Рокфеллеры

Целью этого маркетингового хода было не только завоевание рынка, но и снабжение населения качественным продуктом. Спекулянты нередко подмешивали к керосину «Стандард ойл» дешёвую продукцию местных заводов. В 1870-е от несчастных случаев из-за плохого керосина погибало от пяти до шести тысяч человек в год. Однажды в кабинет Рокфеллера в Кливленде прорвалась разгневанная женщина и спросила, что он намерен делать со своим паршивым керосином, который воняет и от которого лампы чадят. Джон Д. взял у неё бутыль и собственноручно отнёс в лабораторию для анализа. Чем закончилось это дело, к сожалению, неизвестно; но позже, когда офис компании переехал на Бродвей, дом 26, Рокфеллер пристально следил за деятельностью комиссии по производству, которая проверяла качество керосина, оставляя лампы гореть по шесть часов подряд. Жалобы он списал на плохие фитили и начал производить их сам на «Акме» (правда, проблемы это не решило).

Быть в курсе научно-технических открытий тоже было необходимо, чтобы не получать неприятных сюрпризов. Например, ещё осенью 1878 года 31-летний изобретатель Томас Алва Эдисон в Нью-Джерси похвастался перед журналистами, что придумал лампочку для освещения электричеством; в течение года он действительно создал лампу накаливания, которая горела 100 часов подряд. Несколько крупных банков, в том числе «Дрексель, Морган и К0», купили акции новой «Эдисон электрик лайт компани». 4 сентября 1882 года Эдисон лично повернул рубильник, запустив первую в мире центральную электростанцию на Пёрл-стрит в Нью-Йорке, и контору финансиста Дж. П. Моргана на Уолл-стрит, дом 23, осветили электролампочки. В машинном зале станции было установлено шесть генераторов Эдисона мощностью около 90 киловатт, общая мощность электростанции превышала 500 киловатт. Это была прямая угроза для производителей керосина! К счастью для «Стандард ойл», электричеству не сразу удалось вытеснить керосиновые лампы. Гораздо большую опасность представлял собой природный газ, который раньше считался отходом производства, а теперь вдруг начал использоваться для уличного и домашнего освещения. (Марк Твен, совершивший в 1867 году путешествие по Европе, удивлялся, что в парижском отеле нет газового освещения — только свечи). Газ доставляли в Питсбург по трубопроводам, и Рокфеллер быстро отдал команду Дэниелу О’Дэю; тот «взял под козырёк», пообещав, что сможет без инцидентов переправлять взрывоопасный газ на длинные дистанции. Через два года газом из Западной Пенсильвании уже снабжали города в штатах Огайо и Нью-Йорк. Уильям Рокфеллер и Генри Роджерс создадут в 1884 году Консолидированную газовую компанию, обеспечивавшую газом Бруклин, а Роджерс объединится ещё и с Эдвардом Эддиксом, чтобы контролировать «Бостонский газ».

Там, куда технический прогресс ещё не проник, нужно было получать прибыль за счёт широты охвата. В конце 1882 года Уильям Рокфеллер, занимавшийся вопросами экспорта за рубеж, отправил Уильяма Герберта Либби на Дальний Восток. Основное внимание сосредоточили на Японии, Китае и Индии. Брошюру, расхваливающую надёжность керосиновых ламп, перевели на китайский; лампы и фитили покупателям керосина продавали за бесценок, а то и вовсе выдавали бесплатно. Голубые канистры «Стандард ойл» поплыли в джонках по великим китайским рекам, а в самые глухие уголки их доставляли на верблюдах или даже с помощью скороходов; пришлось разработать соответствующую упаковку. Либби прозвали рокфеллеровским «министром иностранных дел». В 1884 году он добрался до Баку и предложил Нобелям ассоциацию с объединением капитала, одновременно начав тайные переговоры с Ротшильдами (Альфонс де Ротшильд импортировал нефть из США и владел нефтеперерабатывающим заводом на Адриатике). Переговоры закончились провалом, пробиться на российский рынок не получилось. Поговаривали даже, что агенты «Стандард ойл» вновь прибегли к тактике, против которой боролись дома: пытались подкупить инженеров из Товарищества братьев Нобель, чтобы те разбавляли свой керосин водой тогда бы он проигрывал в качестве американскому.

Все эти планы и действия держались в строжайшей тайне, плотным коконом окутывавшей «Стандард ойл» и её руководство. В 1882 году газета «Нью-Йорк сан» отправила в Кливленд своего корреспондента, чтобы он написал статью о Рокфеллере, но тот так и не смог ни взять у него интервью, ни сделать его фото, ни даже разузнать что-либо у сотрудников, молчавших как рыбы.

Зато Фрэнк был полной противоположностью старших братьев, вынужденно проявлявших к нему снисходительность. В 1882 году он занял у Джона и Уильяма в общей сложности 80 тысяч долларов и пустился в спекуляции нефтью в Чикаго, потеряв на них целых 100 тысяч. Он жил не по средствам: купил себе красивый загородный дом в Уиклифе, штат Огайо, в семи милях от Форест-Хилла, с участком в 160 акров, на котором стояли амбары, загоны для скота, беговая дорожка. Он дрессировал скаковых лошадей, выращивал шетландских пони и породистый скот, держал охотничий загон с оленем, медведем, лисами и белками. В праздники надевал старый мундир и обходил свои владения с товарищами-ветеранами, чтобы лишний раз напомнить Джону и Уильяму: они-то не сражались, не проливали свою кровь за родину!

Да, конечно. Но во время Гражданской войны Джон Д. делал пожертвования армии, а ещё — чернокожим проповедникам, церквям и сиротским домам для негров, обществу глухонемых... В июне 1882 года в Кливленд приехали учительницы София Паккард и Гарриет Гиле, с которыми Джон и Сетти Рокфеллер познакомились во время своего медового месяца. Это были настоящие подвижницы, нашедшие дело всей своей жизни: обеспечить доступ к образованию чернокожим женщинам. Годом раньше они открыли баптистскую женскую семинарию в Атланте; первый набор состоял из одиннадцати учениц, по большей части рождённых в рабстве, неграмотных, но уже имевших детей. За год их число возросло до 150. На собрании в баптистской церкви на Вильсон-авеню молодые женщины рассказывали, как дают по 11 — 12 уроков в день в здании с протекающей крышей, с лужами на земляном полу, в классах, служивших ранее угольными складами, где до сих пор в воздухе висит чёрная пыль, а ученицам приходится стоять на коленях и писать на деревянных скамьях. Освещение плохое, в дождливые дни невозможно читать. Счёту учат на палочках. Из прочих школьных принадлежностей — только Библия, блокнот и карандаш. После собрания по рядам пустили коробочку для пожертвований; Рокфеллер высыпал в неё всё содержимое своих карманов, а потом подошёл к учительницам и задал типичный для него вопрос: «Вы ведь не бросите это дело? Если нет, то я сделаю для вас больше». Он сразу же передал 250 долларов в фонд строительства нового школьного здания, а на следующий день отвёз Софию и Гарриет в Форест-Хилл и обращался с ними как с почётными гостями.

Самоотверженность, импонировавшая Рокфеллерам в других людях, более не входила в число добродетелей их друга Генри Флаглера. Зимой 1882/83 года расшалившаяся печень отправила его на больничную койку. Лёжа он стал просматривать объявления в газетах о продаже земли во Флориде, вознамерившись напоследок пожить в своё удовольствие. В скором времени 53-летний Флаглер женился на 35-летней бывшей актрисе Иде Алисе Шурдс, которая была сиделкой при больной Мэри Флаглер. Эта маленькая рыжеволосая женщина с ярко-голубыми глазами и взрывным темпераментом явно намеревалась прибрать к рукам деньги мужа (она сразу начала обзаводиться дорогим гардеробом) и попытаться с его помощью проникнуть в нью-йоркское высшее общество. Сетти это не понравилось, и она прекратила отношения с Флаглерами; но Джон, хотя тоже не одобрял поступка Генри, всё-таки съездил с ним во Флориду, чтобы оценить экономический потенциал региона, а потом навестил молодожёнов в Сент-Огастине, где они проводили медовый месяц. Город очаровал Флаглера, хотя там негде было остановиться, да и транспортной системы почти не существовало. Эксцентричный бостонский миллионер Франклин Смит только что построил там по собственному проекту «Виллу Зорайда», частично скопированную с дворца Альгамбра в испанской Гранаде (Зорайдой звалась одна из принцесс в книге «Альгамбра» Вашингтона Ирвинга). Флаглер захотел её купить, но Смит не продал. Тем не менее Флаглер твёрдо решил переселиться во Флориду и начать жизнь с чистого листа, вновь занявшись созданием того, чего раньше не было, — в данном случае гостиничного комплекса.

«Скажите мне, как помешать богатству порождать роскошь? Скажите мне, как помешать роскоши порождать изнеженность, опьянение, экстравагантность, порок и безумие?» — спросил в 1819 году второй президент США Джон Адамс своего преемника Томаса Джефферсона. Рокфеллеры тоже много думали над этой загадкой и решили, что выход — в служении Церкви и в борьбе за трезвость. В 1883 году Джон заседал в консультативном комитете при Христианском женском союзе за трезвость, который добивался принятия поправки к конституции Огайо, запрещающей изготовление и продажу спиртного (разумеется, она не была принята). А ещё жертвовал крупные суммы движению за возрождение веры и призывал Генри Флаглера следовать его примеру.

Кстати, некоторые друзья спрашивали Сетти, почему её дети не приняли крещение (баптисты обычно проходят этот обряд уже взрослыми), и этот вопрос теперь не давал ей покоя. Она стала усиленно молиться вместе с детьми, и в последнее воскресенье перед окончательным переездом в Нью-Йорк, 28 октября 1883 года, двенадцатилетняя Альта, одиннадцатилетняя Эдит и девятилетний Джон вместе были крещены. «Это было прекрасное и внушительное зрелище, после утренней службы: вокруг купели стояли растения и цветы, а над ней подвешен голубь», — записала Сетти в дневнике. Прибыв на Манхэттен, Рокфеллеры сразу же вступили в баптистскую общину при церкви на Пятой авеню, хотя многие члены их круга, разбогатев, переходили в более престижную Епископальную церковь. В первый День благодарения в Нью-Йорке Джон Д. отвёл свою семью на Нижний Манхэттен, в трущобный квартал «Файв-Пойнтс» («Пять углов»). Ему понравился приют для бездомных, однако он не одобрил бесплатной раздачи еды для бродяг: «У меня такое впечатление, что они это делают только раз в год. Я бы предоставил им работу, чтобы они сами заработали себе на еду».

Сами они поселились в четырёхэтажном доме 4 из коричневого кирпича на Западной 54-й улице — просторном, удобном, но внешне отнюдь не роскошном. В то время как по булыжникам оживлённой Пятой авеню, где стояли новенькие дворцы Уильяма и Корнелиуса Вандербильта II, скрежетали железными колёсами экипажи, Западная 54-я улица была тихим, тенистым уголком, а больницу Святого Луки (прямо напротив дома Рокфеллеров) окружали лужайки и сады. Однако дом, который купил добродетельный Джон Д., прежде принадлежал 32-летней красавице Арабелле Воршам, любовнице железнодорожного магната Коллиса Хантингтона, на 30 лет её старше. Арабелла купила этот дом в 1877 году и жила в нём вместе с сыном Арчером, а в 1883-м Хантингтон овдовел и женился на ней. За скромным кирпичным фасадом скрывалось любовное гнёздышко, обставленное со вкусом, хотя и несколько вычурно: на первом этаже была мавританская гостиная, наверху — турецкие бани; спальня хозяев оформлена в англо-японском стиле: чёрное резное дерево, огромная кровать в виде саней под балдахином, великолепный канделябр из позолоченного серебра, а за ширмой из затемнённого стекла — интимный турецкий уголок. На стенах — картины Коро, Месонье, Добиньи и других французских художников, бывших тогда в моде у американских парвеню. Зато в здании имелись все современные удобства, даже лифт (в то время лифты можно было встретить разве что в больших универмагах или общественных зданиях). Бережливый Рокфеллер всю меблировку сохранил, избавившись только от истёртых ковров, которые отдал нуждающимся через местную церковь.

