Рокфеллеры

Пришлось опять вербовать сторонников по одному, разделять, чтобы властвовать. Среди перебежчиков оказался... секретарь Союза нефтедобытчиков Джон Арчболд — сын пастора-методиста, игрок и пьяница, зять нефтепромышленника из Тайтусвилла и отец двух дочерей.

Арчболд увидел в Рокфеллере спокойную силу, которая ему импонировала. И не только ему. Зная себе цену, Джон Д. не заискивал перед сильными и богатыми и не боялся вступить с ними в конфликт, действуя хладнокровно и умно. Когда «Стандард ойл» в очередной раз потребовались деньги, Рокфеллер обратился во Второй национальный банк, в правление которого входил Амаса Стоун. Тот ожидал, что молодой бизнесмен явится просителем, но этого не произошло. Получив отказ от Стоуна, Рокфеллер обратился к совету директоров, и двое из них, Пейн и Уитт, высказались в его поддержку. Стоит ли говорить, что отношения резко испортились и Стоун закрыл перед Рокфеллером двери своего дома. Ответный удар последовал очень скоро. Стоун вовремя не купил дополнительный пакет акций «Стандард ойл». В июне их продажа закончилась. Стоун обратился к Флаглеру, чтобы тот продлил срок; тот пошёл ему навстречу, но Рокфеллер немедленно отменил это распоряжение. Генри считал, что Стоун может быть полезен и надо его задобрить, — Джон Д. резко возражал: нечего перед ним пресмыкаться. Ах так? Стоун продал все свои акции «Стандард ойл» и вышел из правления компании. Рокфеллер об этом не сожалел. Он верил в свою компанию и как-то сказал одному кливлендскому заводчику, ставшему её акционером: «Продайте всё, что у вас есть, вплоть до последней рубашки, но сохраните акции».

Буквально через месяц, 30 июля, на нью-йоркском нефтяном терминале «Стандард ойл» в Хантере-Пойнте вспыхнул страшный пожар. Страховщик отказался выплачивать деньги до завершения расследования, а на восстановление терминала срочно требовались деньги. Пришлось снова обращаться во Второй национальный банк. На заседании правления Стоун, предвкушая месть, заявил, что, прежде чем выдавать кредит, следует оценить финансовое положение просителя. Тогда Стилман Уитт распорядился принести деньги из его личного сейфа: «Джентльмены, это надёжные молодые люди, и если они хотят занять больше денег, нашему банку следует выдать их без колебаний, а если вам нужны дополнительные гарантии — вот они: возьмите, сколько нужно».

Девятнадцатого декабря Рокфеллер собрал нефтепромышленников из Пенсильвании в нью-йоркском отеле «Пятая Авеню» и подписал с ними Тайтусвиллский договор: ассоциация нефтепереработчиков будет покупать нефть у ассоциации нефтедобытчиков по пять долларов за баррель (почти вдвое дороже рыночной цены) в обмен на строгое соблюдение лимитов на добычу. Как бы не так: нефти стали качать ещё больше, рыночная цена скатилась до двух долларов, а самые ушлые производители норовили воспользоваться привилегиями ассоциации, не присоединяясь к ней. Уже в январе Рокфеллер расторгнул соглашение, а 24 июня 1873 года распустил ассоциацию. Не хотите по-хорошему? «Есть люди, которых и Всемогущий Господь спасти не может. Они не желают быть спасёнными. Они хотят по-прежнему служить дьяволу, идя своим порочным путём».

Был, однако, момент, когда он поколебался в своей вере. Взывать к рассудку пенсильванских нефтедобытчиков, представлявших собой не общину, а дикую орду, было тщетно; не помогали даже жёсткие меры активистов ассоциации, поджигавших новые скважины. Кроме того, у США уже не было мировой монополии на нефть: с 1872 года её добыча начала бурно развиваться в Российской империи, в районе Моздока: за год производство увеличилось с 25 тысяч тонн до 66 тысяч. А в 1873 году швед Роберт Нобель, оказавшись проездом в Баку, купил одно из нефтеперерабатывающих предприятий. Бакинская нефть залегала ближе к поверхности, чем пенсильванская, и её запасы, по оценкам специалистов, были обширнее. Старший брат Роберта, Людвиг Нобель, владевший оружейными заводами в Петербурге, вложил огромные средства в создание современного нефтеперерабатывающего комплекса из нескольких десятков скважин, заводов в Баку и нефтехранилищ в главных городах России. Рокфеллер же не мог на законных основаниях расширить свой бизнес на территорию других штатов. Покупку половины товарищества «Чесс, Карли и К0», которой принадлежал завод в Луисвилле, штат Кентукки, надо было держать в секрете. Полностью подмять его под себя не удалось: владелец, Ф. Д. Карли, падший методистский священник, обаятельный негодяй, закоренелый игрок, всячески сопротивлялся контролю со стороны «Стандард ойл», а с заседаний правления отправлялся прямиком в свою букмекерскую контору.

Между тем недальновидная политика президента Улисса Гранта ввергла США в очередной кризис. Сокращение денежной массы создавало проблемы для развития бизнеса: столь необходимые деньги нужно было «изыскивать». 18 сентября 1873 года рухнул банк «Джей Кук и К°». Кук финансировал строительство новой железной дороги «Нозерн Пасифик», которая должна была обслуживать промышленность Северо-Запада. Он уже должен был получить правительственный заём в 300 миллионов долларов на покрытие облигаций железной дороги, когда кто-то распустил слух, что его банк разорён. С «чёрного четверга» началась новая «чёрная серия»: банк Кука утянул за собой банк Генри Клюса, потом другие; Нью-Йоркская биржа закрылась на десять дней; на заводах от восточного до западного побережья начались увольнения... К ноябрю прогорели 55 железных дорог, а ещё 60 обанкротились к годовщине кризиса.

Утратив скелет, нефтяная промышленность вялой тряпочкой сползла на пол: после «чёрного четверга» цены на сырую нефть упали до 80 центов за баррель, а в течение года опустились до 48 центов — в некоторых городках нефть стоила дешевле воды. Однако настоящий бизнесмен сможет извлечь выгоду даже из катастрофы. 34-летний Джон Рокфеллер резко сократил дивиденды «Стандард ойл», остановил четыре из шести крупных заводов в Кливленде и таким образом сохранил запасы наличных средств, кредит в банках и довольно высокий уровень доходов, обеспечивавший доверие инвесторов. «Стандард ойл» поставляла около миллиона баррелей нефтепродуктов в год и зарабатывала по доллару с барреля; даже после сокращения производства компания концентрировала четверть всей американской нефтяной промышленности.

Об этих сказочных доходах потенциальные инвесторы или партнёры могли узнать, только ознакомившись с бухгалтерскими книгами; всю прибыль надлежало вкладывать в дело, а не тратить на показуху в припадке тщеславия, свойственного нуворишам. Структура «Стандард ойл» была подобна корневой системе дерева, скрытой под землёй. Поглощённые ею конкуренты продолжали работать на прежнем месте, под прежним названием и вели тайную бухгалтерию, чтобы о связях с Кливлендом нигде не было указано в документах. Для внутренней переписки использовали шифр и вымышленные имена.

Человек, которому есть что скрывать, легко подвержен шпиономании. Однажды, проходя через контору, Джон Д. заметил, что один из служащих разговаривает с незнакомцем. Он вызвал сотрудника к себе: «Кто этот человек? Что ему нужно? Что он тут вынюхивает?» — «Это мой друг, — оправдывался клерк, — он ничего не выведывал, просто зашёл повидать меня». — «Допустим, — возразил Рокфеллер, — но этого никогда нельзя знать наверняка. Будьте осторожны. Очень, очень осторожны».

Глава фирмы, ворочавшей миллионами, ходил в поношенном сюртуке, лоснящемся на локтях, а его жена собственноручно штопала одежду и уверяла, что женщине нужно не более двух платьев. Никто не должен был знать, насколько они богаты, включая их собственных детей, донашивавших платьица друг за другом. Заключив договор с одним из кливлендских заводчиков, Рокфеллер пригласил его к себе домой и сказал: «Держите этот договор в тайне даже от собственной жены. Когда вы начнёте получать больше денег, постарайтесь, чтобы никто об этом не узнал. Вы ведь не собираетесь зажить на широкую ногу, не так ли?» Никто не должен видеть, что на нефтяном бизнесе можно разбогатеть, иначе люди вновь устремятся в эту нишу и сведут на нет все его усилия. Однажды, когда Рокфеллер ехал из Питсбурга в Кливленд вместе с О. Т. Вэрингом, тот спросил, кто владеет вон тем красивым тёмно-зелёным домом на вершине холма. Джон Д. помрачнел: «Хотите знать, чей это дом? Нашего мистера Хоппера, который делает для нас бочки. Фью! Дорогущий дом, правда? Интересно, не получает ли Хоппер слишком много денег? Надо будет посмотреть». Вернувшись в контору, он проверил все счета, решил, что Хоппер получает чрезмерную прибыль, и расторг с ним контракт.

«Анаконда» постепенно сжимала кольцо вокруг нефтяных регионов. 22 января 1874 года Рокфеллер купил «Империал рефайнинг компани» со всеми её заводами вокруг Ойл-Сити. Основатель компании Джейкоб Дж. Вандергрифт, уроженец Питсбурга, был двенадцатью годами старше Рокфеллера; поступив пятнадцатилетним юнгой на пароход, менее чем за десять лет дорос до капитана. Он первым стал использовать полезное пространство на носу парохода и внедрил метод буксировки барж, увеличив таким образом перевозки угля и создав стимул для местных шахт. Узнав из газет об обнаружении нефти в Западной Виргинии, он передал свой пароход брату Джозефу и отправился туда попытать счастья. Но началась Гражданская война, пароход реквизировали для военных нужд, впоследствии он затонул; конфедераты разорили нефтеносный район, и капитан Вандергрифт уехал в Ойл-Сити. Для транспортировки нефти от скважин к погрузочным терминалам стали прокладывать трубы; Вандергрифт первым начал получать прибыль от нефтепровода. Когда он переметнулся на сторону «Стандард ойл», став её акционером, это сильно деморализовало независимых нефтедобытчиков, чего Рокфеллер и добивался.

Господь в очередной раз послал ему знак, что он на правильном пути: ровно через неделю, 29 января, Джон Д. примчался из дома в контору и со слезами на глазах сообщил Флаглеру и Пейну радостную новость: у него наконец-то родился сын! (К тому времени у Уильяма было уже двое сыновей: Джон Дэвисон Рокфеллер II появился на свет 8 марта 1872 года). Младенец был крошечным и слабым, но без изъянов. Для его матери появление на свет Джона-младшего совпало с созданием в Огайо при её активном участии Христианского женского союза за трезвость. Словно чувствуя, какие громадные надежды возлагают на него оба родителя, малыш съёживался в комок и плакал только в самых неотложных случаях, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Дед со стороны отца не сразу узнал о его рождении. «Доктор Левингстон» колесил по Иллинойсу, Миннесоте, Айове, обеим Дакотам, используя старый проверенный трюк: притворялся глухонемым. Индейцы верили, что духи, лишая человека какого-либо дара, наделяют его другим — например, целительством. В 1874 году «доктор» получил приёмного сына: он встретил в Висконсине Чарлза Джонстона, похожего на индейца (смуглая кожа, выступающие скулы, длинные чёрные волосы), вылечил его от лихорадки и пообещал научить «искусству исцеления». Теперь, приезжая в очередной городок, Билл предъявлял доверчивым зрителям «сына великого вождя» в пышных перьях и боевой раскраске, который якобы узнал от своего отца секреты врачевания. С его помощью «великий доктор Левингстон» обещал лечить от всех болезней, ставя диагноз практически с одного взгляда. Он всегда останавливался в лучшей гостинице и снимал несколько номеров, за которые отчаянно торговался, а потом вставлял в галстук булавку с бриллиантом и начинал приём больных. Бывало, что он зарабатывал 200 долларов в день. Вырученные деньги вкладывал в ходовой товар, чтобы им спекулировать. Например, купил 50 тысяч бушелей кукурузы, а на следующее лето, когда урожай сожрала саранча, продал свои запасы с большой наценкой. Кстати, с Джонстона он взял тысячу долларов за «обучение». Все возражения «доктор» снял одним убийственным аргументом: когда-то он одолжил деньги Джону Д. Рокфеллеру, чтобы тот смог заняться нефтяным бизнесом, и теперь его инвестиции в «Стандард ойл» потянут на 375 тысяч. Он сделал богатым Рокфеллера — и Джонстона сделает, если тот останется с ним.

