такого же цвета как и то, которое он снял — коричневая шкура с проседью; но с виду она казалась немного более гладкой, как будто животное, с которого сняли мех, принадлежало к семейству бобровых или каких–то других земноводных грызунов, которые стали гладкими от постоянного пребывания в воде.

Кобура для пистолета, сделанная из черной кожи, свободно болталась на бедре, но ремешок, к которому она была прикреплена, был затянут достаточно туго и немного сужал одежду на талии; костюм из–за этого слегка напоминал тунику.

Эймс быстро отстегнул кобуру и бросил ее на землю, по–видимому, не задумываясь о том, что удар может привести к выстрелу и три «золотых» пули, которые все еще оставались в пистолете, могут пропасть впустую. Дорман был совершенно уверен, что от удара большой пистолет не мог разрядиться или взорваться. Но он слегка вздрогнул, когда кобура скользнула по ледяной поверхности точно так же, как недавно выброшенный камень, и остановилась рядом с тем местом, где он стоял.

Это был знак доверия Эймса, подумал Дэвид; ведь человек настолько торопился снять с себя верхнюю одежду и даже не остановился, чтобы шагнуть вперед и подобрать оружие. Это могло означать только одно: Эймс был человеком сострадательным, способным представить, что Джоан ждет за валуном и что тепло ей необходимо даже больше, чем мужчине, который хотя и был легко одет, но много двигался.

Дорман считал свои потребности менее важными и поэтому хотел уже настоять на том, чтобы Эймс оставил себе нижнее одеяние вопреки уже высказанным разумным соображениям. Но прежде чем Дэвид успел возразить, вторая шкура уже лежала у ног Эймса, а он стоял совершенно голый на ледяной равнине.

Дорман уставился на него, шокированный, недоумевающий. На груди и плечах Эймса были огромные, воспаленные волдыри и ссадины, которые начали заживать, но все еще имели уродливый вид.

— Меня сильно потрепало и побило, когда рухнула десятитонная землеройная машина, не на меня, конечно, но достаточно близко, чтобы отшвырнуть меня на большое расстояние, — сказал Эймс, как будто чувствуя, что должен извиниться перед Дорманом за такое неожиданное потрясение. — Вдобавок я получил несколько ожогов. Пламя…

Он резко остановился, его взгляд переходил от шкуры, которую он только что снял, к чему–то, находившемуся довольно далеко, в стороне от того места, где стоял Дорман. Плечи Эймса напряглись; казалось, мышцы почти начали пульсировать; мужчина встревожился; Дорман, заметив его беспокойство, в тревоге обернулся и посмотрел в ту же сторону.

Длинное, вертикальное каменное строение больше не было неподвижным. Оно начало не только двигаться, но и изменять форму, чего неодушевлённый предмет просто не имел права делать. Когда объект сгорбился и медленно поднялся, его зазубренная вершина перестала напоминать ряд игл дикобраза, выступающих из–под снега и льда. Верхушка распахнулась как веер, на ней выступили ребра и шипы, между которыми растягивались полупрозрачные полосы, которые светились на солнце морозным блеском.

Снег в основании каменного строения быстро двигался, кружился и поднимался в порывах ветра, обнажая залитые светом щели, придававшие объекту странный вид, отмеченный Дорманом с первого взгляда.

Что–то темное и уродливое поднималось теперь из окружающей белизны, как будто оголенная каменная плита отталкивала снег в сторону, подбрасывая его высоко в воздух. Подъем был таким быстрым, что предмет в два раза увеличился в размере, прежде чем Дорман угадал, что это такое. Его сердце замерло.

Длинноголовый, качающийся зверь, который двигался по замерзшей равнине, казалось, перенес его назад во времени, назад в момент кошмарной нереальности, когда именно этот монстр заставил его почувствовать, что только видения безумцев реальны, заставил его поверить, что существо пытается избавиться от дикой ярости, пожрав всю Вселенную, уничтожив все звезды одну за другой.

Огромный зверь, казалось, не подозревал, что он не одинок на равнине. Он продолжал раскачиваться из стороны в сторону, его голова была опущена, как будто он только что пробудился от спячки и искал, чем удовлетворить свой голод среди снега и льда — укрытия маленьких животных, возможно, с их пушистыми обитателями, лежащими возле входа, или какие–нибудь быстроногие ящерицы, защищённые от холода.

Монстр двигался, изгибаясь всем телом, его передние конечности почти касались снега. Но даже в таком положении он возвышался над равниной; вдруг он вытянулся в полный рост и медленно повернулся.