Нью-Йорк — город контрастов. С одной стороны, по закону, регламентирующему жилищное строительство, в каждой спальне должны были иметься форточка и пожарный выход, в каждом доме — ватерклозеты. С другой стороны, улицы были усыпаны конскими «яблоками», тротуары зимой обледеневали, а в районах трущоб неделями валялись неубранными туши мёртвых свиней и павших лошадей, что способствовало распространению эпидемий. Богатые кварталы Манхэттена соседствовали с Чайна-тауном и Гарлемом, в то время населённым евреями, итальянцами, мексиканцами и чернокожими; убогие домишки ютились рядом с новенькими небоскрёбами. Зато в 1883 году был построен Бруклинский мост. Модные архитекторы осуществляли свои фантазии, воплощали в жизнь причуды богачей, селившихся преимущественно на Пятой авеню.

Когда из Кливленда в одном пульмановском вагоне прибыли сразу 28 членов руководства «Стандард ойл», их сначала отвезли в отель «Сент-Джеймс», где они собрались на завтрак под председательством Уильяма Рокфеллера, а затем на обед под председательством Джона Д. Последний, встретив коллег на вокзале, помогал им подыскивать жильё, и вскоре весь квартал поблизости от дома Рокфеллеров оказался заселён людьми из «Стандард ойл». Уильям Рокфеллер жил в доме 89 на Пятой авеню, Генри Флаглер — на юго-восточном углу 54-й улицы, по другую сторону от Пятой авеню. Уильям не придерживался такого же аскетизма в быту, как его старший брат, но и не терял головы. Не желая залезать в долги ради постройки дома, он продал часть своих акций «Стандард ойл» за 50 тысяч долларов. Кому? Разумеется, Джону.

Своих сыновей и дочерей (последняя, Этель Джеральдина, родилась 3 апреля 1882 года) Уильям воспитывал в гораздо более свободной атмосфере, вызывая зависть у их кузенов. «Мы, дети, не имели того, что было у тех детей, и замечали разницу, — вспоминал позже Джон Рокфеллер-младший. — Они вели весёлую светскую жизнь с множеством вечеринок, о которых мы могли только мечтать». В отличие от Лоры Мира Рокфеллер одевалась по последней моде, зато Уильям, не в пример Джону, никогда не был заботливым отцом. Дети росли на Пятой авеню, усваивая светские, а не религиозные ценности. В письмах, отправленных из Парижа старшей дочери Эмме, Мира перечисляла людей, встреченных в модных магазинах, пересказывала сплетни, а один раз сделала совсем уж странное добавление: «Мне кажется, служанку я нашла очень хорошую. Она явно нравится твоему отцу и завоевала его сердце тем, что чешет ему пятки».

Уильям знал толк в красивой жизни, любил коктейли, азартные игры, оперу, театр, яхты, охоту и рыбалку, часто по-соседски захаживал на костюмированные балы Альвы Вандербильт (супруги Уильяма Киссама Вандербильта — внука Командора), чей замок стоял прямо напротив его дома. А Джон Д. и в Нью-Йорке не отказался от своих кливлендских привычек: залил возле дома большой каток и каждое утро, привязав коньки к кожаным штиблетам, катался там в пальто и котелке. (Уильям и Мира ехидничали по поводу того, что Джону пришлось специально завозить снег для катка). В прихожей повесили особые полки, на которые гости могли положить свои коньки. Вместо того чтобы, как все «приличные люди», обзавестись яхтой, он не изменил своей любви к быстрым лошадям: каждый день после работы выводил из обогреваемой конюшни на Западной 55-й улице два десятка вороных рысаков и отправлялся в Центральный парк, где порой устраивал заезды наперегонки с Уильямом — к восторгу Джона-младшего, сидевшего в дрожках рядом с отцом. «Другие возницы часто выходили из себя, когда лошадь сбивалась с шага или резко тянула вперёд, отец — никогда, — вспоминал он. — Если лошадь была чересчур возбудимой или капризничала, он всегда держал себя в руках и терпеливо, спокойно работал с ней, пока не укрощал». Рокфеллеры не устраивали приёмов и не ходили на них, не посещали костюмированных балов, театров, оперы, не говоря уже про клубы. Однако для детей, годами не покидавших домашних стен, жизнь всё-таки сильно изменилась: Бесси, Альта и Эдит теперь посещали женскую школу, которой руководила миссис Лайф, в девичестве Сьюзен Ла Монте из Овего, помогавшая братьям Рокфеллерам делать уроки. Скорее всего, это был не случайный выбор. Рокфеллер по-прежнему скрывал от своих детей, что они богаты, чтобы приучить их держать себя скромно и незаносчиво. Эдит как-то призналась однокласснице, что мечтает о шёлковом нижнем белье (несмотря на аскетическое домашнее воспитание, девочка с ума сходила по модным нарядам и украшениям), но «мама и слушать об этом не станет». Альта, мечтавшая о цилиндре к своему костюму для верховой езды, в конце концов получила его и сразу же в нём сфотографировалась, после чего принялась мечтать о сапогах.

При этом Рокфеллера со всех концов страны одолевали просьбами о материальной помощи. Помогать он не отказывался, но это не значит, что он был готов раздавать деньги направо и налево, а на изучение вопроса требовалось время. Не лучше ли, чтобы рассмотрением всех этих просьб занималась некая организация, например Американское баптистское общество внутреннего миссионерства? Рокфеллер и так уже направлял пожертвования женской школе для чернокожих в Атланте через секретаря этого общества доктора Генри Морхауза. На деньги Джона Д. школа приобрела десять акров земли и пять зданий, в которых ранее размещались оккупационные войска северян. К концу 1883 года в школе учились уже 450 женщин; Рокфеллер внёс пять тысяч долларов на выплату ипотеки; Паккард и Гиле просили разрешения дать школе его имя или, если он пожелает, любое другое — к примеру, девичью фамилию его жены. Памятуя о вкладе Спелманов в борьбу за права негров и женщин, Рокфеллер предпочёл второй вариант. 11 апреля 1884 года Рокфеллеры прибыли поездом в Атланту на празднование трёхлетия школы и присутствовали на богослужении (Джон Д. обожал спиричуэле — негритянские духовные песни). Лора Рокфеллер произнесла короткую речь об освобождающей силе пения, Лют напомнила об аболиционистской деятельности отца, а их мать рассказала, что дом Спелманов был одной из «станций» на «подземной железной дороге». Джон Д. тоже произнёс несколько слов: «От ваших сердец зависит, станет ли эта школа такой, чтобы в неё поверили люди. Господь превратит это небольшое начинание в великое создание. Я благодарен, что нахожусь здесь». Когда он сел, было объявлено о переименовании школы в Спелмановскую семинарию[10].

Это был один из редких счастливых моментов в тот непростой год, проходивший под знаком политической борьбы и несправедливых обвинений.

Казначей «Стандард ойл» Оливер Пейн всё-таки добился, чтобы его отец Генри Пейн, которому перевалило за семьдесят (политические оппоненты называли его усохшим старым ископаемым), был избран сенатором от штата Огайо. Выборы состоялись в законодательном собрании штата, которое уже окрестили «Угольно-нефтяной палатой» за покорность «Стандард ойл»; широко распространились слухи, что Оливер Пейн, сидя за столом в номере отеля «Коламбус», выдавал законодателям плату за труды — в общей сложности 100 тысяч долларов. Это были всего лишь сплетни: Генри Пейн всегда выступал от демократов, а «Стандард ойл» поддерживала республиканцев. Но слухам верят охотнее, чем искренним уверениям.

К тому же у Оливера Пейна был друг-демократ Уильям Уитни, достигший довольно высокого положения в партии. Они вместе учились в Йельском университете; в 1868 году Пейн познакомил Уитни со своей сестрой Флорой, заранее уверенный, что они полюбят друг друга. Год спустя он подарил им на свадьбу пятиэтажный дом на Парк-авеню, а потом ещё особняк за 700 тысяч долларов на углу Пятой авеню и 57-й улицы, украшенный художественными полотнами и гобеленами, через улицу от резиденции Корнелиуса Вандербильта. Уильям Уитни, обладавший настоящим даром притягивать богатых покровителей, сделался богатым юристом с Уолл-стрит (хотя проучился на юридическом факультете Гарварда всего год), адвокатом Командора Вандербильта и других клиентов из железнодорожных компаний. В Демократической партии ему покровительствовал губернатор Сэмюэл Тилден, назначивший его нью-йоркским корпоративным советником. В 1884-м Уитни поддержал мэра Буффало, Гровера Кливленда, баллотировавшегося в президенты, примирил депутатов-реформаторов из Кливленда и партийных бонз из Нью-Йорка и продемонстрировал своё влияние в ходе предвыборной кампании. Его тоже считали «человеком “Стандард ойл”», однако Джон Д. Рокфеллер поддерживал соперника Гровера Кливленда, республиканца Джеймса Блейна из штата Мэн, и считал, что избрание Кливленда станет «большим бедствием». Он принимал политические дела настолько близко к сердцу, что даже разрешил включить себя в список кандидатов на пост вице-президента для поощрения сбора средств на кампанию Блейна (в итоге вице-президентом выдвинули Джона Александра Логана, генерала армии северян во время Гражданской войны).

Предвыборная кампания строилась на идее борьбы с коррупцией; Блейн запятнал себя участием в разных тёмных сделках, а лозунгом Кливленда стало: «Государственная должность — доверие общества». Тайная переписка Блейна, подтверждающая, что он подкупал законодателей, чтобы те действовали в пользу некоторых железных дорог, в том числе «Юнион Пасифик», стала достоянием гласности. В результате от республиканцев откололась группа «независимых», ставивших моральные принципы выше партийных интересов, которая поддержала Кливленда.

Тогда противники Кливленда, которого в плане порядочности кое-кто уподоблял самому Вашингтону, порылись в его «шкафу» и нашли-таки «скелетик». 21 июля «Буффало ивнинг телеграф» ошарашила своих читателей историей о том, как десять лет назад Мария Халпин родила сына от Кливленда, после чего угодила в сумасшедший дом, а ребёнка усыновила другая семья. «Мне кажется, главным вопросом должен быть такой: хочет ли американский народ иметь своим президентом распутника?» — написал преподобный Джордж Болл из Буффало издателю газеты «Чикаго трибюн», не забывая упоминать об этом и в своих проповедях. Сразу родилась песенка «Мама, мама, где мой папа?». Гровер Кливленд немедленно проинструктировал своих сторонников: «Главное — говорите правду». Да, Кливленд вступил с Халпин в «незаконную связь», когда служил в Буффало адвокатом; но он тогда был холост, а Халпин крутила романы и с его женатыми друзьями-бизнесменами. Поэтому нет никакой уверенности в том, что ребёнка она родила именно от него. Тем не менее Кливленд признал отцовство, дал ребёнку свою фамилию и помог найти для него приёмную семью. Но 31 октября 1884 года «Чикаго трибюн» напечатала интервью с Марией Халпин, в котором та заявила: «Обстоятельства, при которых состоялась моя погибель, слишком отвратительны со стороны Гровера Кливленда, чтобы делать их достоянием общественности». Из рассказа Халпин следовало, что в 1874 году она была 38-летней вдовой; сорокалетний Кливленд не давал ей прохода, и в конце концов она согласилась поужинать с ним в ресторане. После ужина Кливленд проводил её домой, ворвался к ней в комнату, изнасиловал и пригрозил погубить, если она пожалуется властям. Она не хотела больше его видеть, но пять-шесть недель спустя вынужденно стала искать с ним встречи, поняв, что беременна. В положенное время родился сын, которого сразу отняли у матери, а её саму заперли в «скорбный дом». Журналисты опросили врачей, которые подтвердили, что Халпин, хотя и выпивала, была в твёрдом рассудке и в изоляции не нуждалась, и её выпустили через несколько дней. Халпин обратилась к известному адвокату Майло Уитни, намереваясь подать на Кливленда в суд; к ней на помощь приехал зять из Нью-Джерси. Они показали адвокату договор, по которому Мария Халпин должна была за 500 долларов отказаться от ребёнка, Оскара Фолсома Кливленда (названного в честь Оскара Фолсома, близкого друга Кливленда), и больше никогда не предъявлять каких-либо претензий его отцу. Мальчика усыновил доктор Кинг из психиатрической лечебницы. Что же касается заявлений Кливленда, что отцом ребёнка мог быть кто угодно, Халпин возмущённо ответила журналистам, что это подлая клевета и что до встречи с ним её репутация была кристально чистой.

Газетчики потирали руки: какая тема! Пастор Генри Крабб из Объединённой пресвитерианской церкви написал осенью в «Буффало ивнинг телеграф»: «С большим сожалением вынужден сказать, что он развратный, похотливый человек. Он так и не женился и известен своим дурным поведением с женщинами. <...> Я искренне и горячо молюсь о том, чтобы он не стал нашим новым президентом».