Весёлый, плохой, свой

Предположим, что завтра все эти нефтяные скважины пересохнут. И куда прикажете девать цистерны, резервуары, нефтеналивное оборудование, в которое вложено столько денег? Нет, пусть этим занимаются нефтяники, зачем железным дорогам взваливать на себя такую обузу!.. Рокфеллер с этим согласился (как бы неожиданно) и в апреле 1874 года заключил сделку с железной дорогой «Эри»: «Стандард ойл» получает в своё распоряжение терминал в Вихокене, штат Нью-Джерси, а взамен модернизирует за свой счёт оборудование для поставок нефти в Новую Англию и на Юг и половину своего товара перевозит по «Эри». Таким образом, Рокфеллер не только получал льготные тарифы, но и мог отслеживать перемещения продукции своих конкурентов по всей стране. Он мог даже заблокировать эти перемещения: достаточно просто скупить все бочки или зафрахтовать все цистерны. Кстати, бочки — это вчерашний день: тара порой стоит дороже содержимого, да и всех лесов в округе не хватит, чтобы удовлетворить все потребности. Заботясь об интересах железных дорог, «Стандард ойл» стала вкладывать десятки тысяч долларов в изготовление железнодорожных цистерн, которые потом сдавала в аренду. Железные дороги сразу ввели дополнительную плату за доставку обратно пустых бочек, в то время как цистерны возвращались порожняком бесплатно. Пользователи цистерн получали такую же скидку на утечку, как и перевозчики бочек, вот только цистерны не протекали; таким образом, экономия «Стандард ойл» равнялась стоимости шестидесяти двух галлонов с каждой цистерны.

В Кливленде ей становилось тесно. Контора переехала в построенный Рокфеллером и Харкнессом четырёхэтажный дом 43 на Евклид-авеню, к востоку от Паблик-сквер. Здесь было больше простора. Каждое утро, ровно в 9.15, в дверях появлялся Джон Д. — с тщательно выбритым подбородком и ровно подстриженными усами и бакенбардами (цирюльник приходил к нему на дом). «Мистер Рокфеллер входил с видом спокойного достоинства, — вспоминал позже один из служащих. — Он был безупречно одет и выглядел так, словно его только что вынули из шляпной картонки. В руках он держал зонт и перчатки, на голове — шёлковый цилиндр». В манжеты были вставлены запонки из чёрного оникса (обязательного для людей, считающих себя влиятельными) с буквой R; туфли начищены до умопомрачительного блеска. (Джон Д. придавал внешнему виду обуви такое значение, что в каждом отделении фирмы непременно имелся бесплатный набор щёток и коробочек с ваксой). Высокий, бледный, невозмутимый, Рокфеллер желал всем доброго утра, справлялся о здоровье присутствующих, а затем скрывался в своём скромном кабинете. Это занимало столь мало времени, что некоторые сотрудники вообще не замечали, когда он приходил и когда уходил. «Его никогда не было, и при этом он всегда был здесь», — скажет один его компаньон. Многие мелкие служащие даже не знали шефа в лицо.

Рокфеллер редко назначал встречи, особенно незнакомым людям, предпочитая общаться письменно. Людям вовсе не обязательно знать больше того, что им положено знать. Его любимыми поговорками были: «Успех приходит к тем, кто держит уши открытыми, а рот закрытым» и «Не словами, а делами наполняется мошна». Путём упорных упражнений Рокфеллер сумел превратить своё лицо в непроницаемую маску; когда он читал телеграмму, принёсший её клерк никогда не мог догадаться по выражению лица босса, хорошие пришли новости или плохие. Ежевечерние проповеди, произносимые самому себе, о грехах гнева, тщеславия, слабости и гордыни, а также исповедально-нравоучительные записи в дневнике, который он вёл с самого детства (у баптистов нет таинства исповеди), помогали держать себя в руках, а мысленный разбор своих поступков утверждал в сознании собственной правоты. Однажды к нему в кабинет ворвался разъярённый подрядчик и разразился потоком ругательств; Джон Д. спокойно продолжал работать за письменным столом, не поднимая головы, а когда посетитель выдохся и замолчал, спросил его: «Я не расслышал, что вы сказали. Вы не могли бы повторить?» Он гордился, что у него ненормально редкий пульс — 52 удара в минуту.

Пунктуальность была возведена в степень непреложного закона: «Один человек не имеет права отнимать время у другого без необходимости». Весь день был расписан по минутам; работа перемежалась с отдыхом — чтобы восстановить силы для работы: в середине утра — перерыв на молоко и крекеры, после обеда — полчаса на сон: «Нехорошо постоянно держать все силы в напряжении».

Джон расхаживал по кабинету мерными шагами, заложив руки за спину. Останавливался у чёрной доски на стене и вписывал мелом новые цены на нефть. Садился на высокий стул и изучал бухгалтерские книги, что-то подсчитывая на листочке. Вставал у окна и смотрел на небо, бесстрастный, как идол. «Многим из нас не удалось совершить великих дел из-за неумения сосредоточить свой ум на одной вещи, которую следует сделать в нужное время, отрешившись от всего остального», — сказал он однажды.

Иногда он выбирался из своей берлоги и шёл по коридору, размеренный, как метроном, всегда проходя определённое расстояние за одинаковое время. Движения его были бесшумными, голос — почти неслышным. Он скользил тенью и появлялся за спиной у служащих, точно привидение, учтиво прося разрешения ознакомиться с тем, что они делают. Чаще всего это случалось в бухгалтерии. «Позвольте мне, — говорил он и брал в руки гроссбух. — Очень хорошо. В самом деле аккуратно. Вот здесь небольшая ошибка — исправьте, пожалуйста». Бухгалтер был ошарашен: за такое краткое время пробежать глазами плотные колонки цифр и найти ошибочку — он мог поклясться, единственную на весь гроссбух! В бухгалтерии Рокфеллер установил гимнастический снаряд — палку на резиновых ремнях, которую можно было отталкивать или тянуть к себе, разминая мышцы. Однажды утром, застав его за этим занятием, молодой помощник бухгалтера проворчал, что эта штуковина только место занимает, лучше б её отсюда убрать. «Хорошо», — сказал Рокфеллер, и штуковину убрали. А служащий с ужасом узнал от товарищей, что высказал недовольство самому шефу, и стал ждать увольнения. Однако его не последовало: Джон Д. по-отечески относился к своим служащим, принимал живое участие в решении их проблем, щедро платил, а уволить мог только за серьёзный проступок. Всю свою ярость и мстительность он приберегал для конкурентов.

В конце августа 1874 года Рокфеллер и Флаглер отправились в Саратогу-Спрингс, штат Нью-Йорк — модный курорт у подножия Адирондакских гор, славившийся минеральными источниками, казино и рысистыми бегами; Командор Вандербильт построил там себе дачу. (Кстати, именно ему мир обязан появлением картофельных чипсов: однажды, ужиная в ресторане «Мун Лейк Лодж», Вандербильт вернул жареный картофель на кухню: слишком толсто нарезан. Шеф-повар Джордж Крам рассердился, нашинковал клубни кусочками толщиной в бумажный лист — и угодил взыскательным клиентам). Однако руководители «Стандард ойл» ехали туда совсем не за этим: у них была назначена тайная деловая встреча с Чарлзом Локхартом из Питсбурга и Уильямом Уорденом из Филадельфии. Локхарт (по оценке Джона Д., «один из самых опытных, степенных и сдержанных людей в бизнесе») был ветераном нефтяной отрасли: он начинал ещё в 1850-е и первым отправил образцы пенсильванского керосина в Лондон. Товарищество «Локхарт, Фрю и К°» обзавелось филиалом в Филадельфии — «Уорден, Фрю и К0», позже превратившимся в «Атлантик рефайнинг компани». Они поставляли в Ливерпуль нефтепродукты в железных цистернах, сокращавших риск воспламенения и предохранявших от распространения неприятных запахов.

После завтрака все четверо удалились в уютный павильон возле одного из источников и проговорили там шесть часов кряду. Ну как проговорили — Локхарт внимательно слушал, не произнося ни звука (Рокфеллер потом сказал Флаглеру, что с таким человеком он охотно пошёл бы на рыбалку), зато Уорден, наоборот, был излишне экспансивен. Джон Д. пытался донести мысль, что, только объединившись в одну компанию, они смогут остановить снижение цен. Собеседники колебались, и тогда он выложил на стол главный козырь: приезжайте в Кливленд и посмотрите нашу бухгалтерию. Уорден приехал — и не поверил своим глазам: себестоимость керосина была такой низкой, что Рокфеллер мог продавать его дешевле, чем Уордену обходилось его производство, да ещё и получать прибыль. Потратив несколько недель на оценку возможностей «Стандард ойл» и получив обещание, что они получат право голоса в правлении, Уорден и Локхарт тайно продали Рокфеллеру свои заводы за акции «Стандард ойл». В один присест «анаконда» заглотнула больше половины питсбургских нефтеперерабатывающих предприятий, и новые союзники пообещали прибрать к рукам независимых производителей. Через два года независимость сохранил только один из двадцати двух. К тому времени в Нью-Йорке уже удалось купить компанию по производству нефтяных контейнеров и крупный нефтеперерабатывающий завод на Лонг-Айленде, а Уильям Рокфеллер сумел заполучить контроль над «Чарлз Пратт и К0». Прежде чем сдаться, Пратт — немногословный, осторожный баптист — обсудил этот вопрос с Генри Роджерсом, в недавнем прошлом ярым обличителем «SIC», и они решили, что для пользы дела надо объединяться. Джон Д. довольно потирал руки: «Я рад тому, что в большинстве случаев те же самые люди, которые отчаянно сопротивлялись всему, что предлагает “Стандард ойл”... встретившись с нами лицом к лицу, узнав всё от нас, а не от клеветников, с готовностью к нам присоединялись и позже никогда об этом не жалели». Роджерс сформулировал условия, обеспечивавшие им с Праттом работу и достаток, а также получил пакет акций «Стандард ойл». Рокфеллер взял перспективного молодого человека в свою команду, к тому же Роджерс подружился с Генри Флаглером, с которым у него было много общего.

Новые союзы держались в секрете, но их последствия бросались в глаза. Вскоре после того как Рокфеллер и Пратт пожали друг другу руки, Джон Эллис, производивший вазелин, неожиданно обнаружил, что не может зафрахтовать вагоны для перевозок сырой нефти. Словно какая-то невидимая сила вставляла ему палки в колёса. Ему недолго пришлось ломать голову над этой загадкой: в контору зашёл представитель «Стандард ойл» и сказал ему по-дружески: «Вам ничто не поможет. Придётся продать завод нам». — «Я ни за что не продам его таким мошенникам, как “Стандард ойл”!» — взорвался Эллис. Ему удалось удержаться на плаву, но он стал исключением из правил.