Дорман знал, когда чудовище увидело его, он угадал тот момент, когда существо впервые заподозрило, что два маленьких человечка глядят на него, слишком ничтожные, чтобы представлять физическую угрозу и все же отчего–то опасные. Дорман мог сказать, что знал хотя он не смог бы объяснить, как именно узнал это.

Теперь огромный зверь вышел из оцепенения — он приближался прямо к ним прыжками, словно кенгуру. Он продвигался так быстро, что на мгновенье показался искаженным изображением в зеркале, его короткие передние конечности выглядели еще короче, чем на самом деле, а задние удлинялись, расстилались, растекались, а затем снова обретали форму. Солнечный свет блестел на его рыжей, покрытой мехом голове и ниспадал на веерообразную поросль на спине, а длинный, конический хвост был окутан светящимся текучим ореолом. Монстр был бы точной копией чудовища в заливе — вот только он оказался гораздо крупнее.

Дорман услышал, как Эймс неистово выкрикивает предупреждение, и быстро отпрыгнул в сторону. Пистолет лежал почти у самых его ног, и он наклонился и схватил его, вытащив из кобуры одним рывком, опасаясь, что Эймс не сможет добраться до оружия вовремя.

Дэвид застыл неподвижно, сняв пистолет с предохранителя и положив палец на спусковой курок, наблюдая, как чудовищная тень вытягивается на замершей земле прямо перед ним.

Неужели он начал поднимать пистолет слишком поздно? Он на миг опустил взгляд, чувствуя, что если его вот–вот растопчут, то лучше этого не знать, а если он все еще может себя спасти, то сделает все возможное, сколько бы времени ему ни было отпущено.

Человек мог поднять пистолет, нацелиться и выстрелить так быстро. Если попытаться сделать это слишком быстро — значит, придется что–то пропустить, скорее всего — прицеливание.

Он был совершенно уверен, что прицелится хорошо, но тут увидел, что зверь все еще находился в сорока или пятидесяти футах от него, а его туловище представляло мишень в несколько квадратных ярдов.

Он медленно и осторожно прицелился и выстрелил.

Большой пистолет полыхнул огнем. Дэвид стрелял из оружия гораздо чаще, чем большинство ученых, но никогда не имел дела с пистолетами, которые давали такую отдачу или так жестоко рвали связки на руке.

Дормана едва не отбросило на землю и он, шатаясь, отступил назад, когда тонкая ленточка дыма закрутилась у его руки и рассеялась под внезапным порывом ветра, казалось, прорвавшегося из ниоткуда, чтобы опалить его холодом.

Огромный зверь не покачнулся и не упал. Но ничто не могло так быстро остановить его бег — разве только в воздухе не появился бы огромный ледяной экран.

Затем монстр медленно повернулся и пошел, погружаясь в снег, по замерзшей равнине, пока не скрылся за высоким холмом, тем самым, по склону которого тащился Эймс, когда Дорман впервые его увидел.

Когда Эймс заговорил, его полное спокойствие было таким же удивительным, как и внезапный, абсолютно неожиданный испуг зверя от одного выстрела, который вряд ли ударил в жизненно важное место на таком огромном, толстокожем и неуязвимом на вид теле.

— Похож на того, которого мы видели, только меньше, — сказал Эймс. — Но я говорил, что не собираюсь обсуждать это, пока мы не сможем более–менее строго контролировать свой разум. Возьми обе эти шкуры и одень — немедленно. Затем забери… Джоан. Теперь нам нужно двигаться гораздо скорее.

Он протянул руку и взял пистолет из дрожащих пальцев Дормана.

— Ты хорошо поступил, мой друг, — сказал Эймс. — Ты спас свою жизнь — и мою. Я сомневаюсь, что смог бы действовать с подобным хладнокровием. Можешь считать это комплиментом, потому что я точно не тугодум, когда возникают ситуации, требующие немедленного решения.

— Теперь осталось только две золотые пули, — с сожалением добавил он. — Но я не жалею о потере этой.

Дорман уставился на него, его губы вытянулись в тонкую линию.

— Я хотел бы вернуть комплимент, если не возражаешь, — сказал он. — Никогда не думал, что кто–то может сохранять такое спокойствие в подобных обстоятельствах. Я чувствую, как будто макушку моего черепа снесло.