Но у Кливленда нашлись и защитники: подумаешь, грехи молодости, с кем не бывает. (Все как-то забыли, что Кливленд в то время был уже далеко не мальчиком). Побочный ребёнок — совсем не то что подкуп конгрессменов. Генри и Оливер Пейны передали 170 тысяч долларов на предвыборную кампанию кандидата от демократов. В итоге Кливленд победил с перевесом в две тысячи голосов, и демократы дали свой ответ на вопрос из песенки-дразнилки: «Мама, мама, где мой папа? — В Белом доме, ха-ха-ха!» Газеты теперь расписывали прелести невесты Кливленда Фрэнсис Фолсом — дочери его лучшего друга, на 27 лет моложе будущего мужа. Впервые в Белом доме сыграли свадьбу. Мария Халпин вторично вышла замуж, а её сын сменил имя и стал Джеймсом Кингом-младшим. Уильям Уитни, прозванный в прессе «Угольно-нефтяным Билли» вместо поста министра внутренних дел получил должность морского министра, чтобы не давать пищи для слухов, что «Стандард ойл» будет через него прибирать к рукам государственные земли. Он вместе с женой переселился в Вашингтон и занялся строительством стального флота. Оливер Пейн пожелал удалиться на покой и вышел из правления «Стандард ойл». А оно 1 мая 1885 года переехало в новое здание по адресу: Бродвей, дом 26, потратив на это почти миллион долларов.

Десятиэтажный дом в неоклассическом стиле, построенный по проекту архитектора Фрэнсиса Кимболла, протянулся на 26 метров между Бродвеем и Нью-стрит; это была массивная гранитная крепость. Внутри — сдержаннороскошная отделка: столы из красного дерева, ковры горчичного цвета. Никакой суеты, строгая деловая атмосфера. Служащие инстинктивно приглушали голос, словно находились в святилище. При этом были приняты меры безопасности: дверные замки снабдили «секреткой», которую нужно было повернуть большим и указательным пальцами, прежде чем нажать на ручку; непосвящённый оказался бы в ловушке — ни выйти, ни войти. Офисы снабдили стеклянными перегородками до самого потолка, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть.

Окна кабинета Рокфеллера выходили на юг и на восток, из них открывался чудесный вид на порт. Но на самом деле Джон Д. видел отсюда гораздо дальше: агенты обширной шпионской сети получали информацию от бакалейщиков, фрахтовщиков, мелких служащих и передавали «в центр» точные данные о каждом барреле нефти, проданном независимыми производителями (один кливлендский нефтепереработчик случайно обнаружил, что «Стандард ойл» платила его бухгалтеру 25 долларов в месяц, чтобы тот оставлял информацию о поставках в почтовом ящике № 164 на городском почтамте); месячные доклады подшивались в папки, папки ставились в шкафы. Весь североамериканский континент разделили на 11 округов; «пограничные инциденты» улаживал комитет по внутренней торговле. Каждый полдень исполнительный комитет собирался на обед в комнате на верхнем этаже, украшенной охотничьими и рыбацкими трофеями, тоже с видом на порт. Выглядело это весьма символично: правители мира, практически небожители... Получить приглашение на обед за длинным столом — всё равно что получить пропуск в высшие сферы. На обед являлись в шёлковых цилиндрах, фраках и перчатках; за каждым из директоров было закреплено место. Рокфеллер уступил место во главе стола Чарлзу Пратту — самому пожилому члену руководства, хотя тот часто вступал с ним в спор; по правую руку от Пратта сидел Флаглер, потом Рокфеллер и Арчболд. Джон Д. часто говорил, что Наполеон не достиг бы успеха без своих маршалов. Кто здесь Наполеон, было понятно. «Я видел заседания правления, когда возбуждённые люди богохульствовали и делали угрожающие жесты, — вспоминал один из директоров, — но мистер Рокфеллер, оставаясь в высшей степени учтивым, главенствовал в кабинете». Иногда после обеда он мог прилечь вздремнуть на кушетку, находившуюся здесь же, в комнате правления. Заседание продолжалось; Джон Д. лежал с закрытыми глазами и ровно дышал, а потом раскрывал глаза и высказывал какое-нибудь предложение.

Уже в 1885 году словосочетание «Бродвей, 26» стало символом богатства и власти, хотя название компании «Стандард ойл» на фасаде не значилось.

Глава вторая

БРЕМЯ БОГАТОГО ЧЕЛОВЕКА

Большое богатство — это большое бремя,

великая ответственность. Оно неизменно

оказывается одним из двух: либо огромной

благодатью, либо огромным проклятием.

Джон Д. Рокфеллер

Человек не должен поклоняться идолам,

а накопление богатства — один из

худших видов идолопоклонства! Никакой

кумир так не оподляет, как преклонение

перед деньгами! За что бы я ни принимался,

я должен проявлять в этом неумеренное

рвение, а посему мне следует с осторожностью

выбирать такую жизнь, чтобы она была

самой возвышенной по своему характеру.

Продолжать и далее отягощать себя

заботами о делах, когда почти все мои мысли —

о том, как сделать больше денег за меньшее

время, может погубить меня без надежды

на спасение.

Эндрю Карнеги

Американцы в Париже

Преподобный Огастус Стронг, выпускник Йельского университета, после Гражданской войны семь лет служил пастором в Первой баптистской церкви Кливленда; именно он исполнил погребальный обряд над маленькой Алисой Рокфеллер, скончавшейся в 1870 году. Два года спустя он уехал на восток и возглавил Рочестерскую богословскую семинарию — цитадель баптизма. На это учебное заведение Рокфеллер за несколько лет пожертвовал полмиллиона долларов — из уважения к Стронгу, которого продолжал поддерживать материально. Потом преподобный вернулся в Кливленд, и его дети были в числе избранных, допускавшихся в Форест-Хилл. Детям Рокфеллера особенно нравился его старший сын Чарлз, родившийся 28 ноября 1862 года, — высокий, красивый кудрявый брюнет, декламировавший им баллады, взобравшись на дерево. Чарлзу сначала пришлась по душе Альта, но потом он переключился на Бесси; его брату Джону больше подходила Эдит; Джон Рокфеллер-младший влюбился в Мэри Стронг, которая была старше его на десять лет; правда, чуть повзрослев, он стал писать нежные письма её сестре Кейт, называя её «дорогой сестрёнкой».

Благообразный, серьёзный, остроумный и обаятельный, но при этом строгий и деспотичный доктор Стронг вбил себе в голову, что должен создать в Нью-Йорке, в районе Морнингсайд-Хайтс, баптистский «университет будущего» (по образцу частного исследовательского университета Джонса Хопкинса, основанного в Балтиморе, штат Мэриленд, в 1876 году), чтобы молодым баптистам не надо было поступать в Гарвард, Йель или Принстон. Туда будут принимать молодых учёных и самых лучших студентов-баптистов со всей страны, а целью будет защита веры от наступающего модернизма — в этом Стронг видел свою «божественную миссию». Деньги на университет должен был дать, разумеется, Рокфеллер, — подумаешь, каких-то 20 миллионов. Рокфеллер, может, и дал бы, если бы ему просто намекнули и позволили спокойно подумать; но когда начинали требовать, он отвечал отказом. Проницательный Джон Д., при всём почтении к Стронгу, разглядел под покровом «божественной миссии» малоприглядное личное честолюбие и наложил мораторий на обсуждение этой темы.

Полностью порвать со Стронгом он не мог, потому что их семьи сильно сдружились, а девятнадцатилетняя Бесси и 23-летний Чарлз, похоже, были безумно влюблены друг в друга и даже заключили в 1885 году тайную помолвку, хотя одарённый, но чересчур рассудочный Чарлз пока ещё не собирался жениться, живя в мире философских абстракций. Он получил образование в Рочестерской богословской семинарии, а затем в Академии Филлипса в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир, где изучал латынь и древнегреческий и был редактором школьной газеты. В июле 1881 года Чарлз отправился в Германию, в Гютерсло, где учился в гимназии, через два года вернулся в Америку и окончил университет Рочестера, а в 1885-м получил ещё и гарвардский диплом с отличием. В Гарварде он подпал под влияние своего учителя, философа и психолога Уильяма Джеймса, проповедовавшего прагматизм и функционализм, а также подружился с Джорджем Сантаяной — будущим философом, поэтом и романистом, основав вместе с ним философский клуб. Оба претендовали на стипендию Уолкера, чтобы уехать на двухлетнюю стажировку в Германию; Сантаяна, признававший интеллектуальное превосходство друга, заранее попросил его разделить стипендию с ним, но её присудили обоим, подразумевая, что они поделятся. Так что Чарлз уехал, а Бесси по совету доктора Стронга определили в женский колледж Мэтью Вассара в Покипси близ Нью-Йорка (Стронг был членом его попечительского совета). Поскольку у Бесси возникли проблемы со зрением и ей было трудно читать, доктор Стронг договорился, чтобы её приняли туда без экзаменов и поселили вместе с однокурсницей, которая читала бы ей вслух. Такой подругой стала Кейт Стронг. Рокфеллер тоже вошёл в попечительский совет Вассара и со временем построил на свои деньги три новых корпуса, названные в честь Стронга, Дэвисона и его самого.

Удивительно, но Бесси всё ещё не догадывалась, насколько богат и знаменит её отец. В первый год учёбы в колледже они с подругами решили купить своей любимой учительнице подарок на Рождество и увидели в одном из магазинов на Манхэттене чудесный письменный стол за 100 долларов. У девушек с собой было только 75, они попросили продавца продать им стол в рассрочку, и тот согласился, но при условии, что какой-либо из нью-йоркских бизнесменов выступит их поручителем. «У меня отец бизнесмен, — робко сказала Бесси, — он может за нас поручиться». — «А кто твой отец?» — «Его зовут мистер Рокфеллер. Джон Д. Рокфеллер, он занимается нефтью». — «Твой отец — Джон Д. Рокфеллер?!» Бесси так и осталась уверенной, что продавец пошел им навстречу только ради праздника.

Между тем «заниматься нефтью» не казалось тогда чем-то непоколебимо надёжным. Руководство «Стандард ойл» неотступно преследовали два взаимоисключающих кошмара: что всю нефть когда-нибудь вычерпают или что, наоборот, найдут массу новых месторождений и трест захлебнётся в море дешёвых нефтепродуктов. В начале 1880-х некоторые паникёры на заседании правления даже призывали вообще уйти из этого бизнеса и заняться чем-нибудь другим. Выслушав их со своим неизменным хладнокровием, Рокфеллер встал, поднял указующий перст и произнёс: «Господь напитает». Но и он тоже был живой человек, терзаемый сомнениями. В 1884 году с его подачи «Стандард ойл» обзавелась резервным запасом сырой нефти, превышавшим её непосредственные потребности, а сам Джон Д. вложил деньги в кое-какие производственные мощности в Западной Виргинии: «В нашем поле зрения всегда должны быть большие объёмы сырья, и лучше уж сделать лишние запасы, чем подвергнуться риску прикрыть лавочку из-за конкуренции России».

Однако в мае 1885-го, казалось, начал сбываться второй кошмар. Группа разведчиков, отыскивавшая месторождения природного газа на северо-западе Огайо, случайно наткнулась на нефть. Всю отрасль залихорадило: Пенсильвания лишилась нефтяной монополии! К концу года окрестности городка Лима были утыканы нефтяными вышками. Однако бросать в воздух шапки было рано: химический анализ местной нефти показал, что её будет трудно перерабатывать, так что ценность находки резко упала. Во-первых, керосина в этой нефти было меньше, чем в пенсильванской, и к тому же от него лампы покрывались плёнкой. Во-вторых, из-за высокого содержания серы машины корродировали, а кроме того, запах стоял просто ужасный. Такое сырьё можно было продать не дороже 40 центов за баррель.

Другой бы плюнул и забыл — но только не Джон Д.! «Нам казалось невозможным, чтобы сей замечательный продукт вышел на поверхность с целью быть попусту растраченным и выброшенным; поэтому мы начали экспериментировать с каждым способом его использования», — будет позже рассказывать Рокфеллер. В июле 1886 года он выписал к себе Германа Фраша — 35-летнего химика немецкого происхождения по прозвищу Дикий голландец — и поставил перед ним чёткую задачу: избавить лимскую нефть от запаха и превратить её в рыночный товар.

Фраш приступил к работе, а перед правлением «Стандард ойл» встал непростой вопрос: следует ли, предположив, что немец с задачей справится, начать скупать землю вдоль границы Огайо и Индианы или же подождать окончания его опытов с риском упустить время и самые ценные нефтеносные участки?