Рокфеллер летом переговорил с руководством железных дорог штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк, заставив их уравнять тарифы для всех нефтеперегонных заводов, поставляющих свой товар на восточное побережье. Теперь по участку в 150 миль, соединявшему Ойл-крик и Кливленд, сырую нефть перевозили бесплатно, так что нефтедобытчики утратили своё преимущество. Когда эта новость грянула как гром среди ясного неба, 9 сентября 1874 года, вдоль всего Нефтяного ручья начались митинги протеста. Какими только словами не поносили Рокфеллера! Но руководство железных дорог теперь твёрдо знало, что добытчики-индивидуалы обречены.

«Стандард ойл» занялась созданием сети нефтепроводов, основав для этого Американскую трансфертную компанию под руководством энергичного тридцатилетнего ирландца Дэниела О’Дэя. Рокфеллер также приобрёл треть акций нефтепроводной компании «Вандергрифт и Форман», в результате чего родилось новое предприятие — «Юнайтед пайп лайнз», якобы независимое от «Стандард ойл». Якобы, понимаете? Выдав небольшие пакеты её акций Уильяму Вандербильту («Нью-Йорк Сентрал») и Амасе Стоуну («Лейк-Шор»), Рокфеллер теперь извлекал максимальную выгоду и из железнодорожных перевозок, и из трубопроводов, контролируя 36 процентов рынка.

Не забывал он, разумеется, и о самом производстве. У Сэма Эндрюса появился конкурент в лице Эмброуза Макгрегора, которому поручили надзор за производством нефтепродуктов в Кливленде. Конкурентов надо опережать не только по объёму производства, но и по широте ассортимента, а Эндрюс так всю жизнь и будет гнать из нефти только керосин и лигроин. Рокфеллер не был химиком, но умел находить профессионалов и прислушиваться к ним. Благодаря Макгрегору «Стандард ойл» существенно удлинила перечень своих продуктов: парафин для жевательной резинки и свечей, гудрон и асфальт для строительства дорог, смазочные материалы, лаки, краски, промышленные кислоты...

В начале 1875 года добычей «анаконды» стал второй по величине завод Тайтусвилла — «Портер, Морленд и К0», в результате чего 27-летний Джон Д. Арчболд вошёл в руководство «Стандард ойл». Рокфеллер обратил внимание на этого заводного толстячка не тогда, когда он гомонил на митингах, предавая анафеме «кливлендских прохиндеев», а при регистрации в одной тайтусвиллской гостинице: в журнале над его собственным именем красовалась надпись: «Джон Д. Арчболд, 4 доллара за баррель». Сырая нефть тогда продавалась гораздо дешевле.

Это был тот самый случай, когда сошлись две противоположности: высокий худой Рокфеллер, похожий на агента похоронного бюро, был очарован подвижным коротышкой Арчболдом, сыпавшим шутками и анекдотами, — как заметил один современник, он «высмеял себе дорогу к богатству». Сделавшись придворным шутом, Арчболд постепенно выбьется в наследники, превратившись в приёмного сына (его отец-священник бросил семью, когда Джону было десять лет) — наверное, потому, что напоминал Джону Д. его собственного отца. (Несмотря на всю сложность их отношений, старший сын Дьявола Билла был благодарен отцу за практическое воспитание без «розовых очков»). Даже пьянство и игромания Арчболда не оттолкнули от него трезвенника Рокфеллера, который, конечно же, увещевал его не предаваться пагубной страсти, но расстаться с тёзкой уже не мог. «Ренегат» и «дезертир» Арчболд оказался настолько ловким дипломатом, что помог «Стандард ойл» поглотить нефтеперерабатывающий завод на Ойл-крике. Компанию теперь называли «спрутом», в Тайтусвилле Рокфеллером пугали детей. Людей из Кливленда не пустили бы и на порог, а Арчболд кого угодно мог обезоружить своей улыбкой. Полезный человек...

В мае Рокфеллер взял под свой контроль все крупные нефтеперерабатывающие центры, тайно купив компанию Джонсона Ньюлона Кэмдена в Паркерсбурге, штат Западная Виргиния. До совершения сделки «Стандард ойл» потребовала произвести инвентаризацию фирмы и собиралась направить туда Эмброуза Макгрегора, но Кэмден побоялся, что Макгрегора может узнать начальник бондарной фабрики и заподозрить неладное. Покупку фирмы удалось осуществить в полнейшей тайне. Между прочим, Кэмден, юрист по образованию, был президентом Первого национального банка Паркерсбурга и политиком-демократом, дважды — в 1868 и 1872 годах — неудачно баллотировавшимся на пост губернатора Западной Виргинии.

Теперь от щупалец спрута ускользала только железная дорога «Балтимор и Огайо» («В & О»), пролегавшая по югу Пенсильвании и соединявшая нефтеперегонные предприятия Паркерсбурга и Вилинга с Балтимором, где находился экспортный нефтяной терминал. Компания «В & О» к тому же поставляла сырую нефть в Питсбург по нефтепроводу. Короче говоря, она была последней надеждой независимых нефтепромышленников, ещё сопротивлявшихся новой власти. Президент «В & О» Джон Гарретт уже давно призывал Кэмдена выступить единым фронтом против «Стандард ойл» и даже предложил ему льготные тарифы. Это и стало его роковой ошибкой. Коварный перебежчик выторговал для себя замечательные тарифы в обмен на ежемесячные перевозки пятидесяти тысяч баррелей нефти и получил откат в десять центов с барреля со всех нефтепродуктов, перевозимых «В & О» — принадлежащих и самому Кэмдену, и его конкурентам. Знал бы Гарретт, на чью мельницу льёт воду... Кэмден, как и Арчболд, начал скупать местные предприятия. «Плакать хочется, когда приходится выкладывать хорошие деньги за этот мусор, — жаловался он Рокфеллеру, — но это наш долг перед человечеством, и я считаю, что нужно исполнить его не дрогнув».

В сентябре «Стандард ойл» создала «Акме ойл компани» — подставную организацию для поглощения мелких предприятий под руководством Арчболда. В несколько месяцев он купил или взял в аренду 27 нефтеперерабатывающих заводов. На деньги не скупились, за работающие предприятия платили, сколько попросят, но важнее всего было не допустить создания новых. Когда Сэмюэл Ван Сейкель (один из первых жителей Питхоула, от которого теперь осталось одно воспоминание, и героический создатель первого трубопровода) пожелал построить новый завод, к нему пришёл представитель «Стандард ойл» и предложил хорошее жалованье в обмен на отказ от этих планов: «Подумайте хорошенько: даже если вы начнёте перерабатывать нефть, на чём вы будете её перевозить? Кому продавать? Вы непременно разоритесь». И Ван Сейкель уступил.

Но успокаиваться было рано. Прогнозы Пенсильванского геологического комитета, что добыча нефти достигла пика и теперь может только идти на спад, в очередной раз не сбылись: в 1875 году нефть нашли в Брэдфорде, к северо-востоку от Ойл-крика. Туда немедленно устремились тысячи бурильщиков с горящими глазами, и цены вновь поползли вниз: если в 1876 году за баррель давали четыре доллара, то два года спустя — всего 70 центов. А правительство всё уповало на конкурентную экономику и свободный рынок. При этом президент Улисс Грант благоговел перед богатыми промышленниками и был счастлив вращаться в их обществе; в отелях Вашингтона проживали толстосумы, покупавшие за наличные правительственные контракты, права собственности на землю, банковские лицензии и разрешения на прокладку железных дорог.

В 1876 году в конгрессе представили проект закона «О регулировании торговли и запрете несправедливой дискриминации общественными перевозчиками», который должен был положить конец льготам для привилегированных. Дж. Н. Кэмден, конгрессмен от Западной Виргинии, пунктуально информировал Рокфеллера и Флаглера, как идёт рассмотрение, используя для переписки с ними шифр, принятый в «Стандард ойл». «Ко мне прислушиваются с полдюжины сенаторов, с которыми я собираюсь встретиться. Вряд ли есть хоть малейшая опасность того, что этот законопроект пройдёт через сенат». И действительно, в сенате его провалили.

Острый на язык журналист Марк Твен, прославившийся вышедшей в 1869 году книгой «Простаки за границей», возмущался продажностью американских законодателей. «Есть один конгрессмен — я хочу сказать, сукин сын, — впрочем, зачем же повторяться», — намеренно «обмолвился» он, выступая на одном банкете. Его бесило, что «голос полного невежды стоит столько же, сколько голос человека образованного и предприимчивого; эта попытка уравнять то, что Господь создал неравным, — заблуждение и позор». Очередные президентские выборы утвердили его в нелестном мнении об американской демократии.

Республиканцы выдвинули кандидатом сенатора от Огайо Резерфорда Хейса, которого поддержал Джон Шерман. В вице-президенты наметили члена палаты представителей Уильяма Уилера из штата Нью-Йорк. («Стесняюсь спросить: кто такой Уилер?» — поинтересовался Хейс). Его соперником от демократов стал Сэмюэл Тилден, губернатор Нью-Йорка. Оба считались честными людьми, стремились к укреплению доллара и собирались провести реформу госслужбы. По традиции того времени сами кандидаты в предвыборной кампании не участвовали, доверив это своим представителям. Проводя предвыборную агитацию, республиканцы напоминали, что демократы с Юга развязали Гражданскую войну; если допустить их к власти, они могут отобрать у чернокожих с таким трудом завоёванные гражданские права. Демократы, в свою очередь, клеймили администрацию Гранта за коррупцию: вам мало? хотите ещё? Голоса распределились практически поровну, но у Тилдена было небольшое преимущество: за демократов выступили почти весь Юг, Нью-Йорк, Индиана, Коннектикут и Нью-Джерси.

Через три дня после голосования, 11 ноября 1876 года, оказалось, что у Тилдена 184 голоса выборщиков, у Хейса — 166. Республиканцы оспорили результаты выборов, обвинив демократов в подтасовках и запугивании чернокожих избирателей во Флориде, Луизиане и Южной Каролине (если бы это подтвердилось, Хейс получил бы дополнительно 19 голосов). Выяснилось, однако, что в этих трёх штатах ловчили и те и другие. Более того, один из трёх выборщиков из штата Орегон был дисквалифицирован, и ещё один голос, поданный за Хейса, перешёл в разряд спорных. В сенате тогда главенствовали республиканцы, в палате представителей — демократы; кому доверить пересчёт голосов? Уже наступил январь, а вопрос о президенте оставался открытым. Грант согласился на создание двухпартийной комиссии, куда вошли бы пять представителей, пять сенаторов и пять судей Верховного суда. В итоге в ней оказалось восемь республиканцев против семи демократов, которые и присудили 20 спорных голосов Хейсу. Демократы пытались сопротивляться, но им пообещали ряд уступок, и 4 марта состоялась инаугурация. Невозможно подсчитать, сколько саквояжей, набитых пачками купюр, перешли за это время из одних рук в другие. Деньги решают всё; руководству «Стандард ойл» стало очевидно, что очень скоро придётся завести новую статью расходов.