— Все судят о спокойствии мужчины по том, насколько он владеет своим голосом, — сказал Эймс, слегка вздрогнув, как будто что–то острое ударило его по больному месту, такому, как одна из ран на его груди. — Многие людей говорили обо мне такое. Но позволь мне кое–что тебе сказать. У меня нет никакого уважения к людям, неспособным испытывать сильные эмоции, даже когда им угрожает смертельная опасность. В моем случае, это просто обманчивая видимость.

— Он был похож на зверя, которого мы видели, — сказал Дорман. — Но мы не просто его видели. Он атаковал…

— Сделай одолжение, не сейчас, — сказал Эймс. — Я имел в виду именно то, что ты слышал. Говорить об этом сейчас будет ошибкой.

Два меховых одеяния лежали в четырех футах друг от друга на снегу, и Дорман взял то, которое Эймс ему бросил в первую очередь. Он уронил шкуру перед тем, как схватил пистолет, но теперь он снова взял одеяние в Руку» прежде чем поднять другую шкуру. Он бросил легкую одежду на плечи, оставив ее болтаться словно плащ, и как раз поворачивался, когда Эймс сказал:

Ты будешь чувствовать себя намного лучше, когда окажешься у теплого очага и познакомишься с Тланой. Она полная противоположность спокойной женщины, но никто никогда не заставит ее признать это.

— Двум женщинам, у которых есть много общего, как правило, удается сохранять спокойствие гораздо лучше, чем одной, сказал Дорман. — Они получают поддержку друг от друга. В самом деле, в чрезвычайной ситуации женщины справляются лучше, чем мужчины. Вот почему они могут оставаться такими хладнокровными в военных госпиталях или в машинах скорой помощи, едущих между воронками от бомб.

Он похлопал по шкурам, лежавшим на его плечах.

— Ты получишь их обратно, прежде чем мы начнем этот подъем, неважно, как близко расположена ваша хижина из ледяных блоков. Но в одном ты прав. Мне они понадобятся минут на двадцать.

— Можешь быть чертовски уверен, что я прав, — сказал Эймс. — И я не приму их обратно, независимо от того, как часто ты купался в холодных горных ручьях, когда был ребенком. Когда мне исполнилось двенадцать, я часто уходил в море в январе, гораздо дальше к северу от Аризоны, я плавал в течение получаса и потом обсыхал на солнце, играя в баскетбол на пляже. А я не был особо крепким юношей. — Он кивнул. — Вот что я пытаюсь сказать — все дело в том, что говоришь себе. Ты говоришь себе, что не можешь замерзнуть — и не замерзаешь. Тело человека может выдержать куда более низкие температуры, чем думает большинство.

— Что ж…

— Я просто позанимаюсь физическими упражнениями, пока вы не вернетесь. Это не должно занять больше семи или восьми минут.

Дорман повернулся и зашагал в ту сторону, откуда пришел. Пять минут спустя он возвращался с Джоан по снегу.

Глава 7

Это была самая миниатюрная женщина, которую Дорману когда–либо приходилось видеть. Или так он думал в тот момент, стоя внутри ледяной хижины. Потом Дэвид вспомнил, что видел более десятка лилипутов в своей жизни; конечно, она не была такой же крошечной, как они.

Тем не менее она была ростом в четыре фута, и все что окружало ее, казалось хрупким и очень изящным — от изысканной формы ног, обутых в кожаные сандалии, до ее прекрасного, похожего на камею лица.

Она сидела в глубине хижины, которую он не мог назвать иглу — девушка ни в коей мере не походила на эскимоску, несмотря на теплый цвет ее загорелой кожи — и угасающие угольки костра, громоздившиеся в кругу маленьких камней, бросали мерцающие отблески на ее голые плечи и темные, распущенные волосы.

Дорман повернулся и уставился на Джоан, чтобы узнать, разделяет ли она его удивление. Он был почти уверен, что да, потому что Джоан молча смотрела и, казалось, почти не слушала, что говорил Эймс.

Эймс вошел последним и перегородил вход стоявшей рядом огромной рамой, как будто он знал: совершенно не нужно, чтобы солнечный свет струился в хижину и озарял крошечную голову девушки, подчеркивая ее

красоту, которую свет от костра так очаровательно раскрывал.

Мне снова приходится извиняться перед тобой за свое неловкое, резкое поведение, Тлана, — говорил Эймс. Ты пережила столько потрясений за последние несколько дней, большей частью они были неприятными, поэтому я должен был подготовить тебя к этому — кроме того, сегодняшнее потрясение может вызвать радость. Мы больше не одни.