Маленький, начинающий лысеть Дикий голландец, обладавший взрывным темпераментом, полностью соответствовал стереотипу эксцентричного учёного. В 16 лет он сбежал от книготорговца, у которого был учеником, и отплыл из Бремена в Нью-Йорк, а оттуда поездом добрался до Филадельфии и поступил в фармацевтический колледж. В 1874 году, когда ему было 23, он уже открыл собственную лабораторию и получил свой первый патент, придумав способ утилизации оловянного лома. Второй патент ему выдали два года спустя за метод очистки парафинового воска, благодаря чему из парафина стали делать свечи и нашли ему другое применение. Фраш же изобрёл парафинированную бумагу, в которую стали заворачивать скоропортящиеся продукты. В 1885 году он учредил в городке Петролия в канадской провинции Онтарио (на другом берегу озера Эри) Имперскую нефтяную компанию. В 1866 году в Петролии нашли нефть, которую прозвали «скунсовой» из-за запаха серы, и Фраш решил избавить её от вони. После нескольких попыток ему удалось очистить нефть от серы, подвергнув нефтяные пары воздействию оксидов железа, свинца и меди. Образовавшиеся сульфиды этих металлов потом сжигали в воздухе, серу удаляли, а оксиды восстанавливались для повторного использования. То есть проблема была Фрашу знакома, и Рокфеллер в него верил. Он дал ему в помощники Джона Уэсли Ван Дайка, уроженца Пенсильвании, который начинал бурильщиком, а потом поступил инженером на нефтеперерабатывающий завод «Стандард ойл» на Лонг-Айленде, — его задачей было сконструировать прибор для практического применения метода очистки, который разработает немец.

Джон Д., при всей своей осторожности, умел рисковать и был способен принимать нестандартные решения, благодаря чему, собственно, и выбился из сельских бедняков в миллионеры. Но это доступно единицам, иначе миллионерами были бы все. Приверженность Рокфеллера демократическому методу руководства созданной им компанией подверглась суровому испытанию: раз за разом на заседаниях правления консерваторы, возглавляемые «слабаком» Чарлзом Праттом, «воздевая руки в священном ужасе», восставали против его предложения арендовать земельные участки в Огайо. Наконец, когда Пратт, выведенный из себя упорством Рокфеллера, громко выкрикнул: «Нет!» — тот холодно ответил: «Я оплачу это усовершенствование из собственных средств под двухлетнюю гарантию». Цена вопроса составляла три миллиона долларов. «По истечении этого срока, — продолжал Рокфеллер, — в случае успеха компания возместит мне расходы. В случае неудачи я возьму убытки на себя». Это подействовало. «Если вы так считаете, давайте сделаем это вместе, — смирился Пратт. — Если вы способны пойти на риск, то и я смогу».

Начали скупать нефтеносные участки, строить цистерны, прокладывать трубопроводы в Лиму. В марте 1886 года Дэниел О’Дэй исследовал северо-запад Огайо в поисках подходящего места для нефтепереработки и выбрал саму Лиму, у которой пересекались четыре железные дороги. Всем местным бурильщикам он сразу заявил, что свою нефть они будут переправлять через его трубу, и вскоре заполучил 85 процентов «скунсовой нефти». Единственным конкурентом была «Сан ойл компани», основанная Дж. Пью в том же году.

«Лима, Огайо — очень милый городок с 12 000 жителей; совершенно естественно, что нефтяные месторождения и строительство нефтеперегонного завода вызовут здесь бум на рынке недвижимости», — писал Джону Д. брат Фрэнк, которого тот сделал вторым вице-президентом «Стандард ойл Огайо», создав этот пост специально для него. После банкротства «Пионер ойл воркс» (Фрэнк тогда разорился в четвёртый раз[11]) Рокфеллер не стал покупать этот завод у Фосетта, а просто взял брата к себе на работу. Фрэнк сразу же этим воспользовался для извлечения личной выгоды, наплевав на корпоративные интересы: нахально попросил у брата денег на спекуляции с недвижимостью в Лиме, намереваясь взвинтить цены в тот самый момент, когда «Стандард ойл» собиралась делать там инвестиции! Вицепрезидентом «Стандард ойл Огайо» был полковник Уильям Томпсон, зять Джонсона Кэмдена, занявший этот пост после окончательного поглощения компании «Кэмден консолидейтед ойл» в 1881 году. У Фрэнка сразу не сложились с ним отношения, тем более что во время Гражданской войны Томпсон воевал за южан. Целый год они вели свою «гражданскую войну»: Фрэнк саботировал распоряжения Томпсона и писал Джону, что тот властолюбив и нечист на руку. Томпсону не составило бы большого труда выжить Фрэнка, но он действительно был умён: предоставил младшему Рокфеллеру всю полноту власти в Кливленде, а сам уехал в Нью-Йорк, возглавив комитет по внутренней торговле. Кливленд, колыбель «Стандард ойл», был теперь всего лишь перевалочным пунктом и производственным центром, все главные решения принимались на Бродвее, 26. Фрэнк начал слать брату жалобные письма о бесперспективности своего положения; Джон, доведённый до предела, обращался к нему теперь не «дорогой брат», а «уважаемый сэр», а подписывался «Джон Д. Рокфеллер, президент». Все полномочия Фрэнка постепенно перешли к секретарю «Стандард ойл» Фергусу Сквайру, который руководил филиалами и стал директором трубопровода в Лиме. Фрэнк же, переругавшись со всеми сотрудниками, превратился в балласт; все в конторе понимали: его здесь держат только потому, что он — Рокфеллер, и даже тысяча опровержений с Бродвея, 26, не поколебала бы этой уверенности.

В январе 1887 года доктор Стронг возобновил наступление на Рокфеллера, боясь, что Господь призовёт его к себе раньше, чем он осуществит свою образовательную миссию. Нарушить долгое молчание его побудили слухи, что Баптистский университет собираются открыть в Чикаго. Вернее, там уже был небольшой университет, основанный в 1856 году, но 30 лет спустя над ним нависла угроза закрытия из-за долгов и дурного управления. Выпускники, пытаясь спасти альма-матер, обратились к Рокфеллеру, которого как раз в этот момент снова осаждал Огастус Стронг. Джон Д. отделался очередной полусотней тысяч на Рочестерскую семинарию и, чтобы не слишком огорчать будущего родственника, предложил совершить летом совместное путешествие по Европе с Чарлзом и Бесси. Стронг ухватился за это предложение, намереваясь дожать Рокфеллера по пути — с парохода он никуда не денется.

Четвёртого февраля конгресс принял закон о торговле между штатами, имевший целью устранить дискриминацию и протекционизм в отношении железнодорожных и вообще транспортных перевозок; следить за его выполнением должна была Комиссия по торговле между штатами. Сенаторы Пейн и Кэмден голосовали против, но провал этого закона не был одним из главных приоритетов треста: «Стандард ойл» даже утверждала на словах, что приветствует равные условия и больше не примет никаких скидок. На самом деле компания успела подготовиться: ещё год назад полковник Томпсон провёл переговоры с руководством железных дорог, и теперь свои скидки трест получал за счёт бухгалтерских ухищрений: по одной статье платили, сколько требуется, зато из другой удерживали. Всё шло хорошо; Фраш добился частичного успеха с очисткой лимской нефти... Но в мае Рокфеллеру пришлось провести целую неделю в битком набитом зале суда в Буффало, выступая свидетелем по делу шестилетней давности.

В Рочестере, штат Нью-Йорк, был нефтеперегонный завод «Вакуум ойл», принадлежавший Хираму и Чарлзу Эверестам, отцу и сыну. В один прекрасный день Джон Арчболд вызвал Хирама Эвереста в кабинет Рокфеллера и спросил его без обиняков, сколько он хочет за свой завод. Тот сказал, что завод не продаётся; на это Арчболд расхохотался, а Рокфеллер мягко похлопал гостя по колену и спросил: «Мистер Эверест, вам не кажется, что вы совершаете ошибку, вступая в борьбу с молодыми, деятельными людьми, желающими развивать всю нефтяную индустрию?» Со временем Эверест понял, что плетью обуха не перешибёшь, и продал свою фирму Генри Роджерсу, Джону Арчболду и Эмброузу Макгрегору, но при этом по-прежнему управлял заводом вместе с сыном.

В 1881 году три бывших сотрудника «Вакуум ойл» (Дж. Скотт Уилсон, Чарлз Мэтьюз и Альберт Миллер) создали завод-конкурент с намерением возродить старую фирму, используя её технологии и клиентуру. Эвересты пригрозили им судом; Миллер раскаялся; у кого-то возникла идея, чтобы он устроил диверсию на новом заводе и вывел его из строя. 15 июня Миллер приказал кочегару раскалить перегонный аппарат до такой температуры, что нефть закипела. Кирпичный корпус треснул, предохранительный клапан вылетел, произошёл выброс большого количества газа, но пожара не случилось. Миллер с помощью Роджерса скрылся в Калифорнии, а Чарлз Мэтьюз подал встречный иск, требуя возмещения ущерба в размере 250 тысяч долларов. Рокфеллер обо всей этой истории ничего не знал, Миллера в глаза не видел, но от Роджерса и Арчболда ниточка потянулась к нему, и в самый неподходящий момент он получил повестку в суд.

Рокфеллера бесило, что он здесь, как урод на ярмарке, на которого сбегается посмотреть досужая толпа. Сказать по существу дела ему и вправду было нечего. После восьми дней заседаний судья снял обвинения с Роджерса, Арчболда и Макгрегора. Кто-то подарил Роджерсу букет фиалок, которые тот благодарно прижал к груди; Рокфеллер же вскочил со стула, играя желваками, и сказал: «Мне не с чем вас поздравить, Роджерс. Что следует сделать с людьми, которые возбуждают дела таким образом?» Он потряс кулаком в сторону Мэтьюза, пробормотал сквозь зубы: «Неслыханно» — и быстро пошёл к выходу.

Мэтьюз, заставивший его потратить столько времени впустую, был в его глазах всего лишь грязным вымогателем (позже Рокфеллер утверждал, что тот хотел продать свой завод «Стандард ойл» за 100 тысяч долларов, а в суд подал, когда получил отказ). В своей правоте он не сомневался. Но 24 мая Джон Д. неожиданно получил письмо от Уильяма Уордена из Пенсильвании, которое ещё больше испортило ему настроение. «Мы достигли успеха, ни с чем не сравнимого в коммерческой истории, наше имя известно по всему миру, но нашей репутации не позавидуешь, — писал Уорден. — Нас считают олицетворением всего злого, жестокосердного, угнетающего, жестокого (мы полагаем — несправедливо), смотрят на нас косо, указывают на нас пальцем с презрением, и если некоторые добрые люди нам льстят, то только из-за денег, и мы насмехаемся над ними за это, что ведёт к ещё большему ожесточению. Не слишком приятно это писать, поскольку я стремился к почётному положению в коммерции. Ни один из нас не захотел бы иметь подобную репутацию: мы все желаем для себя благосклонности, почёта и любви порядочных людей». Далее Уорден излагал свой план раздела прибыли, который мог бы умерить враждебность нефтепромышленников, и закончил словами: «Не откладывайте это письмо и не выбрасывайте; подумайте над ним, поговорите о нём с миссис Рокфеллер, она — соль земли. Как рада бы она была увидеть перемену в общественном мнении, а своего мужа — почитаемым и прославляемым. <...> Весь мир возрадовался бы, увидев подобные усилия для народа — трудящегося народа».

Рокфеллер ответил через неделю: «Я не мог написать Вам раньше или тщательно поразмыслить, но будьте уверены, что содержание [Вашего письма] от меня не укроется». Сейчас же ему некогда — он вместе с семьёй отплывает в Европу.

Пароход отчалил 1 июня 1887 года; члены руководства «Стандард ойл» плыли за ним на буксирном катере и махали платочками. Они были рады за босса: пусть немного отдохнёт и развеется, нельзя же так — всё работа да работа. Тот какое-то время держался, но за 460 миль до Саутгемптона сломался и отбил телеграмму своему секретарю Джорджу Роджерсу: «Я уже жажду узнать о делах».