Пока же Рокфеллер пытался разнообразить статьи своих личных доходов. А что может быть надёжнее недвижимости? В 1873 году он приобрёл 79 акров земли в Форест-Хилле — на густо заросшем лесом холме, изрезанном глубокими оврагами, всего в четырёх милях от дома на Евклид-авеню. Два года спустя он продал этот участок группе инвесторов, которые построили там санаторий для лечения входившей в моду гомеопатией и целебными водами. Для удобства будущих курортников Рокфеллер и Стивен Харкнесс провели туда небольшую железную дорогу. Однако это предприятие разорилось, и Рокфеллер выкупил землю с домом обратно. К тому же доктора нашли у Лоры признаки общего истощения организма; свежий ветер с озера и прогулки по лесу должны были пойти ей на пользу.

Трёхэтажная усадьба, похожая на пряничный домик, — с ажурными бортиками галерей, портиком, высокой двускатной крышей, — стояла на вершине крутого холма, и из каждого окна открывался чудесный вид на озеро Эри. Она строилась как отель: слева от входа находилась контора, прямо — обеденный зал с небольшими столиками, на втором и третьем этажах вдоль коридора выстроились кубиками одинаковые комнаты, на верандах стояла мебель из бамбука. Там был даже орган! В первое же лето, которое Рокфеллеры провели на даче (1877), они пригласили туда дюжину знакомых, которые и подумать не могли, что едут не в гости, а в «гостевой дом», а потому были потрясены, когда им выставили счёт за пребывание. Детям тоже было непривычно обедать в большом зале, по которому степенно передвигались официанты в чёрных фраках. Что уж говорить про Сетти, которую вовсе не обрадовала роль «хозяйки гостиницы». Ладно, Рокфеллер уволил официантов и стал переделывать отель под жилой дом для своей семьи.

К тридцати восьми годам он был отцом четверых детей и исполнял эту роль так же, как любую другую, — с полной самоотдачей. Семья была для него не менее важна, чем работа, поэтому в Кливленде он установил дома телеграфный аппарат, чтобы проводить с детьми три-четыре вечера в неделю и при этом оперативно получать все важные новости. (Дети спускались из классной комнаты в аппаратную и сидели там тихонечко, заворожённо следя глазами за бумажной лентой, на которой отстукивались буквы). Он катал малышей на плечах, играл с ними в прятки и в жмурки, делая неожиданные повороты и финты и всегда искренне радуясь, когда выигрывал. За обедом он показывал разные трюки: например, ставил крекер себе на кончик носа, удерживал его в равновесии, а потом вдруг подбрасывал и ловил ртом. Он учил детей плавать, грести, кататься на коньках и на велосипеде. Зимой, выходя на лёд замёрзшего озера, Джон велел им брать в обе руки по узкой дощечке — помнил, как сам в детстве вытаскивал мальчика из полыньи. Он учил их работать в саду и рассказывал им сказки. Из детей сложился домашний музыкальный квартет: Бесси играла на скрипке, Альта — на пианино, Эдит — на виолончели, Джона-младшего тоже учили игре на скрипке. В репертуар входили Моцарт, Бетховен, Гендель (дети нередко играли на собраниях в церкви), но и современная популярная музыка не была под запретом. В общем, счастливое детство... хотя гувернантки, которых Рокфеллер нанимал для обучения своих чад, придерживались иного мнения.

Дом Рокфеллеров был отрезан от внешнего мира: кроме церкви дети не могли никуда пойти. К ним приглашали в гости других детей — как правило, из круга хороших знакомых; сами же они не выбирались даже к ближайшим соседям. У них не было школьных друзей, потому что они не ходили в школу. Это делалось для того, чтобы они даже не подозревали, насколько богаты их родители (им бы охотно рассказали, сколько «стоит» их отец, а сравнение собственной жизни с бытом нуворишей, навёрстывавших упущенное в полуголодной юности, наверняка вызвало бы у них лишние вопросы и желания). Деньги на карманные расходы они зарабатывали: пенни за каждые десять выдернутых сорняков, по два цента за убитых мух, десять центов за заточку карандашей, пять центов в час за занятия музыкой, целый доллар — за склеивание разбитой вазы. Воздерживаясь от сладкого целый день, можно было получить два цента — и ещё бонус в десять центов за дополнительный день воздержания. В день можно было съесть только один кусочек сыра; однажды Альта обвинила Эдит в жадности за то, что та съела два. Когда Бесси исполнилось 13 лет, она стала каждый вечер обходить дом и гасить лишние газовые рожки; экономя газ, она зарабатывала себе «на булавки». Маленький Джон до восьми лет донашивал платьица своих сестёр. Отец подавал пример бережливости: если в дом приносили бандероль, он распаковывал её аккуратно, чтобы потом использовать обёрточную бумагу и бечёвку. Мать поддерживала его в этом, одновременно преследуя и другие воспитательные цели. Так, когда Джон Д. хотел купить каждому из детей трёхколёсный велосипед, она возразила, что приобрести нужно только один. И дело не в деньгах: если у каждого будет свой велосипед, они не научатся делиться друг с другом.

Все дети вели свою бухгалтерию, подсчитывая свои доходы и расходы. Пунктуальность была возведена в ранг фетиша. По утрам, ещё до завтрака, Рокфеллер собирал семью на молитву, и опоздавшие должны были заплатить штраф в один цент. Каждый по очереди произносил отрывок из Священного Писания, а Джон с Лорой разъясняли сложные места. Перед сном дети в присутствии матери читали молитвы. В воскресенье заведённого порядка придерживались особенно строго: утренняя молитва, воскресная школа, послеполуденные молитвенные собрания и вечернее пение гимнов. В свободное время дети должны были читать Библию или духовную литературу, но ни в коем случае не светскую. Мать выделяла час для беседы: просила детей порассуждать на такие темы, как «Владеющий собой — величайший победитель» или «Смысл жизни — в простоте». Кроме того, каждый должен был назвать свой самый большой грех, и тогда она молилась вместе с детьми, прося у Бога помощи, чтобы они исправились. Но розгами детей не наказывали никогда.

Если работа была миром мужчин — честолюбивых, беспринципных, порой грубых, то дом — миром женщин, выдержанных, строгих и благочестивых. Помимо Лоры и её сестры Лют, Рокфеллер делил кров то с тёщей, то с матерью. После того как Мэри Энн наконец-то вышла замуж (17 октября 1872 года, в 29 лет), Элиза Дэвисон Рокфеллер по очереди гостила у своих пятерых детей. Мужем Мэри Энн стал Уильям Радд — президент бакалейного концерна из Кливленда «Чендлер и Радд», так что они с Рокфеллерами стали соседями по Евклид-авеню, но при этом редко встречались (в церковь сестра Джона не ходила). Мэри Энн, несмотря на то что её муж был богат, сама вела хозяйство, отказываясь от прислуги, экономила на всём и вечно делала вид, будто денег у них в обрез. Она всегда ходила в чёрном (говорили, что у неё с возрастом вырос горб и траурное платье должно было его скрывать), гостей принимала редко и быстро выпроваживала, детей (двоих сыновей и двух дочерей) держала в ежовых рукавицах. Зато её муж, бывший на два года моложе, являл собой полную её противоположность: от мрачной атмосферы собственного дома он спасался у родственников в Форест-Хилле, всегда приезжая туда с гостинцами для детей: его карманы были набиты орехами и конфетами. Сразу начинались шутки, розыгрыши. Однажды Уильям Радд привёз мешок грязной старой картошки и раздал её детям; те были удивлены и разочарованы, пока не обнаружили в каждой картофелине искусно запрятанную золотую монету.

Муж тёти Люси (старшей сестры Рокфеллера) Пирсон Бриггс тоже очень нравился детям: добрый, весёлый. Вот только сама тётя умерла в 1878 году в 40 лет... Её сын Уильям умер, когда ему было всего девять. Похоронив жену, вдовец через два года женился на Лоре Прайс, породнившись с другой богатой семьёй из Кливленда, а его музыкально одарённая дочь Флоренс всё лето проводила в Форест-Хилле у дяди и тёти[9].

Раз в год в Кливленд наведывался дедушка Билл, всё такой же бесцеремонный и нахальный: гостил несколько дней, показывал внукам фокусы и демонстрировал чудеса меткости, рассказывал всякие небылицы, сыпал грубыми шутками, совсем не для детских ушей, и снова исчезал на целый год. Фрэнк был весь в него, разве что в отличие от отца налегал на виски (а ещё курил сигары и любил бузотёрить в клубе), Джон пошёл полностью в мать, а Уильям сочетал в себе черты обоих родителей.

Сына, родившегося 26 декабря 1877 года, Фрэнк назвал Уильямом (после появятся на свет две дочери — Хелен и Мира). Джона Д. он почему-то терпеть не мог и публично высказывался о нём... в общем, очень неуважительно. Поэтому Джон вскоре оставил попытки пристроить брата в свою компанию. Кроме того, Джон на дух не переносил тестя Фрэнка, Уильяма Скофилда, и однажды даже сказал Сэму Эндрюсу: «Когда-нибудь я пырну этого типа ножом под рёбра, вот увидишь». Сдержанного Рокфеллера вывело из себя вероломство Скофилда: всего через год после того, как «Стандард ойл» купила «Александер, Скофилд и К°», тот создал другую нефтеперерабатывающую фирму — «Скофилд, Шёрмер и Тигл». Три года Джон только пускал дым из ушей, не поддаваясь на шантаж, а в 1876-м всё-таки вложил в эту фирму десять тысяч долларов, создав совместное предприятие и согласившись закупать для неё сырую нефть, продавать её продукцию и выторговывать для неё скидки на железнодорожные тарифы, обязав взамен соблюдать производственную квоту. Для пущей секретности вся переписка велась через особый почтовый ящик. И что же? Квоту никто и не думал соблюдать! Рокфеллер подал на фирму в суд. Тем временем Фрэнк, словно назло, объединился в 1878 году со Скофилдом и Дж. У. Фосеттом, создав товарищество «Пионер ойл воркс», которое тоже занялось перегонкой нефти. Джону Д. ничего не стоило бы попросту придушить такой завод, но всё-таки родной брат... «Стандард ойл» не раздавила, а потихонечку проглотила «Пионер ойл воркс», перерабатывая её нефть за полцены. Джон и Фрэнк тогда не разговаривали друг с другом, так что всю операцию провернули через Уильяма: Джон диктовал ему письма, а тот ставил свою подпись. Но весной 1879-го Фрэнк сговорился с кое-какими независимыми производителями из Огайо, и те обвинили «Стандард ойл» в сговоре с железными дорогами. Руководителям «Стандард ойл» вручили повестки в суд, Джону Д. удалось от этого уклониться, но когда ему сказали, что его младший брат сидит в закусочной с людьми, принёсшими эти повестки, всего в одном квартале отсюда, он почувствовал, как земля уходит из-под ног... А в 1880-м Рокфеллер проиграл суд Скофилду: кливлендский судья постановил, что, навязывая конкуренту квоты на производство, он нарушил положение о свободе торговли.

Родная кровь... Семья слишком много значила для Джона. Он никогда не думал только о себе. Ради семьи можно пожертвовать собственным благополучием — моральным или материальным. «Стандард ойл» тоже стала для него семьёй. Но, в отличие от родственников, с компаньонами можно расстаться — если они больше не разделяют его ценностей.