Эймс прервался на мгновение, чтобы затоптать искры, которые надуло туда, где он стоял, легким ветерком с другой стороны; ветер проникал в помещение, хотя окон в хижине не имелось. Затем Эймс быстро продолжил:

— Это Джоан, а это Дэвид. Они пересекли границу совсем недавно, чуть позже меня, но не подрывали землю твоего отца. Все, что они подорвали, находилось в глубоких джунглях — хотя боюсь, что когда–то это тоже была собственность твоих предков. Они высадились с катера в нескольких милях к северу от твоей земли, провели какое–то время в джунглях, а затем снова вернулись на берег.

— Но зачем? — спросила крошечная женщина, быстро поднявшись на ноги и осмотрев сначала Дормана, а затем Джоан недоверчивым, настороженным взглядом.

— Они археологи доколумбовых месторождений, — сказал Эймс. — Я не уверен, что археологи тебе нравятся больше горных инженеров. Но если ты смогла побороть это довольно неразумное предубеждение в моем случае…

Он прервался во второй раз; глубокое убеждение отразилось в его глазах.

— Я уверен, тебе не трудно окажется думать о Дэвиде и Джоан как о друзьях, на которых мы можем положиться, друзьях, наделенных довольно необычной способностью сохранять твердость, когда все принципы мироздания постепенно исчезают. Я точно определяю таких надежных людей. Может потребоваться какое–то время на то, чтобы привыкнуть друг к другу, а может, единство будет достигнуто мгновенно. Со мной это случилось очень быстро. Это один из немногих талантов, которыми меня наделила природа, чтобы возместить некоторые значительные недостатки.

Теперь Тлана стояла рядом с Эймсом; она преодолела расстояния от огня до дверного проема, сделав семь или восемь стремительных шагов. Почти все недоверие исчезло из ее глаз, но она не отводила взгляда от лица Дормана, стоя перед ним в свете костра.

— Где… как вы познакомились? — спросила она.

— Я увидел его издалека, — ответил Дорман, продолжая крепко сжимать руку Джоан; точно так же Эймс продолжал сжимать крошечную руку женщины, чувствуя: в этой встрече было что–то такое, что могло показаться противостоянием; но вскоре все сомнения разрешились.

Нет — он выбрал неудачное слово. Это больше напоминало диалог, единение взглядов, как только что сказал Эймс — только теперь четыре головы вместо трех стремились добиться полного доверия, преодолеть все преграды на пути к пониманию.

— Издалека? — спросила Тлана. — Харви тебя увидел? Если да — вы были в опасности. Мы живем в страхе — в таком сильном страхе, что любому, кто появится вдалеке, будет угрожать опасность. У Харви осталось три пули.

Уже две, — сказал Эймс, крепче сжав ее руку.

Две? Так ты пытался застрелить его! А если бы ты не промахнулся…

Нет, Тлана, — сказал Эймс, качая головой. — Он увидел меня прежде, чем я его. Мне угрожала бы опасность, конечно, если бы он был вооружен. Он думал, что я дикарь из каменного века…

— Мы немедленно с эти разобрались, — быстро сказал Дорман. Он продолжал говорить мне, как он рад видеть меня такого же человека из мест, которые все еще можно было обнаружить на картах, прежде чем карты стали бессмысленными и мы… — Он не знал как продолжить. Потом он сказал: — Я обрадовался ему не меньше, чем он мне.

— Я убедил его ни о чем не беспокоиться, а только согреться, и добраться сюда как можно быстрее, — сказал Тлане Эймс. — Я хотел, чтобы он с тобой познакомился, и… ну, есть некоторые вещи, о которых не следовало бы говорить, когда нет тепла, нет безопасности, нет ничего, что может уберечь тебя от ощущения, будто ты стоишь на высоком обрыве, глядя вниз в абсолютную темноту. Или, возможно, на что–то похуже темноты — на зубастую голову, которая может рвать тебя на куски, утягивая на дно.

Затем впервые заговорила Джоан:

— Женщине тяжело так разделять свои мысли, — заметила она. — Если бы я упала прямо в бездну, то захотела бы поговорить о своих шансах на выживание в том случае, если я ударюсь обо что–то, способное смягчить падение. То есть если бы я была не одна, я имею в виду… если бы кто–то падал вместе со мной.

На мгновенье она посмотрела прямо на Тлану.

— Я вполне уверена, что вы тоже так думаете. Не говорить об этом, не выставлять это напоказ, даже если нет тепла, нет безопасности, и ты можешь умереть, прежде чем сможешь разобраться во всем — это кажется мне глупым. Поэтому я рассказала ему больше, чем Дэвид, несмотря на то, что он не хотел меня слушать.