Поездка была рассчитана на три месяца (включая пересечение Атлантики, на что уходило около двух недель); планировалось посетить Англию, Францию, Германию, Швейцарию и Италию. Рокфеллеры не были «простаками за границей», о которых писал Марк Твен, но заранее настроились смотреть на этот «мир второго сорта» со стороны и чуть сверху. В Лондоне Джон Д. забронировал апартаменты в отеле на улице Пикадилли, чтобы наблюдать с балкона за кортежем королевы Виктории, праздновавшей «золотую» годовщину своего восшествия на престол. (Приветствуемая толпой монархиня проследовала в открытом ландо из Букингемского дворца в Вестминстерское аббатство в сопровождении индийской конницы). Там к ним присоединились Чарлз Стронг и его друг Сантаяна, впервые увидевший Бесси — «воплощение крепкого здоровья и здравомыслия, миловидную, прямодушную и с мужеподобным институтским выражением на лице». Скрытный Чарлз ничего не рассказывал другу о помолвке, но тот сразу заподозрил, что отец хочет женить Чарли на Бесси, чтобы получить доступ к рокфеллеровским миллионам для осуществления своего проекта. Рокфеллер же, по мнению Сантаяны, был бы рад иметь своим зятем «красивого молодого человека с высокими моральными принципами», который «не разлучил бы дочь с отцом» — ни в плане места жительства, ни в плане христианских убеждений. Однако именно тогда Чарлз переживал духовный кризис: занимаясь корректурой богословских книг своего отца, он утратил веру; его жизненный опыт и полученные знания резко контрастировали с догматами, внушаемыми ему с юности. Его учитель Уильям Джеймс полагал, что религия нужна, чтобы дать людям точки опоры, помешать им стать жертвой несовершенного общества; однако Чарлз понял, что священником, как надеялся его отец, стать не сможет, но пока ещё не решался признаться ему в этом.

Вся компания пересекла Ла-Манш. Рокфеллер, не говоривший по-французски, понимал, что представляет собой лакомую добычу для мошенников, и усилил бдительность. Заподозрив (не без оснований), что нанятый ими в Париже гид нечист на руку, Джон Д. дал ему расчёт и сам занялся финансовыми вопросами, тщательно проверяя счета на непонятном языке. «Poulets! — восклицал он во время этого занятия. — Что такое poulets, Джон? Bougies, bougies... Что это может быть — bougie[12]?» — обращался он к тринадцатилетнему сыну, посещавшему в Нью-Йорке школу иностранных языков. «Отец никогда не соглашался заплатить по счёту, пока не убедится, что тот верен по всем пунктам. Такое внимание к мелочам могло кое-кому показаться скаредностью, но для него это было жизненным принципом», — вспоминал Джон Рокфеллер-младший. В Риме, изучая гостиничный счёт за неделю, Джон Д. удивился: они будто бы съели целиком двух кур. В семье началось обсуждение, могло ли это произойти. Послушав некоторое время, Рокфеллер-старший решил прибегнуть к логике: «Джон, ты ел куриную ножку? — Да. — Аты, Альта, ела куриную ножку? — Да. — Так, мама, я припоминаю, что и ты одну съела. Верно? — Да. — Я знаю, что тоже ел, а ни у одной курицы нет трёх ног. Счёт верный». Позже платить по счетам и выдавать чаевые поручили Джону-младшему, и он считал это великолепной школой бизнеса.

Поездка в Европу была в большей степени уступкой детям и требованиям современности, чем удовлетворением собственного желания. Разумеется, о посещении театров, мюзик-холлов или, прости господи, кабаре не могло быть и речи — только церкви и шедевры архитектуры. В Риме Рокфеллер хотел отказаться от аудиенции у папы, но согласился, когда ему сказали, что это может понравиться католикам, работающим в «Стандард ойл». Мыслями Рокфеллер по-прежнему находился в Америке. «Нельзя ли пробудить больший интерес ко мне со стороны И[сполнительного] К[омитета] по поводу текущих дел? Мне нужна любая информация», — писал он секретарю из Берлина. Зато в Париже он нашёл время прочесть бестселлер Лью Уоллеса «Бен-Гур» (который потом назовут самой влиятельной христианской книгой XIX века), грозивший затмить по популярности «Хижину дяди Тома», а перед восхождением на Везувий одолел «Последние дни Помпеи» Эдварда Булвер-Литтона. В Швейцарии, в Церматте, отец и сын лазали по горам, и Джона-младшего поражали неутомимость и выносливость Джона-старшего.

Но отдохнуть по-настоящему не получилось: Рокфеллер был уже настолько знаменит, что о его прибытии в каждый новый город тут же сообщала местная пресса и на его временный адрес сразу начинали поступать письма от просителей, чаще всего безграмотные, написанные карандашом, да ещё и на чужом языке. Эти мольбы напоминали письма детей Деду Морозу; только авторы, особенно женщины, уподобляли Рокфеллера самому Создателю: «Хотела бы я увидеть Вас и поговорить с Вами, как я говорю с Богом, но это много труднее». Читать их все было немыслимо, но и выбросить (в представлении Рокфеллера) тоже; их накопилось столько, что пришлось специально приобрести большой сундук, с которым он и вернулся домой. А потом пароход доставил ещё пять тысяч писем из Европы. «В последнее время меня так одолевают подобными вещами, что я хочу сделать перерыв, чтобы хоть немного перевести дух», — написал Джон Фрэнку. И без того загруженным сотрудникам «Стандард ойл» теперь приходилось просматривать письма. В четырёх из пяти просили денег на личные нужды, поэтому удовлетворялась только малая толика просьб — совершенно бескорыстных. Когда стало известно о щедром пожертвовании Рокфеллера надело образования[13], он получил ещё 15 тысяч писем только за одну неделю, а к концу месяца — 50 тысяч. Так продолжаться больше не могло. Для благотворительности нужна была отдельная фирма.

Тем временем Огастус Стронг повёл осенью новое наступление на будущего родственника, доказав, что он не слишком умный человек и никудышный психолог. «У Вас есть возможность обратить неблагоприятное суждение всего света в благоприятное суждение — и не только: войти в историю как один из величайших благодетелей в мире», — написал он. Вполне вероятно, что Рокфеллера передёрнуло, когда он это прочитал. Письмо Уордена ещё не стёрлось из его памяти (даже если выдернуть такую занозу из души, рана ещё долго кровоточит), а теперь и Стронг туда же. Да чем же таким он провинился перед всем светом? Чем запятнал свою репутацию? Разве он не о людях печётся? Для кого он всеми средствами старается удешевить керосин — для себя? Что это за намёки, уж не думает ли преподобный, что, жертвуя на благотворительность, Рокфеллер пытается купить себе билет в Царствие Небесное? Проект Баптистского университета в буквальном смысле слова был положен в долгий ящик.

Железный человек

Джон Рокфеллер-младший родился не просто ребёнком мужского пола, а Наследником — наследником идей, а не богатства. Вместо того чтобы кутаться в уютный покров родительской и сестринской заботы, он должен был нести на своих плечах груду возложенных на него ожиданий. Мальчик тащил её безропотно, из последних сил, страшась с чем-нибудь не справиться.

Деньги на карманные расходы он зарабатывал, склеивая разбитые вазы, чиня сломанные автоматические ручки, точа карандаши. Воспитываясь вместе с сёстрами, учился шить, вязать, готовить, чтобы потом быть в состоянии самостоятельно вести холостяцкое хозяйство и делать себе сэндвичи. Поскольку Бесси была старше на восемь лет, играл он в основном с озорной и шаловливой Альтой и вдумчивой, расчётливой Эдит. (Когда Альте было восемь или девять лет, она переболела скарлатиной и оглохла на одно ухо. Но она так хорошо пела и играла на пианино, что многие и не подозревали о её недуге. Только самые внимательные замечали, что во время разговора она старается повернуться к собеседнику боком. Эдит же запоем читала и очень рано начала сомневаться в вере; позже она признается одному журналисту, что в детстве чтение для неё было важнее еды и что если бы ей пришлось выбирать между стаканом молока и книгой, она бы выбрала книгу. При этом она вовсе не была хилым «синим чулком»: однажды так сильно сжала в объятиях бабушку Спелман, что сломала ей ребро. Характер у неё тоже был стальной, её было трудно укротить). «Мы, девочки, часто думали о том, что Джону следовало бы родиться девочкой, а нам — мальчиками», — скажет позже Альта. Самой главной «женской» чертой Джона было желание нравиться. Мать же считала, что он обладает сильным и независимым христианским характером. В самом деле, ребёнку требовалась большая сила духа, чтобы не сломаться в обстановке аскетизма и самоограничения. Лора Рокфеллер однажды поделилась с соседкой: «Я так рада, что сын сказал мне, какой подарок хочет получить на Рождество: теперь ему можно будет в этом отказать». А ведь кроме матери детей школили ещё тётка и бабушка!

Когда Рокфеллеру говорили, какой славный у него сын, он всегда искренне возражал, что это заслуга не его, а Сетти. Однако сам он тоже не упускал возможность преподать сыну урок. Так, все дети должны были жертвовать каждую неделю 20 центов из заработанных ими денег на баптистскую церковь. Однажды Джон-младший пришёл к отцу, когда того брили, и изложил свой план: он выплатит положенную сумму сразу за определённый период, чтобы больше об этом не думать. «Давай-ка сначала поразмыслим», — возразил отец и пустился в вычисления, в результате которых оказалось, что воскресная школа от этого ничего не выиграет, зато Джон потеряет 11 центов на процентах. Когда мальчик ушёл, Рокфеллер сказал брадобрею: «Я вовсе не возражаю против того, чтобы малыш внёс деньги именно так. Я хочу, чтобы он их отдал. Но я хочу также приучить его быть внимательным к мелочам».

Начальным образованием Джона до десяти лет занимались частные учителя, приходившие на дом. Потом были языковая школа в Нью-Йорке, школа Дугласа и основанная в 1876 году аристократическая частная школа Артура Катлера. Среди однокашников Джона Рокфеллера-младшего были Корнелиус Вандербильт-младший, Корнелиус Ньютон Блисс-младший и Альберт Милбанк (последний со временем станет партнёром в самой влиятельной и богатой юридической конторе с отделениями по всему миру и будет зарабатывать три с половиной миллиона долларов в год). Все они, дети богатых родителей, приезжали в школу в изящных экипажах, тогда как Джон каждое утро шёл туда пешком. Вернувшись, он садился за уроки, а потом брался за скрипку: он восемь лет учился игре на этом инструменте у Ричарда Арнольда, первой скрипки филармонического оркестра. Относясь ко всем своим обязанностям очень серьёзно, мальчик боялся совершить какую-нибудь ошибку — что в школьном задании, что в поступках: мать регулярно читала ему проповеди о том, как должен себя вести добрый христианин. В десять лет он подписал торжественное обязательство воздерживаться от сквернословия и употребления табака и спиртных напитков; мать также внушала ему, что танцевать кадриль безнравственно. Отец же, наоборот, играл и шутил с ним, стараясь развивать физически, но сын перед ним трепетал, а в душе боготворил его. Самым большим кошмаром для Джона было разочаровать отца.

В первый же год учёбы в школе Катлера тринадцатилетний Джон получил оценку в 98,1 балла из ста возможных — и заболел от нервного истощения. Отец сам назначил ему лечение: жизнь на вольном воздухе и физический труд. Зиму 1887 года Джон вместе с матерью, которая тоже совсем расклеилась, провёл в Форест-Хилле: рубил дрова (15 центов за вязанку), разбивал камни, выжигал кустарник, сгребал опавшие листья. Ему действительно стало лучше: он подчинялся правилам, которые устанавливал для себя сам, мать заботилась о нём одном, и в письмах отцу он писал о красоте снежного покрова, катании на санках при луне и на коньках по замёрзшему озеру (мать садилась в деревянное кресло, которое он толкал перед собой). Второй год у Катлера прошёл без осложнений, а потом отец и дядя Уильям подобрали мальчику школу «на заказ» — маленькое частное учебное заведение талантливого педагога Джона Браунинга, где было всего два класса: один — для окружения Джона-младшего, а второй — для его кузена Перси. Школа размещалась в частном доме на Западной 55-й улице, Джон Д. и Уильям Рокфеллеры платили Браунингу жалованье и сохраняли за собой право лично отбирать учеников. Там учились Гарольд и Стэнли Маккормики (дети знакомых Рокфеллеров), два сына управляющего имением Уильяма в Гринвиче, штат Коннектикут, — всего 25 человек. Программа обучения сочетала ручной труд с классическими науками, а преподавание велось в духе равенства. При этом младшие Рокфеллеры вновь попадали в «капсулу», ограждавшую их от внешнего мира.