Новая серьёзная трещина в отношениях с Сэмом Эндрюсом обозначилась в августе 1878 года, когда «Стандард ойл» объявила по своим акциям пятидесятипроцентные дивиденды. Эндрюс считал, что прибыли с лихвой хватило бы на вдвое большие выплаты, но компании тогда остро требовались деньги на ценовую войну с конкурентами и расширение бизнеса. Как можно этого не понимать? Ставить свои интересы выше интересов «семьи»? Эндрюс брякнул, не подумав, что лучше бы он не ввязывался в этот бизнес, и Рокфеллер тотчас поймал его на слове: «Сэм, похоже, ты не веришь в методы компании. Сколько ты хочешь за свои акции?» — «Миллион», — сразу ответил Эндрюс. Но Рокфеллера не так-то легко было выбить из седла: «Дай мне сутки, поговорим об этом завтра». На следующее утро Сэм получил чек на миллион.

В то время Рокфеллер набрал множество кредитов под обеспечение акциями «Стандард ойл»; если бы Эндрюс выставил свою долю на рынок, акции немедленно упали бы в цене, и тогда... Лучше об этом не думать. Пусть забирает свой миллион, и скатертью дорога.

Сначала Эндрюс ликовал — пока не узнал, что Рокфеллер перепродал его акции Уильяму Вандербильту с прибылью в 300 тысяч долларов. Каков подлец! Одурачил его, а ведь если бы не он... Рокфеллер спокойно предложил Эндрюсу выкупить акции обратно, по той же цене, за которую он их продал. Но Эндрюс в самом деле не верил в будущее компании. Одно дело акции, что-то с ними ещё будет, а другое — миллион настоящими деньгами. Он построил себе огромный (85 х 275 метров), уродливый в своей вычурности пятиэтажный дом на Евклид-авеню, с башенками, эркерами, сотней комнат и целой армией слуг, надеясь когда-нибудь достойно принять в нём английскую королеву Викторию. Но королева в Кливленд так и не приехала; дом простоял пустым четверть века и был снесён в 1923 году, когда сам Эндрюс уже давно лежал в могиле (он скончался в 1904-м в отеле «Атлантик-Сити»). До конца своих дней он будет мучить своих случайных собеседников длинными и нудными филиппиками против Рокфеллера. Однако, как проницательно заметил Морис Кларк, «до продажи он досадовал на Джона; после продажи он досадовал на себя».

Достань до меня, если сможешь

Четвёртого января 1877 года в Нью-Йорке скончался Командор Вандербильт. Последние восемь месяцев он не выходил из своего дома 10 на площади Вашингтона; застарелые хвори навалились на него разом и вытянули-таки цепкую душу из 82-летнего тела, которое было предано земле на Моравском кладбище, на острове Статен-Айленд, где позже будет воздвигнут внушительный мавзолей. То, что он не смог унести с собой в могилу, оценивалось в 100 миллионов долларов. Почти всё (95 процентов) Командор завещал сыну Уильяму, которого считал единственным достойным продолжателем своего дела, и четверым его сыновьям (пять миллионов Корнелиусу и по два миллиона Уильяму, Фредерику и Джорджу). Своему младшему сыну Корнелиусу Джеремии он оставил 200 тысяч, которыми должен был распоряжаться трастовый фонд, иначе этот вертопрах всё промотает. Дочери получили от 250 тысяч до полумиллиона, жена — тоже полмиллиона, дом в Нью-Йорке и две тысячи акций железной дороги «Нью-Йорк Сентрал». (В то время девять тысяч акций «Стандард ойл», которыми владел Джон Д. Рокфеллер, стоили 18 миллионов).

Командор Вандербильт жил по тогдашним меркам относительно скромно, позволяя себе лишь один вид непрактичных расходов — на скаковых лошадей. Рокфеллер в этом походил на него: родные деликатно напоминали ему, что пора купить новый костюм, когда рукава старого пиджака начинали лосниться. При этом он вовсе не трясся над нажитым, а считал его стартовым капиталом. Настоящая игра только начинается! Он чувствовал охотничий азарт и сам был похож на гончую собаку: поджарый, лёгкий на подъём, стремительный в мыслях и движениях. Теперь ему хотелось выглядеть моложе, отмежеваться от старшего поколения, и он сбрил старомодные бакенбарды, оставив только рыжеватые усы. Однако от недомоганий, вызываемых постоянным стрессом, он предпочитал лечиться в буквальном смысле слова бабушкиными средствами: съездил в Ричфорд к бабушке Люси, побеседовал с ней и захватил с собой листья и корни её «лечебного куста». Одному компаньону Рокфеллер посоветовал, чтобы избавиться от пристрастия к табаку, каждый день жевать до завтрака апельсиновую корку, а сам снимал нервное напряжение, грызя сельдерей.

Сельдереем надо было запасаться впрок, потому что в сгустившемся воздухе уже опять потрескивало электричество. С началом нефтедобычи в Брэдфорде для «Стандард ойл» материализовалась новая угроза — в лице полковника Джозефа Д. Поттса, самого богатого человека в Пенсильвании и президента компании «Эмпайр транспортейшн», которой принадлежали 500 миль нефтепроводов и тысяча железнодорожных цистерн. Скупая нефтеперерабатывающие предприятия в Нью-Йорке, Филадельфии и Питсбурге, она вела борьбу за клиента, предлагая новым нефтедобытчикам свои тарифные скидки, а также начав прокладывать трубопровод от Брэдфорда к океанскому побережью, чтобы качать по нему сырую нефть в обход заводов «Стандард ойл».

«Эмпайр транспортейшн» была филиалом Пенсильванской железной дороги. Рокфеллер потребовал встречи с её президентом Томом Скоттом и вице-президентом Александром Кассаттом и пригрозил войной, если они не прекратят «пиратствовать». (Он ведь прекрасно понимал, кто «выписал каперское свидетельство» Поттсу). 65 процентов нефти, перевозимой по Пенсильванской железной дороге, принадлежали «Стандард ойл», и всё же Скотт не стал уступать: его страшило превращение Рокфеллера в великана. Если уж нельзя стереть его в порошок, пусть хотя бы уменьшится в размерах.

В марте 1877 года «Пенсильвания» ответила отказом. Тотчас же все нефтяные заводы в Питсбурге временно закрылись, работали только кливлендские; Флаглер договорился с Уильямом Вандербильтом об изготовлении ещё шестисот цистерн для перевозки дополнительных объёмов нефти по «лояльным» железным дорогам — «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал». «Эмпайр» в ответ развернула энергичную кампанию по созданию собственных нефтеперерабатывающих предприятий и привлечению на свою сторону независимых производителей. Тогда «Стандард ойл» резко опустила цену на свой керосин везде, где появлялась продукция конкурентов, причём низкая цена поддерживалась изо дня в день, неделю за неделей, месяц за месяцем. Рокфеллер не постеснялся применить способ нелояльной конкуренции, с которым раньше сам же боролся. Одновременно «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал» по его настоянию сократили тарифы на перевозки. Нефтедобытчики, перевозившие свою продукцию по «Пенсильвании», стали просить её руководство о том же. «Мы делали им щедрые скидки, — рассказывал позже Кассатт, — мы делали, что могли, чтобы перевозить их нефть. В некоторых случаях скидки превышали плату за перевозку. Помню, как однажды мы перевозили в Нью-Йорк нефть для г-на Олена или человека, чьим представителем он был, со скидкой, кажется, восемь центов от ничего. Конечно, объём там был небольшой, но мы работали и по таким тарифам».

Для поддержания баланса Том Скотт уволил сотни рабочих и сократил зарплаты на 20 процентов. Когда он вдвое увеличил длину составов, оставив неизменной численность обслуживающей бригады, железнодорожники в знак протеста бросили работу. В начале июля железная дорога «Балтимор и Огайо», находившаяся в оппозиции к «Стандард ойл», тоже уменьшила зарплаты на десять процентов и установила норму для бригады в 100 миль в день, причём простои на станциях не оплачивались. Бригады, обслуживавшие товарные составы, отказались выйти на работу; забастовщиков оказалось так много, что их некем было заменить, а рабочие ещё и блокировали пути, требуя повышения зарплаты. 17 июля кто-то перевёл стрелку, и поезд, следовавший на запад, сошёл с рельсов; паровоз загорелся, два человека получили сильные ожоги. Забастовка охватила несколько городов, от Балтимора до Чикаго, и несколько станций в Западной Виргинии; губернатор штата обратился за помощью к президенту. 20 июля в Балтиморе простаивало около 250 поездов; президент «В & О» Джон Гарретт попросил губернатора Мэриленда прислать на подмогу войска. Губернатор отрядил формирования милиции, Резерфорд Хейс — части регулярной армии. Железнодорожников поддержали другие мастеровые; собравшиеся толпы преградили дорогу солдатам; в яростных стычках погибло от десяти до двадцати двух человек, более 150 получили ранения. Движение поездов возобновилось только 29-го числа, когда забастовщиков заменили другими рабочими. В Питсбурге протестующие подожгли 500 цистерн, 120 паровозов и 27 зданий, и руководству Пенсильванской железной дороги пришлось просить срочный кредит у банка «Дрексель, Морган и К°» с Уолл-стрит. Джинн, выпущенный из бутылки, теперь грозил сокрушить всё и вся: по Кливленду разнёсся слух, что две тысячи активистов, вооружённых пистолетами, идут на Евклид-авеню. В Тайтусвилле ждали только сигнала, чтобы начать громить имущество «Стандард ойл», но его не последовало. Том Скотт быстренько скупил акции «Эмпайр», упавшие в цене, и, не сказав ни слова Поттсу, отправил Кассатта в Кливленд — передать Рокфеллеру и Флаглеру, что готов пойти на мировую.

В октябре элегантный Томас Скотт вошёл в номер маленького отеля в Филадельфии, снял мягкую шляпу, покрывавшую его совсем седые, но ещё густые волосы, причёсанные на косой пробор, и, увидев Рокфеллера и Флаглера, выставил вперёд подбородок и растянул тонкие губы в улыбку: «Ну, что будем делать, мальчики?» Несколько часов подряд они упорно торговались: Скотт требовал, чтобы «Стандард ойл» купила всё имущество «Эмпайр»: заводы, резервуары, нефтепроводы, пароходы, буксирные катера, баржи, рассыпающиеся от старости, — за 3,4 миллиона долларов, причём 2,5 миллиона выплатила в течение суток. И, пожалуйста, наличными, а на остальное можно выписать чек.

Снова, как в молодые годы, Рокфеллер объезжал кливлендские банки, спрыгивал с дрожек и шёл прямо к президенту: «Мне нужно всё, что у вас есть! Вся наличность! Соберите всё! Мне нужно успеть на двенадцатичасовой поезд!» Заглянул в контору «Стандард ойл», собрал правление (все важные решения принимались консенсусом), изложил ситуацию. «Зачем нам пароходы? — возразили ему. — Пустая трата денег!» Джон Д. занял несколько сотен тысяч долларов лично для себя и купил-таки это ржавьё, пока Скотт не передумал, — и никогда не пожалел об этом.

В тот же день 17 октября, когда «Стандард ойл» получила контроль над нефтепроводами «Эмпайр», Рокфеллер купил за миллион долларов трубопроводную систему «Коламбия кондуит компани» Дэвида Хостеттера. Во время переговоров он намеренно молчал полчаса, предоставляя говорить собеседнику, а сам в это время делал напряжённые подсчёты в уме — и в итоге сэкономил 30 тысяч долларов, предложив свои условия выплаты процентов. (Эта маленькая победа доставила ему тем большее удовольствие, что он смог перемудрить еврея). А месяц спустя, 21 декабря, торжествующий Кэмден сообщил ему о покупке всей инфраструктуры нефтеналивного терминала в Балтиморе (верфей, складов и земли, где они стоят), который собиралась использовать «В & О». «Мы выпололи каждый росток нефтепереработки, какой только мог пробиться в Балтиморе, так что теперь всё решаем мы», — писал он.