— Я не пытался вас остановить, — сказал Эймс. Но думаю, что это было глупо в сложившихся обстоятельствах. Видите ли, когда происходит что–то невероятное, что заставляет вас думать, будто вы живете в другой Вселенной, отличной от той, которую вы принимали как само собой разумеющуюся, тогда вам нужно попытаться рассуждать обо всем разумно. А вы не можете этого сделать, если ваши эмоции ведут вас в слишком непредсказуемом направлении с самого начала. Вы не сможете вернуться к тому, с чего начали к готовности поверить, что есть нормальное, здравое, полностью обоснованное объяснение всему, и проблема только в том, чтобы найти его.

— Я говорила ему, — продолжила Джоан, как будто не слышала Эймса, — что на нас напало в заливе огромное морское животное. Мы были в маленькой рыбацкой лодке и пытались загарпунить чудовище. Но оно пришло в бешенство и опрокинуло лодку, а нас выбросило в море. Тогда мы…

Джоан резко прервалась и Дорман сразу понял, почему. В глазах Тланы сверкнул испуг, и она начала так сильно дрожать, что Эймс был вынужден прижать ее ближе к себе и положить руку ей на плечо, чтобы успокоить.

На мгновенье он сердито посмотрел на Джоан, а затем, казалось, понял, что она говорила импульсивно и с неким основанием. А как могло быть иначе, спросил себя Дорман, если больше нет смысла оставлять переживания, которыми следовало бы в какой–то мере поделиться, непознанными и не обговоренными? Конечно, очень эмоциональные искажения, о которых предупреждал Эймс, скорее возросли бы, а не уменьшились, если и дальше игнорировать случившееся.

Эймс быстро дал понять, что у него нет никакого желания щадить крошечную женщину, тяжелое испытание, по его мнению, вероятно, она могла вынести, но испытание могло оказаться куда сильнее, чем он рассчитывал.

Мы должны поговорить об этом сейчас, Тлана, — сказал он. Мы должны рассказать им, что именно произошло с нами. У летчиков–испытателей есть хорошая фраза на такой случай, «сделать первый шаг». Стоит нам только сделать первый шаг, как все может стать гораздо яснее. — Он указал в сторону огня. — Нам лучше сесть, прежде чем мы начнем. Я посмотрю, что можно сделать с огнем. Я сказал Дэвиду, что мы разожжём огонь, как только доберемся сюда, но вижу, в этом нет необходимости. Я просто подброшу еще несколько веточек, и у нас будет прекрасное, теплое пламя.

Он кивнул Дорману, его губы скривились в улыбке, которая казалась немного притворной.

— Вы даже не представляете, как тяжело собрать дрова, не слишком влажные, чтобы они не только тлели. Или большую кучу сырых веток. Большие бревна тоже не годятся — нет топора, которым их можно рубить.

— А что с вентиляцией? — Дорман услышал в своем голосе озабоченность, более заметную, чем ему хотелось бы. — Огонь внутри помещения постоянно горит — это, должно быть, очень опасно…

— Вот именно. Мы не даем ему долго гореть, — сказал Эймс. — Есть кое–какая вентиляция — восходящий поток, я полагаю, можно так его назвать–из щелей между блоками льда. Я построил иглу с этой мыслью в голове. И дверь, как вы заметили, не закрывается. Это просто отверстие во льду.

— Но как вам удалось построить иглу без инструментов для резки льда?

— У нас был большой каменный топор, сказал Эймс. — Но мы его потеряли.

Он посмотрел на Тлану, как будто полагал, что разговор может снять напряжение, которое все еще заставляло ее дрожать.

— Скажи ему, что ты почувствовала, когда мы наткнулись на него, Тлана, — сказал он — Ты была напугана больше, чем сейчас, но тебе не понадобилось много времени, чтобы оправиться от шока. Ты знала, что это значит, и я тоже. Но мы договорились думать только о том, как нам посчастливилось заполучить этот инструмент.

— Да, я знала, что это значит, — сказала Тлана, таким слабым и дрожащим голосом, что Дорману пришлось напрячься, чтобы разобрать слова. — Это значит, что мы здесь были не одни. Но это не так… — Она посмотрела прямо на Дормана. — Встретить кого–то, похожего на нас — кого–то, кого мы знаем и можем доверять. Только какой–нибудь человек из примитивного племени мог оставить такое оружие на снегу. Там были следы, ведущие от него, но это были не только следы человека. Следы напоминали следы великана, только больше — гораздо больше. Вовсе не человеческие…