А этот мир стремительно менялся и бурлил. К 1886 году в Орден рыцарей труда, ставивший себе цель улучшить положение рабочего класса (туда не принимали адвокатов, врачей и банкиров, считавшихся продажными невеждами), вступили 700 тысяч человек. 1 мая профсоюзы устроили большую демонстрацию в Чикаго с требованием восьмичасового рабочего дня; на заводе Маккормика по производству сельскохозяйственных машин был организован митинг и началась забастовка. Во время выступления последнего оратора в дело вмешалась полиция: один человек погиб, с десяток были ранены. Митинг против полицейского произвола состоялся 4 мая; при появлении сил правопорядка кто-то бросил бомбу, убив одного из полицейских; в начавшейся сумятице погибли ещё семеро полицейских и четверо гражданских. Восемь человек предстали перед судом; прокурор требовал для них смертной казни «в назидание» и «для спасения общественных институтов». Всех приговорили к высшей мере, но повесили четверых, а троим заменили повешение пожизненным заключением (их помилуют в 1893 году); восьмой покончил с собой в тюрьме. После этого процесса волна демонстраций прокатилась по нескольким европейским столицам.

В противовес радикальным социалистам Эдвард Беллами написал утопический роман «Взгляд назад: 2000—1887», вышедший в 1888 году, где заменил понятие «социализм» на «национализм». Согласно представлениям писателя, в 2000 году вся экономика будет национализированная, люди будут работать на государство и все блага получать от него, частные корпорации будут ликвидированы. Роман мгновенно стал бестселлером: только в США открылись 162 «Клуба Беллами», в первый же год было продано 200 тысяч экземпляров книги и еще 100 тысяч — в Великобритании. Параллельно в стране ширились протесты против трестов — нефтяного, алкогольного, сахарного; реформаторы-аграрии на Юге и Западе вели агитацию против железнодорожных компаний, играющих на руку монополистам; протестанты-евангелисты обличали упадок нравов, вызванный индустриализацией и резким перекосом в распределении богатств; в газетах, в том числе в «Нью-Йорк уорлд» Джозефа Пулитцера, стали появляться статьи против «Стандард ойл», с призывами к правительству штата и всей страны начать бороться с трестами.

В сенате штата Нью-Йорк решили провести расследование, но вручить Рокфеллеру повестку в суд оказалось не так-то просто. Когда судебный курьер явился на Бродвей, 26, ему сообщили, что мистера Рокфеллера нет в городе. Тот отправился к клиенту на дом; там сказали, что хозяин дома, но никого не принимает. Курьер всю ночь просидел на крыльце, думая подстеречь Рокфеллера ранним утром. Как только рассвело, он позвонил в дверь — ему объявили, что хозяин уже ушёл. На самом деле Джон Д. был тогда в Кливленде, но держал это в секрете из опасения, что ему вручат повестку в суд — только не от нью-йоркских сенаторов, а от местных нефтепромышленников. Однако долго бегать от законодателей было нельзя, и к слушаниям решили подготовиться: «Стандард ойл» наняла известного адвоката Джозефа Чоута. Во время их первой встречи Рокфеллер сердечно приветствовал мэтра, а затем лёг на диван и принял томный вид. Чоут начал задавать вопросы по существу дела, но так и не смог ничего добиться. «Не знаю, как нам быть с мистером Рокфеллером, — озабоченно сказал он Флаглеру. — Он выглядит совсем беспомощно. Постоянно задаёт вопросы...» Флаглер улыбнулся: «О, не волнуйтесь за него! Вот увидите: он сумеет за себя постоять».

Морозным февральским утром 1888 года Рокфеллер во фраке и цилиндре в сопровождении Чоута вошёл в зал заседаний Высшего суда в Нью-Йорке. Вскоре адвокат понял, что ему действительно не стоило беспокоиться. Рокфеллера привели к присяге; он пылко поцеловал Библию. Вопросы ему задавал советник Роджер Прайор, который постоянно расхаживал перед членами комитета, периодически останавливаясь и указывая обличающим перстом на свидетеля. Тот же сохранял просветлённо-безмятежный вид, отвечал ясным, мелодичным голосом, без единого лишнего слова, и вся (тщательно дозированная) информация, которую он тогда раскрыл, была воспринята журналистами, освещавшими слушания, как сенсация. Рокфеллер впервые показал соглашение о создании треста в 1882 году, назвал восемь его действующих управляющих, сообщил, что в трест входят 700 акционеров, и перечислил сорок одну компанию, которые его образуют[14]. В опровержение утверждений, что «Стандард ойл» является монополией, он представил список из 111 конкурирующих нефтеперерабатывающих предприятий и по-своему описал ожесточённое соперничество за рынок с русскими нефтедобытчиками. Прайору так хотелось его подловить, что он допустил оплошность: вернулся к «тёмному прошлому» Рокфеллера и спросил, состоял ли он в «SIC», но только вместо «South Improvement Company» произнёс «Southern Improvement Company». Между тем такая компания тоже какое-то время существовала, поэтому Джон Д. с чистой совестью ответил, что слышал о ней, но не участвовал. («Когда они хотели завлечь меня в ловушку, я позволил им попасть туда самим», — скажет он много лет спустя своему биографу). В итоге посрамлённый, но впечатлённый Прайор протянул Рокфеллеру руку и попросил позволения осмотреть заводы «Стандард ойл» в его сопровождении.

Тем не менее сенатский комитет в своём отчёте указал, что успех «Стандард ойл» способствовал созданию других трестов и комбинатов: «Это типичный пример системы, которая распространилась, подобно болезни, по всей коммерческой системе нашей страны». Кто виноват — понятно; но что делать? Рокфеллер, который, как отмечали адвокаты, умел просчитывать ситуацию на шесть ходов вперёд, заранее выбил у законодателей оружие, которое они ещё даже не взяли в руки. Мнения американцев разделились: для одних он (и другие богатые промышленники, особенно «сделавшие себя сами») был героем, для других — исчадием ада.

За завтраком Джон Д. иногда зачитывал семье отрывки из злобных писем, пачками приходивших в «Стандард ойл». Возможно, таким образом он, с одной стороны, предупреждал родных, что в окружающем их мире не всё спокойно (хотя обычно не посвящал их в свои дела), а с другой — не позволял им преувеличить опасность, высмеивая её. Теперь это было единственное слуховое оконце, сквозь которое жена и дети могли заглянуть в мир бизнеса; а ведь раньше Джон Д. подробно рассказывал Лоре о сделках и переговорах, интересуясь её мнением. Со временем его письма, когда он был в отъезде, стали скучными и пресными: он писал лишь о погоде, о том, что здоров, справлялся о здоровье близких... Понимал, что жена сильно переживает за его репутацию, и не хотел её огорчать? Сам себя он в глубине души считал непогрешимым. И разве его способность делать деньги — не Божий дар? Бог послал ему знамение, и не смертным это оспаривать. Но все обвинения, отскакивавшие от «носорожьей кожи» Джона Д., попадали рикошетом в Лору, терзали её совесть и подрывали здоровье. Лора, любившая мужа и считавшая его образцом нравственности и набожности, старалась защитить себя бронёй христианского фанатизма, отвлекавшего её от сомнений; из любознательной и бойкой девушки она превратилась в почти карикатурную святошу. Джон-младший под её влиянием тоже уверился, что праведники Рокфеллеры несправедливо подвергаются нападкам со стороны мира безбожников.

Приближались новые президентские выборы, и оба кандидата, Гровер Кливленд и Бенджамин Гаррисон, сделали своим лозунгом борьбу с трестами. Арчболд уверял Рокфеллера, что всё это чистая показуха: «Демагоги попросту пытаются переговорить друг друга в политических целях».

Гаррисон, внук президента Уильяма Генри Гаррисона, стал кандидатом от республиканцев только с восьмой попытки (обойдя в том числе сенатора Джона Шермана), тогда как демократы утвердили кандидатуру Кливленда сразу и единогласно. Кливленд предлагал резко снизить тарифы в интересах потребителей; Гаррисон же хотел поддерживать их на высоком уровне, приняв сторону промышленников и фабричных рабочих. В итоге Кливленд получил большинство голосов избирателей, но победил Гаррисон, набравший большинство голосов выборщиков; колеблющийся штат Нью-Йорк определился только за неделю до выборов, когда было опубликовано частное письмо одного из избирателей британскому послу, из которого можно было заключить, что Кливленд угоден англичанам.

Республиканец Рокфеллер мог вздохнуть с облегчением. Но вскоре после выборов, в ноябре 1888 года, в руках у Сетти взорвалась лампа, оставив сильные ожоги на руках и лице; несколько недель она была прикована к постели. В своих письмах Рокфеллер упоминал об этом происшествии только мельком, уточняя, что лампа была спиртовая. Жена нефтяного магната использовала спиртовую лампу? Или всё-таки керосин оказался не лучшего качества? Неужто Господь снова послал знамение — на сей раз неблагоприятное? За месяц до несчастного случая, 13 октября, Рокфеллер получил от Фергуса Сквайра телеграмму, которую ждал два года: «Рады сообщить Вам, что, экспериментируя с методом Фраша, мы смогли получить годную к продаже нефть». И вот теперь... Гнать, гнать из головы плохие мысли! И молиться. Рокфеллер сам признавал, что две проповеди в неделю необходимы ему, как завод часам.

По выходным Джон Д. часто навещал Бесси в колледже Вассара. Однажды, в 1886 году, президент колледжа Джеймс Тейлор свёл его за завтраком с тридцатилетним богословом Уильямом Рейни Харпером, преподававшим в Йельском университете, но по воскресеньям приезжавшим толковать Библию ученицам Вассара. Они сразу прониклись друг к другу симпатией. Харпер был вундеркиндом: в десять лет поступил в колледж, изучал священные тексты, в четырнадцать стал бакалавром, в восемнадцать — доктором философии. Это был настоящий сгусток энергии, его бойкие глаза за толстыми стёклами очков горели подвижническим огнём. Вернувшись из европейского турне, сверхзанятый Рокфеллер однажды провёл с Харпером целый день: они пообедали вместе, потом несколько часов катались по Центральному парку, проговорили весь вечер; позже, приезжая в Покипси, они ездили по студгородку на велосипедах. Речь шла... о Баптистском университете в Чикаго. Рокфеллера зацепила эта идея, но сам он в университете никогда не учился, поэтому ему требовалось авторитетное мнение специалиста.

В мае 1888 года в Вашингтоне было создано Американское баптистское образовательное общество. Его движущей силой был Генри Морхауз, через которого Рокфеллер передавал пожертвования Спелмановской семинарии. Исполнительным секретарём стал 35-летний священник Фредерик Т. Гейтс, недавно оставивший должность пастора в Миннесоте и теперь подыскивающий себе светское занятие. Он с детства восставал против пуританских взглядов на земную жизнь как на юдоль печали, в воскресной школе и в церкви откровенно скучал, молитвы дважды в день считал пустым набором слов, но тем не менее пошёл по стопам отца-священника. Ему пришлось бросить школу в 15 лет, чтобы помочь отцу расплатиться с долгами: несколько лет он работал репетитором и клерком в магазине, а потом в банке, набираясь опыта в бизнесе. В 1875 году поступил в университет Рочестера, а через два года — в Рочестерскую семинарию Огастуса Стронга, по окончании которой получил назначение священником в Миннесоту. Он не танцевал, не играл в карты, не ходил в театр. Но когда его молодая жена Люсия Фоулер Перкинс умерла от внутреннего кровотечения после шестнадцати месяцев брака, вера пастора поколебалась, как и его доверие к американским эскулапам. Господь указал ему путь через Джорджа Пилсбери, самого богатого баптиста в Миннесоте, сколотившего состояние на торговле мукой и ставшего мэром Миннеаполиса. Он по секрету сообщил Гейтсу, что неизлечимо болен и хочет пожертвовать 200 тысяч долларов на местную Баптистскую академию. Гейтс посоветовал дать академии 50 тысяч прямо сейчас, чтобы такую же сумму собрали местные баптисты, а остальное завещать. Собирать деньги пришлось самому Гейтсу, и он так хорошо справился с этой задачей, что решил: вот оно, его призвание.

После пожара 1871 года Чикаго отстроили заново, город превратился в динамичный, современный мегаполис с 1,7 миллиона жителей, размерами уступающий только Нью-Йорку. 15 октября там прошла баптистская конференция, на которой Гейтс представил свой доклад о необходимости учреждения в Чикаго Баптистского университета. Две недели спустя, проведя очередной день в Вассар-колледже вместе с Харпером, Рокфеллер решился: Баптистский университет будет в Чикаго, а не в Нью-Йорке, — достаточно далеко от Уолл-стрит, чтобы над ним не довлели подозрения в педалировании интересов дельцов вообще и «Стандард ойл» в частности. Он лично согласен предоставить три миллиона долларов из необходимых четырёх. И тут Харпер совершил классическую ошибку — стал чересчур рьяно ратовать за новое дело и рисовать слишком уж монументальные картины будущего университета, в то время как Рокфеллер собирался начать с небольшого колледжа.