Скотт был нужен Рокфеллеру живым — и покорным. «Стандард ойл» согласилась перевозить не менее двух миллионов баррелей в год по Пенсильванской железной дороге в обмен на десятипроцентную комиссию (та же скидка, только по-другому называется). Таким образом, доля «Пенсильвании» в перевозках составит 47 процентов, «Эри» и «Нью-Йорк Сентрал» достанется по 21 проценту, «В & О» — 11. Однако нефть переправляли не только по рельсам, но и по трубопроводам. «Юнайтед пайп лайнз» соединяла 20 тысяч нефтяных скважин; в феврале 1878 года её глава Дэниел О’Дэй сообщил руководству «Пенсильвании», что «Стандард ойл» теперь хочет скидку не меньше чем в 20 центов с барреля сырой нефти, перевозимой по железной дороге. А ведь по трубам можно гнать и нефтепродукты...

В конце предыдущего года в Тайтусвилле собрался «Нефтяной парламент» независимых нефтедобытчиков, отчаянно пытавшихся сбросить с себя ярмо «Стандард ойл». Многолюдные собрания завершались принятием резолюций, в том числе об обращении в конгресс для принятия закона о бесплатных трубопроводах (для прокладки которых не требовалось бы получать дорогостоящие разрешения) и о запрещении железным дорогам проводить дискриминационную тарифную политику. Рокфеллер считал, что чумазые «парламентарии» расплачиваются за собственную глупость. «Мы пренебрегли всеми советами и добывали нефть в чрезмерном количестве, не имея средств хранить и перевозить её. Мы не построили собственных хранилищ. Как смеете вы отказываться забирать всю нашу продукцию? — передразнивал он их. — Почему вы не платите нам по высоким расценкам 1876 года, несмотря на то, что из-за перепроизводства все рынки в депрессии?»

А 4 марта ему написал Асахел Николс Коул, сенатор от штата Нью-Йорк, и предложил себя в «адвокаты» «Стандард ойл», чтобы «прокатить на вороных» законопроект о бесплатных трубопроводах. В своём письме Коул изложил программу действий и обрисовал стройную систему лоббирования: нужны два-три «адвоката» в сенате и пять-шесть в палате представителей (он этим займётся, если желаете). Платить им лучше государственными облигациями, поскольку если их застукают при получении наличных, это может кому-нибудь показаться подкупом. А закончил так: «Ради бога, не предавайте это письмо огласке: если Вы это сделаете, боюсь, мои братья по методистской церкви испугаются, что я пал настолько низко, что нет никакой надежды на возвращение милости Божией».

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Независимые производители составили план прокладки к океану двух длинных нефтепроводов в обход всей сети «Стандард ойл» и даже железных дорог. Льюис Эмери-младший образовал «Экитабл петролеум компани», чтобы качать нефть по трубопроводу от Брэдфорда к железной дороге, а потом перевозить в Буффало и уже оттуда — на восток, по каналу Эри. Рокфеллер сразу отбил телеграмму Дэниелу О’Дэю: «Не дайте им проложить трубу в Буффало». Железную дорогу, ведущую в Буффало, перекупили; изготовителям труб, подписавшим договор с «Экитабл», пригрозили отозвать свои заказы; всех нефтедобытчиков из Брэдфорда, имевших дело с Эмери, отключили от собственной трубы. Но, несмотря на все эти меры, в августе 1878 года «вольная» труба всё-таки заработала, пробив небольшую брешь в броне «Стандард ойл».

Однако всё, что говорил о «диких» нефтяниках Рокфеллер, подтвердилось. С апреля по ноябрь объём нефти в хранилищах Брэдфорда увеличился с одного до четырёх с половиной миллионов баррелей. Нефтепроводы не справлялись, О’Дэй не знал, куда девать ежедневно десять тысяч лишних баррелей, а местные всё продолжали бурить. Добытую нефть приходилось попросту выливать на землю. «Стандард ойл» объявила, что более не станет принимать нефть на временное хранение — только для немедленной переправки на заводы (разумеется, её собственные), и установила закупочную цену на 20 центов ниже существующих расценок.

Теперь по ночам к конторе компании являлись большие группы людей, закутанных с ног до головы в белые простыни, как у ку-клукс-клана, рычали, свистели и выкрикивали угрозы. На зданиях «Стандард ойл» рисовали череп и кости, ораторы из толпы призывали подпустить на насосные станции «красного петуха»... Штат Пенсильвания делегировал на место событий члена комиссии по внутренним делам Уильяма Маккэндлесса для изучения ситуации в нефтяной промышленности. Он разослал повестки сотрудникам «Стандард ойл», управлявшим нефтепроводами, но те не явились для дачи показаний. Это не помешало Маккэндлессу представить в октябре благожелательный отчёт. Нефтяники совсем разъярились. По улицам Брэдфорда пронесли, а потом повесили чучело Маккэндлесса, из кармана которого торчал чек на 20 тысяч долларов, подписанный Рокфеллером и заверенный Пенсильванской железной дорогой. В газетах писали, что один житель Брэдфорда пригласил было Рокфеллера туда приехать, но потом передумал: «Не делайте этого: если приедете, живым не вернётесь». Кстати, в ноябре 1878 года в газете «Нью-Йорк сан» вышла первая большая статья о Рокфеллере: «Жители Кливленда говорят, что он ставит себе целью сделаться самым богатым человеком в Огайо и одним из десяти богатейших людей в Соединённых Штатах... И в самом деле, людей богаче его можно перечесть по пальцам». В статье прославлялся великий коммерческий ум Рокфеллера, однако упоминалось и о том, что на олимп он взобрался в результате тёмных сделок с железными дорогами, хотя это и не удалось никому доказать. Что ж, придётся заняться обработкой общественного мнения. Преодолев свою неприязнь к прессе, Рокфеллер купил акции двух кливлендских газет, вложив пять тысяч долларов в «Геральд» и десять тысяч в «Лидер».

В это время в Брэдфорде возник проект нового трубопровода, разработанный 46-летним Байроном Д. Бенсоном, создателем и главой компании «Тайдуотер пайп лайн». До сих пор ширина труб не превышала трёх дюймов, длина трубопровода — 30 миль, и прокладывали его в основном по равнинной местности. Бенсон же решил протянуть нефтепровод от Брэдфорда до Уильямспорта, которые разделяли 110 миль через холмы высотой 2600 футов, да ещё зимой, причём использовать трубы шестидюймового диаметра и всего две насосные станции. Скептики считали это безумием, но Рокфеллер знал, что нет ничего невозможного. До сих пор «Стандард ойл» использовала достижения технического прогресса. Увы, теперь придётся встать у него на пути.

Сначала «Тайдуотер пайп лайн» собиралась проложить нефтепровод от Ойл-крика до Балтимора, но Кэмден не дремал: купил у законодателей Мэриленда за 40 тысяч долларов эксклюзивную лицензию на строительство нефтепроводов. Поэтому 22 ноября Бенсон решился: начал великую гонку к морю, укладывая по две мили труб в день. Безумцем он не был: его компанию финансово поддерживали два магната с Уолл-стрит — 38-летний Джордж Фишер Бейкер, сооснователь и президент Первого Национального банка в Нью-Йорке (принадлежавшие ему 20 тысяч акций этого банка стоили 20 миллионов долларов), и 43-летний Гаррис Чарлз Фанесток, другой сооснователь того же банка и бывший финансовый советник Авраама Линкольна.

«Они не дождутся от меня пощады, поскольку и не заслуживают, и не оценят её», — написал Рокфеллеру по-боевому настроенный О’Дэй. Джон Д. повёл наступление по всем фронтам: разослал своих людей к изготовителям резервуаров, чтобы не имели дела с «Тайдуотер»; завалил заказами производителей железнодорожных цистерн, чтобы не отвлекались на сторонних заказчиков; лишил конкурентов транспортных возможностей для перевозки стройматериалов, переманил клиентов «Тайдуотер» тарифными льготами и побыстрее скупил все остававшиеся независимыми нефтеперерабатывающие предприятия, чтобы те не пополнили собой клиентуру конкурентов. «Стандард ойл» скупала за любые деньги земельные участки на прямом пути от северной до южной границы Пенсильвании, чтобы застопорить продвижение Бенсона. Ошарашенные фермеры, уступившие напору кливлендских агентов, проснулись богачами. Тех же, кто продавал землю «Тайдуотер», предупреждали через газеты, что утечки нефти из трубопровода погубят их урожай. Железные дороги не давали разрешения на пересечение их путей. И всё-таки нефтепровод продолжал строиться. Когда «Стандард ойл» купила целую долину, трубы проложили по окружающим её холмам. Тогда Рокфеллер решил купить законодателей штата, чтобы победить политическим путём там, где не мог справиться экономическим. Генри Флаглер спешно вернулся из Флориды, где поправлял здоровье, и нанял адвокатов, которые якобы представляли интересы фермеров и землевладельцев, недовольных законопроектом о вольных трубопроводах. Если бы этот закон был принят в Пенсильвании, «Тайдуотер» уже не пришлось бы покупать дорогостоящие разрешения на прокладку труб. Но законопроект погребли под кучей поправок. В штате Нью-Йорк Флаглер объединил усилия с Хью Хьюиттом из железнодорожной компании «Эри»: не одной же «Стандард ойл» выплачивать бакшиш. Хьюитт оказался не таким щедрым: если Флаглер был готов отстегнуть 60 тысяч долларов лоббисту из Олбани Смиту М. Уиду на подкуп законодателей, то Хью возразил ему, что пятнадцати тысяч будет вполне достаточно, и Флаглер тотчас прислал ему свою долю — десять тысяч наличными.

Между тем 29 апреля 1879 года Большое жюри (коллегия присяжных) из пенсильванского округа Кларион выдвинуло против девяти сотрудников «Стандард ойл» (включая Джона Д. Рокфеллера, Генри Флаглера, Дэниела О’Дэя и Джона Арчболда) обвинения в сговоре с целью монополизировать нефтяной бизнес, вымогательстве скидок на железнодорожные перевозки и манипулировании ценами в ущерб конкурентам. Троих ответчиков — Уордена, Локхарта и Вандергрифта, проживавших в Пенсильвании, арестовали и выпустили под залог, до прочих было не дотянуться. Тревожный звоночек, но ещё не пожарная сирена. «Если зайдёт речь о железнодорожных тарифах и дискриминации, то, по моему рассуждению, [Вандергрифт] ничего не знает, а если и знает, то не захочет отвечать», — успокаивал Флаглер Рокфеллера. Тот и сам считал, что «это дело никогда не дойдёт до суда», однако подстраховался: попросил адвоката «Нью-Йорк Сентрал» Чонси Депью потолковать с губернатором штата Нью-Йорк Люциусом Робинсоном, который пообещал отвечать отказом на запросы об экстрадиции, если таковые поступят из Пенсильвании. Одновременно Александр Кассатт попросил губернатора Пенсильвании Генри Хойта, чтобы тот пресёк попытки привлечь Рокфеллера к суду. В благодарность «Стандард ойл» в Филадельфии запустила на полную мощность свои заводы, перевозившие продукцию по Пенсильванской железной дороге; но это распоряжение можно было в любой момент отменить, если пенсильванские друзья, вечно держащие фигу в кармане, снова начнут плохо себя вести. С одной стороны, уголовное расследование в округе Кларион могло оказаться даже на руку: пока оно не закрыто, ответчики с лёгкой душой откажутся от дачи показаний по гражданским делам. Но с другой стороны, оно могло создать прецедент, а вот это уже нехорошо. «Мы намерены бороться с этим и не подвергаться такому шантажу постоянно», — подтвердил Рокфеллер коллегам и союзникам.