Поправить дело удалось Гейтсу, который послал Рокфеллеру план устройства именно колледжа. Они познакомились, поговорили, даже вместе поехали на поезде из Нью-Йорка в Кливленд. (Поезд уходил вечером. Опуская верхнюю койку, носильщик случайно стукнул Рокфеллера по голове, но тот не вскрикнул, не выругался, ни в чём его не упрекнул и очень вежливо ответил на извинения — это произвело сильное впечатление на Гейтса). За всю поездку о Баптистском колледже не было сказано ни слова. Разочарованный Гейтс тогда ещё не знал о любви Рокфеллера к эффектным жестам. Месяц спустя, 20 февраля 1889 года, Образовательное общество собралось в очередной раз; как только его заседание объявили открытым, явился посыльный с чеком от Рокфеллера на 100 тысяч долларов. Позже Рокфеллер спросил у Гейтса, что сделали с этими деньгами, и тот ответил, что положили на беспроцентный счёт в банке. Для Джона Д. это было недопустимо. Он занял у Образовательного общества им же пожертвованную сумму под шесть процентов. «Не выношу, когда деньги не работают, — пояснил он Гейтсу. — У меня это вызывает такое же ощущение, как если бы я вошёл в дурно выметенную комнату, где повсюду пыль и паутина по углам: хочется сразу навести там чистоту».

Но вообще-то университет рассчитывал на куда более крупную сумму, обещанную полгода назад Харперу. В мае Гейтс поехал её добывать. Они с Рокфеллером после завтрака какое-то время гуляли по улице перед его домом, и Джон Д. согласился выписать чек на 400 тысяч. Мало, возразил Гейтс. Хорошо, полмиллиона. Всё равно мало. Ладно: 600 тысяч, а остальные для ровного счёта наберёте из других источников. Ну, по рукам! Они вернулись в дом, и Рокфеллер подписал обязательство внести эту сумму. На следующий день Гейтс появился в бостонском храме Тремонт перед замершими в ожидании баптистами. «Я держу в руке, — начал он хорошо поставленным голосом проповедника, — письмо от великого покровителя образования, мистера Джона Д. Рокфеллера. (Ропот восхищения). Письмо, в котором, основываясь на резолюциях, принятых нашим правлением, он обещает передать нам шестьсот тысяч долларов...» Дальнейшие его слова потонули в буре радостных криков и аплодисментов: священники размахивали платками, подбрасывали в воздух шляпы, свистели и хлопали в ладоши. Потом все встали и запели: «Восхвалим Бога, источник благодати».

Джон Д. предложил и Уильяму пожертвовать на Чикагский университет, но тот даже ухом не повёл. Хотя братья поддерживали добрые отношения, они были очень разные люди. Уильям вёл жизнь типичного нувориша и только усмехался, когда Джон говорил ему, что построить церковь лучше, чем накупить на те же деньги картин. Благотворительность была не его стихией. В 1888 году он вместе с Джоном П. Морганом, Уильямом Вандербильтом и Сайрусом Маккормиком-младшим (сыном изобретателя жатки, построившего завод в Чикаго) основал «Джекилл-Айленд клуб» — роскошный курорт «Ста миллионеров»[15] на острове близ побережья штата Джорджия, где вскоре появились «дорога Моргана» и «тропа Рокфеллера». Тогда же он был занят перестройкой недавно приобретённого загородного дома Роквуд-холл на реке Гудзон, с 204 заново отделанными комнатами, окружённого тщательно разбитыми садами. Но самое главное — Уильям любил играть на бирже: приходил в свою контору на Уолл-стрит, садился в кресло и дымил сигарой, посматривая в окно на табло с котировками. Помимо председательства в «Стандард ойл Нью-Йорк», он входил в совет директоров сорока компаний — пароходных, газовых, железных дорог, банков, медных шахт... Когда Джону предлагали вложиться в какое-нибудь предприятие, он просто отвечал: «Нет, оно Уильяма», и разговор был окончен.

Их 76-летняя мать по-прежнему относилась к ним так же, как в детстве, и они отвечали ей тем же. В марте 1889 года Элизу, жившую в доме Уильяма, разбил паралич: отнялась правая сторона тела. Пренебрегая работой, Джон и Уильям сменяли друг друга у её постели. Но свадьбу Бесси переносить не стали: жених должен был вернуться в Германию, уже куплены билеты на пароход...

Двадцать второго марта в дом 4 на Западной 54-й улице съехались аж 125 гостей — это был самый большой приём, когда-либо устраивавшийся Рокфеллерами; однокурсниц и любимых учителей Бесси привезли из Вассар-колледжа на поезде в частном вагоне. Отсутствие опыта всё же сказалось: у входа выстроилась длинная очередь из гостей, и, как позже ехидно рассказывал Уильям одному знакомому, некоторые нетерпеливые дамы отправились домой, оставив запыхавшегося Джона Д. в толпе на тротуаре, со шляпой в руке, обливающегося потом и утирающего лоб шёлковым платком. Обряд бракосочетания 23-летней Элизабет Рокфеллер и 27-летнего Чарлза Стронга совершил отец жениха. На Бесси было жемчужное ожерелье стоимостью восемь тысяч долларов. На следующее утро Чарлз и Бесси отплыли в Европу, чтобы молодой супруг мог продолжить свои философские изыскания в Германии, поэтому Бесси колледж так и не окончила. Обычно весёлая девушка была как в воду опущенная. Её явно что-то угнетало; возможно, Чарлз рассказал ей, что больше не верит в Бога, и это потрясло её до глубины души; а может быть, она не знала, как рассказать об этом отцу, от которого никогда прежде не имела тайн. Джон Д. сам с начала года чувствовал себя неважно из-за переутомления. Он слал дочери письма с советами избегать волнений и побольше отдыхать, но это были в большей степени советы самому себе...

Менее чем через неделю после свадьбы Бесси, 28 марта, земные страдания Элизы закончились; трое сыновей отвезли гроб с её телом в Кливленд; прощание состоялось в доме Джона на Евклид-авеню.

Джон ещё в 1882 году продал отцовский участок на кладбище Вудленд, чтобы закрепить за отцом место рядом с матерью на кладбище Лейк-Вью, дабы родители воссоединились хотя бы после смерти. На это требовалось согласие Билла; Джон попросил Фрэнка и их бывшего зятя Пирсона Бриггса выступить посредниками. Разумеется, Билл начал возражать — то ли желал быть похороненным рядом с Маргарет, то ли просто хотел позлить Джона. Во всяком случае, на похороны первой жены он не явился. Когда уже стало ясно, что Элиза умирает, Биллу дали знать; но Фрэнк, через которого поддерживались сношения с отцом, объявил, что у того внезапный приступ астмы и он не приедет. Даже ангельскому терпению может прийти конец. За день до похорон Джон навестил преподобного Джорджа Доулинга из баптистской церкви на Евклид-авеню, который должен был произнести надгробную речь, и сообщил ему, что его мать умерла вдовой, верной памяти покойного мужа. Так и записали в свидетельстве о смерти.

Через полгода выздоровевший Билл нежданно-негаданно явился в Кливленд. Джон заставил его продать ранчо Парк-Ривер в Северной Дакоте (зачем оно, если матери уже нет в живых?) и подписаться своим настоящим именем — Уильям Эвери Рокфеллер, вдовец из Кливленда. Билл продал это ранчо — и купил другое, по соседству. Ещё через год, в октябре 1890-го, он приехал в Нью-Йорк, захватив с собой брата Эгберта. Джон Д., неизменно учтивый, устроил двум старикам экскурсию по Бродвею, 26, и сводил их в собор Святого Патрика. Эгберт, до этого побывавший в Нью-Йорке только раз, по делам, смотрел на всё разинув рот и всем восторгался. Детям Джона Д. он понравился. «Он такой милый, простоватый старик и так благодарен за всё, что для него делается, что для нас большое удовольствие доставлять ему радость, — писал Джон-младший своей подружке. — Дедушка сказал мне намедни, когда мы вместе катались по парку: “Дядя Берт рад, что ваша семья и семья дяди Уильяма не оправдали его ожиданий”. Я спросил почему, что он хотел этим сказать. “Ну, — сказал он, — он предполагал, что вы будете надутые, много о себе понимающие, не станете обращать никакого внимания на деревенского старика вроде него, а теперь он в восторге от того, что вы общительные и весёлые”».

Мужчина на грани нервного срыва

Проводив Бесси в Германию, Рокфеллер потянулся за ней — и не только мыслями. Вскоре после того как Англо-американская нефтяная компания (заморский филиал «Стандард ойл») монополизировала британскую нефтеторговлю, в Бремене основали Немецко-американскую нефтяную компанию, чтобы подмять под себя северогерманский рынок. Глядя на океан из окна своего кабинета, словно капитан на мостике корабля, Рокфеллер учредил нефтяной терминал в Роттердаме; заключил договор на поставку сырой нефти во Францию, чтобы обеспечить все её потребности в этом сырье; приобрёл доли участия в нефтяных фирмах в Голландии, Италии и Скандинавии. Огромный танкер «Стандард ойл» мог доставить в Европу сразу миллион галлонов нефти; со временем появится целая флотилия таких «китов». Но британец Маркус Сэмюэл уже строил в Хартлпуле танкер «Мурекс» (так называются морские раковины, которыми когда-то торговал отец Маркуса, иракский еврей, перебравшийся в Англию и основавший успешную экспортно-импортную фирму для торговли с Дальним Востоком). Сэмюэл будет торговать керосином из России в Сингапуре и Бангкоке, а Жан-Батист Август Кесслер, занявший место основателя «Роял Датч» Янса Зейклера после его кончины в 1890 году, станет успешно использовать нефтяные месторождения на Суматре.

В то время как средний американец зарабатывал не больше десяти долларов в неделю, доходы Джона Д. Рокфеллера оценивались в десять миллионов долларов в год (без уплаты подоходного налога, отменённого в 1872 году[16]). Неудивительно, что многие считали его этаким царём Мидасом, превращающим в золото всё, к чему ни прикоснётся. Лишь только становилось известно, что Рокфеллер купил акции каких-либо фирм, на них тотчас набрасывались другие инвесторы. Однако их могло ждать жестокое разочарование, поскольку гениальный «мозг» «Стандард ойл» порой выказывал полную беспомощность при распоряжении своей личной собственностью, доверчиво следуя советам своих псевдодрузей, например Чарлза Колби и Колгейта Хойта из баптистской церкви с Пятой авеню. Хойт часто заходил за Рокфеллером поутру и сопровождал его на работу, толкуя по дороге о котировках акций. Через эту парочку Рокфеллер вбухал миллионы в убыточные компании, будучи уверен, что он всего лишь миноритарный акционер, а его приятели владеют ровно такими же пакетами акций; те подсовывали ему фиктивные цифры, которые Джон Д., всегда такой внимательный к мелочам, когда речь касалась его конторы, даже не думал проверять. Колби и Хойт входили в исполнительный комитет железнодорожной компании «Нозерн Пасифик», и Рокфеллер оказался её главным акционером. По их совету он покупал шахты, сталелитейные заводы, бумажные фабрики, железные дороги и даже завод по производству гвоздей. «Друзья» планировали построить город Эверетт в самом конце «Нозерн Пасифик», да вот незадача: дорогу не дотянули до выбранного ими места.

Столь странное невнимание Джона Д. к важным вещам и стремление переложить хотя бы часть ответственности за принятие решений на других вполне объяснимы: даже сталь разрушается от усталости, что уж говорить о человеке. После Рождества 1888 года Харпер зашёл повидать Рокфеллера на Бродвей, 26, но не застал его, справился о его здоровье и получил ответ: «Моя жена была больна, и я тревожился о ней. Моё время уходит на рассмотрение петиций из множества источников — никогда их не было так много. На меня навалился Монреаль, на меня навалился Ричмонд, да со всей силой. Каждый квартал просьбы становятся всё многочисленнее и всё настойчивее... Я не пригласил Вас прийти в воскресенье, потому что провёл весь день в постели; Рождество тоже провёл в постели — я так устал. В последние три недели у меня было несколько необычно тревожных дел, связанных с бизнесом, но о нашем деле я думаю постоянно и хочу узнать о нём больше».