К 22 мая в Уильямспорте была уложена последняя труба. В отчаянной попытке предотвратить неизбежное Рокфеллер попробовал купить долю участия в этом проекте за 300 тысяч долларов — но не преуспел. 28 мая в Брэдфорде запустили насос, нефть потекла в трубу. Сработает ли? Получат ли нефть за горами, за долами? Мучительное ожидание длилось целых семь дней, пока труба в Уильямспорте наконец не плюнула нефтью. Ура! Свобода! Байрон Бенсон — Давид, сразивший Голиафа!.. О’Дэй, горячая голова, начал планировать диверсию, но Рокфеллер не дал ему на это благословения.

В июле в законодательном собрании штата Нью-Йорк прошли слушания под председательством Алонзо Бартона Хепбёрна о тайном сговоре между железными дорогами и различными отраслями промышленности. Рассмотрению подверглись мукомольные и мясные комбинаты, солеварни, но было ясно, что законодатели прицеливаются к «Стандард ойл». Всё лето Рокфеллер провёл в Форест-Хилле — туда они дотянуться не могли. Но и из других сотрудников компании выжать ничего не удалось. Чаще всего они отказывались отвечать «по совету юриста». Нахальный Арчболд, отнюдь не говоривший «правду, только правду и ничего, кроме правды», ещё и отказался прийти снова, заявив, что зря потратил целый день. Законодатели пришли к логичному выводу: людям есть что скрывать, дело нечисто. Была учреждена особая комиссия, чтобы установить единые для всех тарифы на железнодорожные перевозки. В это время Рокфеллер продолжал изматывать «Тайдуотер» ценовой войной, вынуждая её работать вполсилы.

Согласно уставу «Стандард ойл Огайо», она не могла владеть компаниями за пределами штата; но на то человеку и дана голова, чтобы находить выход из сложной ситуации. В 1879 году трое служащих среднего звена (Мирон Р. Кит, Джордж Ф. Честер и Джордж Г. Вилас) получили в своё распоряжение, по договору о доверительном управлении имуществом, акции филиалов, расположенных в других штатах. Получая по ним дивиденды, эти люди распределяли их между тридцатью семью инвесторами — физическими лицами, в зависимости от вклада каждого в материнскую компанию. Таким образом, Рокфеллер мог бы сказать под присягой, что у «Стандард ойл» не имеется собственности за пределами Огайо, тогда как на самом деле она контролировала большинство трубопроводов и нефтеперегонных предприятий в Пенсильвании, Нью-Йорке, Нью-Джерси и Мэриленде. Ведь формально это была собственность троих доверенных лиц. Лгать грешно, но и говорить всю правду не обязательно.

Идею о тресте подал Сэмюэл Калвин Тейт Додд — сын плотника из Франклина, пресвитер, юрист и поэт-любитель, выдающийся житель Тайтусвилла, громко обличавший в 1872 году происки «SIC». Он был неимоверно толст (что поставь, что положи) и считался честным человеком. Кстати, когда Рокфеллер нанял его в 1879 году, Додд попросил не денег (зарплата в 25 тысяч долларов в год считалась относительно невысокой), а гарантий его порядочности. И акций «Стандард ойл» не взял, чтобы оставаться лицом незаинтересованным, и в правление компании не вошёл. Сказал, что никогда не отречётся от своих слов, что льготные тарифы — это нечестно, и Рокфеллер с ним согласился. Некоторые бывшие клиенты с Нефтяного ручья всё же отказались от услуг Додда, но он лишь пожал плечами: «Как говорят священники, получив место с более высоким окладом, — видно, на то была воля Божья».

Пути Господни неисповедимы: Роджер Шерман, составивший иск нефтепромышленников против Рокфеллера, тоже вошёл в команду юристов «Стандард ойл». Рокфеллер предложил ему работу — и он согласился. Джон Д. получал особое удовольствие, когда вербовал своих противников, обративших на себя его внимание именно ловкими происками.

За день до Рождества в Нью-Йорке, в отеле «Пятая Авеню», состоялась встреча с нефтепромышленниками: «Стандард ойл» на словах отказалась от использования тайных льгот и откатов и согласилась на официальные тарифы; «Юнайтед пайп лайнз» отныне будет перекачивать нефть в пределах своих возможностей, не деля её на «свою» и «чужую» и не подыгрывая своим. За это гражданские и уголовные иски против компании в Пенсильвании были отозваны. А в марте 1880 года Дэниел О’Дэй случайно встретил Байрона Бенсона в поезде, шедшем из Ойл-Сити в Брэдфорд. «[Бенсон] сказал мне, что хочет “раскрыть ворота”... для любых предложений, сделанных его компании, с целью достичь соглашения по вопросам о нефтепроводе, — написал О’Дэй Рокфеллеру. — Он сказал, что скоро наступит такое время, когда компаниям надо будет работать вместе, чтобы помешать другим компаниям заняться этим бизнесом». Лучше и быть не может: теперь, вместо того чтобы понижать тарифы, борясь с железными дорогами за клиента, «Тайдуотер» вступит в сговор со «Стандард ойл» и начнёт тарифы повышать.

В 1882 году, когда Бенсону потребуется два миллиона долларов на расширение «Тайдуотер», союзники «Стандард ойл» воспользуются разногласиями среди акционеров и приобретут миноритарную долю в «Тайдуотер», позволив Рокфеллеру заключить с этой компанией сделку на следующий год: «Стандард ойл» поделит с ней трубопроводный бизнес в Пенсильвании, забрав 88,5 процента; соответственно, Бенсону останется только 11,5 процента.

Срок президентства Хейса подходил к концу, в ноябре 1880 года должны были состояться выборы. Неожиданно для всех кандидатом стал депутат палаты представителей из Огайо, 49-летний республиканец Джеймс Абрам Гарфилд, только что избранный сенатором. Вообще-то на Национальный конвент республиканцев он приехал как глава предвыборного штаба министра финансов Джона Шермана, однако ни Шерман, ни его соперники Улисс Грант (баллотировавшийся на третий срок) и Джеймс Блейн не набрали достаточно голосов. Вот тогда-то взоры делегатов и обратились на Гарфилда. От сенаторского кресла пришлось отказаться.

Чтобы победить соперника-демократа Уинфилда Скотта Хэнкока, Гарфилду нужна была поддержка. Он поинтересовался у своего советника Амоса Таунсенда, как к нему относится «мистер Рокафеллер». Тот посоветовал быть крайне осторожным: факт личной встречи скрыть вряд ли удастся, а в Пенсильвании такую новость воспримут крайне негативно. Ну что ж, будем действовать исподтишка. Так всегда сочувствовавший республиканцам Джон Рокфеллер внёс вместе с Джеем Гулдом, Чонси Депью и Леви Мортоном вклад в их не слишком убедительную победу над демократами.

В марте 1881 года в очередном номере престижного бостонского журнала «Атлантик мансли» (в котором печатались такие известные авторы, как Генри Лонгфелло, Гарриет Бичер-Стоу и Марк Твен) вышла «История Великой Монополии» 33-летнего журналиста Генри Демаре Ллойда. Отдельные статьи Ллойда, посвящённые «Стандард ойл» и написанные бойко и цветисто, выходили с 1878 года, привлекая внимание читающей публики. Для этой же крупной работы он использовал материалы заседаний комиссии Хепбёрна и судебного расследования в Пенсильвании. Впрочем, нефтяная компания не была его единственной мишенью: Ллойд повёл широкомасштабное наступление на Уильяма Вандербильта, Джея Гулда, Тома Скотта, требуя реформы железных дорог. Мартовский номер «Атлантика» разошёлся мгновенно, тираж допечатывали ещё шесть раз.

Ллойд умел складывать слова в звонкие, отточенные фразы, но к фактам относился без особой трепетности. Например, ляпнул, что раньше Рокфеллер владел в Кливленде мучным магазином — не всё ли равно, кто в Бостоне станет это проверять? Но он умел достучаться до рядового читателя: «Мало кто из сорока миллионов человек, жгущих керосин, знает, что его производство, изготовление и экспорт, его цена в стране и за рубежом годами контролируются одной-единственной корпорацией — компанией “Стандард ойл”». Ллойд прилепил к ней прозвище «спрут», обвинив в нарушении свободной конкуренции и подрыве основ американской демократии. По его словам, «Стандард ойл» контролировала двух сенаторов и развела в Гаррисберге такую коррупцию, что «делала с пенсильванскими законодателями что угодно, разве что не очищала их». В общем, гордись, Америка: ты породила величайшую, умнейшую и отвратительнейшую монополию в истории.

Тем временем Гарфилд собирался укрепить президентскую власть в противовес сенату, бороться с коррупцией, модернизировать сельское хозяйство, просвещать население и предоставить полные гражданские права чернокожим. Но, увы, 2 июля 1881 года на вокзале в Вашингтоне в него дважды выстрелил из пистолета Шарль Гито, ранив в руку и спину (вторая пуля сломала ребро и застряла в животе). Во время президентской кампании Гито — проповедник, юрист и писатель — произнёс речь в пользу Гарфилда и считал, что это достаточное основание для его назначения консулом во Францию (хотя он не знал ни слова по-французски); отказ его озлобил. Но свой поступок он объяснил политическими причинами: он входил во фракцию «устойчивых» республиканцев, поддерживавших Улисса Гранта. «Я сделал это и пойду за это в тюрьму, а президентом будет Артур!» — выкрикнул Гито, когда его уводили. Президента ещё можно было бы спасти, если бы врачи не полезли в рану немытыми руками, вызвав воспалительный процесс; 19 сентября Гарфилд скончался от инфаркта — сердце не выдержало медицинских манипуляций. (Пулю удалось найти и извлечь только при вскрытии; металлоискатель, срочно сконструированный за два дня Александром Беллом, с этой задачей не справился. На суде Гито заявил, что только ранил президента, а убили его врачи; но его всё равно казнили). На президентском посту Гарфилд пробыл всего 200 дней, включая время после ранения, поэтому некоторые учёные вообще сбрасывают его президентство со счетов истории. Его преемником стал вице-президент Честер Артур, и Рокфеллеру не удалось заиметь своего человека в правительстве.

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Реалист в бизнесе, в личной жизни Джон Д. Рокфеллер иногда вёл себя как наивный мечтатель: он всё ещё надеялся на воссоединение родителей. В 1881 году он дал отцу денег взаймы (под шесть процентов, которые тот и не подумал заплатить) на расширение опустевшего дома на Чешир-стрит, который построил сам ещё подростком. Сохранив долю в этом доме за отцом, раз в год наезжавшим в Кливленд, он также согласился купить ему ранчо в 160 акров близ городка Парк-Ривер в Северной Дакоте, поставив одно условие: ноги Маргарет Аллен там не будет. (Большой Билл приезжал к ней на зиму во Фрипорт). Ранчо оформили на «доктора Левингстона» и лишь через пять лет переписали на Уильяма Эвери Рокфеллера. Билл жил там летом с Чарлзом Джонстоном: они охотились и рыбачили вдали от цивилизации, шерифов и медицинских обществ, преследовавших шарлатанов. В городке Билла считали старым чудаком (ему было уже за семьдесят). Он по-прежнему лечил от всех болезней одной-единственной микстурой по пять долларов за бутылочку, рвал зубы за доллар и даже пользовал лошадей. При этом он иногда обналичивал в местном банке чек от «Стандард ойл»; когда кассир, удивлённо взглянув на старика, отсчитывал ему три тысячи долларов, тот притворно вскидывал руки, словно и сам поражён не меньше: он-то думал, что чек всего на 300 долларов. Джонстон и не догадался бы, что связывает старого враля с богатеем из Кливленда, если бы не одно происшествие, случившееся вскоре после его переезда в Парк-Ривер. Строя загон для скота, Билл поднял слишком тяжёлое бревно и надорвался. Он решил, что умирает. Джонстон спросил, не сообщить ли Маргарет. «Нет, я не хочу, чтобы Аллены получили мои деньги, — просипел «доктор Левингстон». — Сообщи лучше Джону Д. Рокфеллеру, только очень осторожно, чтобы больше никто не знал». Однако Большой Билл не умер и вновь принялся делать вид, что с Джоном Д. у него исключительно деловые отношения. Но Джонстон уже всё понял и решил, что «доктор Левингстон», которого в любой момент могут арестовать за незаконное занятие врачеванием, попросту не хочет компрометировать своих детей, добившихся высокого положения в обществе.

А вот отец Сетти, Харви Спелман, скончался 10 октября 1881 года. Овдовевшая Люси теперь постоянно жила у Рокфеллеров: с поздней весны до ранней осени всё семейство обитало в Форест-Хилле, а зимой — на Евклид-авеню в Кливленде или в отеле «Букингем» на Пятой авеню в Нью-Йорке, напротив собора Святого Патрика. В том же году, в мае, умерла Мэри Флаглер, и Генри терзался чувством вины. Доктора советовали ей переменить климат, но мужу было скучно жить с ней во Флориде; через несколько недель, сославшись на дела, он вернулся в Нью-Йорк, Мэри последовала за ним и... Её смерть заставила Флаглера пересмотреть свою систему ценностей: он решил, что слишком многим жертвовал ради других и общего дела, пора бы подумать и о себе, он уже не мальчик. Но пока ещё «Стандард ойл» занимала в его жизни очень много места.

Второго января 1882 года Додд и Флаглер составили новый договор о доверительном управлении, фактически создав холдинговую компанию (в то время этого термина не существовало), и это был... юридический мираж. Девять доверенных лиц ежедневно собирались за обедом в доме 44 на Бродвее, куда перенесли офис компании с Пёрл-стрит. Они не могли заключать сделки, подписывать контракты или вести бухгалтерию, и всё же в их руках была огромная власть — акции «Стандард ойл Огайо» и сорока других компаний, директоров которых они могли назначать. Контрольный пакет акций принадлежал пятерым кливлендцам: Джону и Уильяму Рокфеллерам, Флаглеру, Пейну и Харкнессу. Для пущего удобства 1 августа 1882 года была создана «Стандард ойл Нью-Йорк», президентом которой стал Уильям Рокфеллер, а четыре дня спустя Джон Рокфеллер возглавил «Стандард ойл Нью-Джерси». Это было сделано для того, чтобы ни один штат не мог облагать налогом собственность «Стандард ойл», находящуюся за его пределами. Трест обеспечивал единое управление этими отдельными компаниями, у каждой из которых были свои (и немалые) активы, при этом речь шла не об объединении в монополию, а о союзе акционеров — на совершенно законных основаниях. Ай да Додд, ай да молодец!

Никто не поверил бы, что Рокфеллеры ворочают миллионами. Однажды маленький Джон не поблагодарил официанта из отеля, принёсшего ему еду, и мать сурово отчитала его. Когда сама Сетти попросила мужа купить новый экипаж, тот уставился на неё, поражённый: на какие деньги? Разве что удастся продать старую двуколку. Завтракал Джон Д. молоком с куском хлеба, ужинал яблоками. В Нью-Йорке он не пользовался собственным экипажем, а каждое утро ехал на работу в вагоне надземной железной дороги по Шестой авеню до Уолл-стрит за пять центов, по пути делая заметки карандашом на манжете. В контору входил ровно в девять — по словам его личного секретаря Джорджа Роджерса, так тихо и незаметно, словно был закутан в плащ-невидимку.

Единственная роскошь, которую он себе позволял, — это рысаки. Проживая в Форест-Хилле, он, надев очки-«консервы» и пылевик, ездил утром на работу в двухместном кабриолете, правя двумя резвыми лошадьми (всего их было двенадцать). Он даже проложил на своём участке беговую дорожку длиной в полмили (вдоль неё Джон-младший впоследствии посадит клёны), а каждому из детей купил пони — уэльской или шетлендской породы. Перегородил ручей, и получилось два искусственных озерца: одно — для лодочных катаний, другое — для плавания; в жаркие дни, надев соломенную шляпу для защиты от солнца, Джон Д. устраивал заплыв на милю. Зимой на пруду катались на коньках, и Рокфеллер приглашал к себе соседей, так что зачастую на лёд выходило до пятидесяти человек. Когда пришла мода на велосипеды (в 1884 году фирма «Ровер» начала выпускать безопасные велосипеды с двумя одинаковыми по размеру колёсами и задним приводом), Рокфеллер выровнял несколько тропинок и предлагал гостям велосипед, чтобы те выучились ездить и составляли ему компанию. Дети тоже укротили «железного коня». Когда они мчались гуськом по сумрачной лесной тропе, подпрыгивая на корнях деревьев, Джон Д., ехавший первым, прикреплял себе на спину большой белый платок, служивший ориентиром. Кроме того, он сам насыпал гравиевые дорожки, распланировал участок: сады, амбары, каретный сарай — и обзавёлся целой фермой, где содержались 16 коров и тысячи цыплят. Руководя бригадой из пятидесяти—шестидесяти рабочих, он построил 20 миль проезжей дороги, для которой брал известняк из карьера, находившегося в его владениях, и украсил её живописными мостиками через ручьи. Ему постоянно требовалось преображать и усовершенствовать тот мир, в котором он жил, — большой и малый.

Считая свои представления о том, что красиво, а что нет, единственно правильными, он и людей, с которыми работал, пытался выровнять по лекалам своих нравственных ценностей. За адюльтер член руководства компании мог поплатиться штрафом, разводов Рокфеллер тоже не одобрял. С пьяницей Арчболдом он, в жизни не выпивший ни капли спиртного, проводил душеспасительные беседы, пытаясь отвадить его от дурной привычки. Сначала тот клал в нагрудный карман дольки чеснока, чтобы заглушить запах перегара, но когда пристрастие к бутылке стало слишком очевидным и даже разрушительным, всерьёз решил завязать, опираясь на моральную поддержку Рокфеллера. В 1881 году он каждое воскресенье писал Джону Д. письмо, подтверждавшее, что эту неделю он не пил, и продержался таким образом восемь месяцев. Потом нужда в письмах отпала. Однако через четыре года Арчболд сорвался. Ему было стыдно, что он разочаровал своего патрона, а его товарищи, знавшие, каких усилий ему стоило воздержание, пытались по-своему помочь: когда Арчболд являлся на работу «под градусом», они уверяли Рокфеллера, будто он принимает лекарства на спиртовой основе.

В воскресенье нельзя было работать, и если кто-то из сотрудников писал боссу в тот день, когда ему полагалось находиться в церкви, то ставил на письме другую дату. К рядовым служащим и рабочим Рокфеллер относился по-отечески, но профсоюзы были под запретом, и профсоюзные активисты никогда не смогли бы получить у него работу. К новым людям он сначала внимательно присматривался, всячески их испытывал (как позже пояснял он сам, «бросал в воду и смотрел: выплывет — не выплывет»); если человек оправдывал его ожидания, то получал большую свободу действий, власть — и ответственность. Руководителю такой огромной корпорации нужны были инициативные люди, чтобы не заниматься всем самому. «Кто-нибудь уже рассказал вам, каков закон в этой конторе? — спросил он одного новобранца. — Нет? Так вот он: не делай того, что может сделать за тебя другой. Найдите кого-нибудь, на кого вы можете положиться, обучите его всему, что нужно, а сами сядьте, закиньте ноги на стол и подумайте о том, на чём бы “Стандард ойл” ещё делать деньги».

Его перфекционизм мог вызвать раздражение — или восхищение (догадайтесь, какое чувство испытывали верные ему люди). Сотни тысяч его деловых писем были образцом краткости и точности. Диктуя письма секретарю, он делал пять-шесть черновиков, изгоняя из текста лишние слова. Когда результат его удовлетворял, он ставил свою подпись — пером самого лучшего качества. «Я видел, как он за один присест написал своё имя на сотнях бумаг, — вспоминал один руководитель высшего звена. — Каждый раз он выводил свою подпись так тщательно, словно именно по этой вот закорючке его должны запомнить навсегда. Каждая подпись превращалась в произведение искусства». Стоит ли говорить, что все подсчёты производились с точностью до тысячных долей?

Нанимая на работу секретарём молодого Джорджа Д. Роджерса, Рокфеллер достал карманные часы и следил, за какое время тот сумеет сложить колонку цифр. «Что ж, вы справились в положенное время», — сказал он, и юноша приступил к исполнению своих обязанностей. Однажды, уходя домой из конторы, Рокфеллер похлопал себя по карманам и обнаружил, что забыл в кабинете кошелёк с мелочью. Он попросил у Роджерса пять центов на проезд, пообещав непременно вернуть. «Да ладно, берите так», — сказал секретарь. «Нет, Роджерс, не забудьте об этой сделке. Это же годовые проценты с доллара!»

«Крохоборство» было основой богатства, поскольку, с учётом гигантского объёма осуществляемых «Стандард ойл» операций, каждый грош, сэкономленный на одной из них, в итоге разрастался до многих тысяч. Ещё в начале 1870-х годов, осматривая один из заводов в Нью-Йорке, Рокфеллер обратил внимание на то, как машина запаивает крышки пятигаллонных канистр с керосином, уходивших на экспорт. «Сколько капель припоя используется для каждой канистры? — спросил он мастера. — Сорок. — А тридцать восемь пробовали? Нет? Не могли бы вы запаять несколько канистр тридцатью восемью каплями и сообщить мне?» С тридцатью восемью каплями некоторые канистры начинали подтекать, но при добавлении ещё одной капли всё было надёжно. Новым стандартом для заводов «Стандард ойл» стали 39 капель припоя. В первый же год благодаря этому удалось сэкономить две с половиной тысячи долларов, а поскольку со временем экспорт увеличился, эта цифра возросла в четыре раза.

Обычно Рокфеллер не вмешивался в технические вопросы, предоставляя их решение профессионалам. «Молодому человеку, желающему преуспеть в бизнесе, не обязательно знать химию или физику. Он в любой момент может нанять учёных», — считал он. Тем не менее он всегда подробно расспрашивал мастеров о технологии, поскольку любой процесс всегда можно улучшить. Обходя заводы, он носил в кармане красную записную книжку и периодически делал в ней заметки. При виде этого блокнота представителей руководства прошибал холодный пот.

Около 1882 года компания перешла на новую систему поставок: телеги с бочками — прошлый век, керосин теперь развозили по городам в цистернах, а у местных оптовиков (бакалейщиков, владельцев хозяйственных магазинов) разливали по канистрам для розничной продажи. Если лавочники «вставали в позу», цистерна отправлялась в путь по городу, керосин продавали всем желающим по оптовой цене или чуть выше. Вместе с керосином можно было почти по себестоимости приобрести обогревательные приборы, кухонные плиты, лампы, фонари, которые, кстати, потом отдавали чистить представителям компании. «Стандард ойл» создавала потребность и сама же её удовлетворяла. А если оптовики не рады её прямому общению с народом — что ж, она откажется от такой практики, но при условии, что они будут покупать только её керосин.