С самого начала 1889 года Джон Д. испытывал хроническую усталость, даже впадал в депрессию, а в начале 1890-го несколько месяцев не появлялся на Бродвее, 26, из-за болезни и пообещал себе больше отдыхать и не работать по субботам. Вполне резонно полагая, что все его проблемы со здоровьем (головные боли, расстройство пищеварения, нарождающаяся язва желудка) вызваны нервным истощением, он не обращался к традиционной медицине, полностью доверяя своему давнему другу, доктору Гамильтону Ф. Биггару, поборнику гомеопатии. (По его просьбе Рокфеллер станет вице-президентом и управляющим кливлендского колледжа при гомеопатической лечебнице, даст денег на покупку земли, постройку корпусов и преподавание). Они познакомились ещё в 1870-х годах, когда Рокфеллеры только-только поселились на Евклид-авеню. Однажды, играя с детьми в жмурки, Джон Д. сильно ударился о дверной косяк и рассёк бровь; доктор Биггар наложил ему швы, стал захаживать в гости и практически сделался членом семьи. Родом из Канады, он переехал в Кливленд после Гражданской войны, преподавал в вышеупомянутом колледже анатомию и клиническую хирургию, а среди его пациентов были школьный друг Рокфеллера Марк Ханна и конгрессмен Уильям Маккинли. Оставаясь приверженцем «народной медицины», Рокфеллер отвергал всякую «химию», зато мог, например, во исполнение предписания Биггара курить глиняную трубку, набитую коровяком, от катара верхних дыхательных путей, а от печёночной колики привязывал к боку специальную подушку, купленную в местной аптеке, и пил какой-то настой без названия, собственноручно изготовленный для него доктором. Впрочем, Биггар в большей степени лечил его «добрым словом»: они любили подтрунивать друг над другом, шутить и смеяться. «Он обладает тонким чувством юмора, обожает шутки, остёр на язык, увлекательный собеседник и хорошо умеет слушать» — так отзывался Биггар о Рокфеллере.

Старшее поколение начинало всё больше думать о покое и своём здоровье. В 1890 году Генри Флаглер продал Рокфеллеру две с половиной тысячи акций «Стандард ойл» за 375 тысяч долларов, чтобы вложить их в благоустройство Флориды. «Я уверен, что этот край станет для тебя открытием, если ты приедешь хотя бы на недельку», — писал он годом раньше. Но Рокфеллер не приехал. Женившись на Иде Алисе, Флаглер под старость лет стал вести себя как типичный нувориш: завёл собственный железнодорожный вагон, купил яхту, назвав её «Алисия», а Рокфеллер этого терпеть не мог. Господь послал очередное знамение, подтвердив, что Джон Д. всё делает правильно: Флаглер оказался наказан за легкомыслие. Его взбалмошная жена отравляла ему жизнь своей ревностью, и вскоре её подозрения стали небеспочвенными...

В «Стандард ойл» намечалась смена поколений. В 1890 году Генри Роджерс стал вице-президентом треста и считал себя идеальным преемником Рокфеллера. Однако Джон Д. предпочёл Джона Арчболда и начал потихоньку передавать ему полномочия. Рокфеллера раздражало, что Роджерс увлекается азартными играми, сквернословит, любит внимание толпы и пытается втереться в высшее общество. Арчболд, при всех его недостатках, думал прежде всего об интересах фирмы (в то время он усиленно делал инвестиции в месторождения Лимы), тогда как Роджерс больше радел о собственных интересах и, злоупотребляя служебным положением, запрещал своим подчинённым продавать нефть конкурентам его с Уильямом Рокфеллером газовой компании, хотя «Стандард ойл» от этого проигрывала.

А на компанию как раз сейчас ополчилось правительство. В декабре 1889 года сенатор от Огайо Джон Шерман внёс в конгресс проект закона, направленного против трестов. Это был не единственный законопроект такого рода: их насчитывалось тогда штук пятнадцать или шестнадцать. Но Шерман! Как он мог? В августе 1885-го, когда он вёл свою предвыборную кампанию, Марк Ханна сказал Рокфеллеру: «Джон Шерман сегодня — наша главная опора в сенате для защиты наших бизнес-интересов». Тот сначала сомневался, но потом послал чек на 600 долларов, который ему не вернули. Теперь же угроза, на которую Арчболд легкомысленно не обращал внимания, вполне материализовалась, так что Рокфеллеру даже пришлось, изменив своим принципам, высказаться в прессе. «Законопроект сенатора Шермана носит крайне радикальный и деструктивный характер, предлагая штрафовать и сажать в тюрьму всех, кто прямо или косвенно участвует в организациях, над которыми конгресс вряд ли вообще имеет какую-либо власть», — написал он в статье, напечатанной 2 апреля 1890 года в газете «Нью-Йорк уикли уорлд». «Закон Шермана» запрещал соглашения, препятствующие конкуренции, и попытки монополизации рынка, предоставляя частным лицам, понёсшим ущерб от подобных действий, право подавать в суд для возмещения убытков в тройном размере. Искусственное повышение цен за счёт сокращения предложения объявлялось вне закона. Возникновение монополии естественным путём ещё не считалось преступлением, но действия по поддержанию этого статуса или намеренное его создание предлагалось карать штрафом до пяти тысяч долларов или годом тюрьмы, а то и тем и другим. Заявлялось, что целью закона было защитить потребителей от злоупотреблений. Президент Гаррисон подписал его 2 июля 1890 года.

Всем было понятно, что антимонопольный закон направлен прежде всего против «Стандард ойл»; однако Арчболд, не веривший в способность политиков делать дело, а не просто болтать языком, оказался прав. Закон с расплывчатыми формулировками, не имевший никаких реальных инструментов для его применения, был настолько нашпигован лазейками, что его прозвали «законом швейцарского сыра». Запрещая торговые ассоциации, он побуждал компании к слияниям, что способствовало концентрации производства, а значит, противоречило заявленной цели. По сути, он действовал лишь на бумаге, ив 1891 году Рокфеллер вновь поддержал переизбрание сенатора Шермана. Зато осенью, через четыре месяца после антимонопольного закона, конгресс принял «тариф Маккинли», внесённый знакомцем Джона Д., повышающий почти на 50 процентов пошлины на импортные товары, чтобы защитить отечественную промышленность от конкуренции.

В 1891 году по предписанию врача Рокфеллер «взял больничный» и на восемь месяцев уехал в Форест-Хилл, с удовольствием переложив все заботы о благотворительности на плечи Фредерика Гейтса, который в марте перевёз свою семью — жену Эмму и четверых детей (позже родятся ещё трое) — в Монклер, штат Нью-Джерси, и перенёс свою контору в Темпл-Корт, поблизости от Бродвея, 26. Секретарю Рокфеллера Джорджу Роджерсу дали строгие инструкции: не говорить боссу о делах, разве что случится что-нибудь совсем уж из ряда вон выходящее. Джон Д. работал в поле, катался на велосипеде, ел простую здоровую пищу и в шутку утверждал, что становится «великим концертным певцом». Кроме того, он оставался диаконом и экономом воскресной школы, оплачивая половину расходов церкви из собственного кармана.

Церковь, впрочем, преподнесла ему сюрприз. Оказалось, что для двадцатилетней Альты, преподававшей в воскресной школе, «пришла пора»: год назад она влюбилась... в пастора — преподобного доктора Кренделла, всего на пять лет моложе её отца (его сын учился в колледже, а дочь — в частной школе), который полтора года назад овдовел и пытался заполнить душевную пустоту. Поверив в наивную любовь Альты, преподобный заговорил с ней о браке. Когда слухи об этом дошли до Рокфеллера, он сначала не поверил, потом пригласил сплетников к себе домой, расспросил и был как громом поражён открывшейся правдой. Кренделлу он выставил ультиматум: либо он уезжает, либо Рокфеллер выйдет из числа прихожан баптистской церкви на Евклид-авеню (которая без его денег просуществовала бы недолго). Кренделл перевёлся в Чикаго — якобы для того, чтобы дать своим детям лучшее образование.

Несмотря на этот досадный инцидент и скоропостижную смерть Чарлза Пратта 4 мая, воспринятую со смешанными чувствами, Рокфеллер быстро шёл на поправку: его щёки вновь покрылись здоровым румянцем. В июне он писал Арчболду, оставшемуся за старшего: «Я рад отметить, что моё здоровье постоянно улучшается. Я Вам выразить не могу, насколько иным предстаёт передо мной мир». Увы, в его представления о мире пришлось внести коррективы после того, как Фредерик Гейтс по его просьбе совершил инспекционную поездку по баптистским школам Алабамы, чтобы попутно выяснить, почему железоплавильная печь, которую Рокфеллер купил по совету старого друга, оказалась в руках судебного распорядителя. На поверку вышло, что выплавлять железо никто и не собирался, а вся эта операция потребовалась, чтобы поднять цены на местную недвижимость: многие баптистские священники покупали землю, стоимость которой должна была возрасти из-за близости к железоделательному заводу. Рокфеллер скрыл своё удивление, сказав, что приобрёл эту «безделицу», просто чтобы помочь сыну старого друга освоить производство железа. Кстати, у него есть прибыльный завод в Висконсине, который якобы приносит тысячу долларов вдень. Вам не трудно будет съездить туда и проверить?.. Гейтс отправился в Висконсин и выяснил, что там такая же картина, а рокфеллеровский завод на самом деле приносит тысячу в день убытка. Закладная на 600 тысяч долларов — не безделица.

Выслушав отчёт Гейтса, Рокфеллер вызвал в ФорестХилл «старого друга» с Уолл-стрит (то ли Колби, то ли Хойта — Гейтс не запомнил). Тот сначала всё отрицал, но доказательства, которые привёз с собой Гейтс, выглядели неопровержимо. На следующий день другу пришлось вернуться и переписать закладную. А Гейтса послали в Скалистые горы инспектировать шахты. «Что?! — воскликнул горный инженер из Денвера, когда Гейтс сообщил ему о цели своего приезда. — Вы хотите сказать, что Джон Д. Рокфеллер вложил деньги в эту чёртову аферу?!» Многообещающее начало. Шахты оказались фикцией... Узнав об «открытиях» Гейтса, Джордж Роджерс предложил Рокфеллеру учредить исполнительный комитет для управления его собственными инвестициями на общую сумму 23 миллиона долларов, из которых 14 миллионов были вложены в ценные бумаги железнодорожных компаний. Гейтс будет заниматься инвестициями и благотворительностью, его сосед по Монклеру Старр Мёрфи — юридическими вопросами, сам Роджерс — делопроизводством, а Рокфеллер станет платить каждому по десять тысяч долларов в год. Это только поначалу кажется, что дорого, а на самом деле выйдет гораздо дешевле, чем довериться мошенникам, которые тебя обкрадывают. Джон Д. был вынужден согласиться. В одну ночь бывший бедный баптистский священник стал президентом двух железных дорог, тринадцати горнодобывающих компаний и ещё кое-чего по мелочи: фабрик, лесопилок...

По возвращении в Нью-Йорк поздоровевшему от сельской жизни Рокфеллеру пришлось вновь с головой окунуться в зловонное болото проблем, интриг и махинаций.

Ещё в мае 1890 года молодой генеральный прокурор штата Огайо Дэвид Уотсон потребовал начать расследование против «Стандард ойл Огайо» с целью... роспуска этой компании. На такие решительные действия его подвигла брошюра о трестах учёного юриста Уильяма Кука, случайно купленная в книжной лавке. В руководстве фирмы решили, что это очередные происки конкурентов. «Не уверен, кого именно преследуют дознаватели, но считаю, что к этому приложили руку кливлендские переработчики», — написал Фрэнк Рокфеллер старшему брату, предположив, что информацию Уотсон получает от Джона Шермана. Защищая компанию, Сэмюэл Додд в очередной раз повторил, что акции «Стандард ойл Огайо» перевели управляющим в Нью-Йорк их держатели, то есть физические лица, а не сама фирма, но Уотсона это не убедило. А ведь он принадлежал к Республиканской партии! Уж я ли не помогал республиканцам! — возмущался Джон Д. человеческой неблагодарностью. Весной 1891 года, когда он приходил в себя в Форест-Хилле, Марк Ханна написал ему: «Намедни я прижал нашего достойного генерального прокурора Уотсона и сообщил ему, что думаю». А думал он следующее: «Компанией “Стандард ойл” управляют и руководят одни из самых лучших и сильных людей нашей страны. Все они республиканцы и были весьма щедры в пожертвованиях на партию; я лично знаю, что мистер Рокфеллер всегда спокойно вносил свою долю». Самому Уотсону шесть раз предлагали взятку (до 100 тысяч долларов наличными), чтобы он закрыл дело, но тот не шёл на сделку — наоборот, подобное давление побуждало его упорствовать. 2 марта 1892 года он одержал победу: Верховный суд штата Огайо постановил, что компанию «Стандард ойл Огайо» на самом деле контролируют с Бродвея, 26; договор о доверительном управлении надлежит расторгнуть, поскольку трест пытается монополизировать нефтяной бизнес на всех его этапах.