Рокфеллеры

Один шустрый репортёр тотчас ринулся на Бродвей, 26, за комментариями; Сэмюэл Додд учтиво разъяснил ему, что решение суда не будет иметь никаких последствий, а договор о доверительном управлении вообще-то и не нужен: его заключили просто так, для очистки совести. Додд был спокоен, потому что они с Рокфеллером ещё несколько лет назад рассмотрели все возможные варианты действий на случай роспуска треста по решению суда. Например, в 1889 году штат Нью-Джерси принял закон, позволявший компаниям-резидентам владеть акциями других корпораций, — чем не вариант? 10 марта Додд объявил, что трест будет ликвидирован. На следующий же день всех держателей сертификатов «Стандард ойл» оповестили о собрании, которое состоится 21 марта и на котором они смогут обменять свои сертификаты на соответствующее количество акций двадцати входивших в трест компаний. Распределение полномочий, денег и дивидендов внутри империи «Стандард ойл» останется прежним.

Председательствовал на заседании 21 марта Джон Д. Рокфеллер, которому принадлежали 256 854 из 972 500 акций. В помещение, способное вместить 200 человек, набилось целых три сотни акционеров, поэтому долго размусоливать не стали: проголосовали единогласно за роспуск треста, назначили восьмерых ответственных за его ликвидацию и разошлись. Рокфеллер тоже был в их числе, но поскольку он только-только оправился от разных хворей, то предпочёл переложить ношу на плечи коллег. Это было весьма прозорливо, поскольку ликвидация проходила долго и трудно, в обстановке свар и нервотрёпки: мелкие акционеры не хотели менять сертификаты треста на акции компаний, не приносившие дивидендов и не котировавшиеся на вторичном рынке.

Головная компания теперь называлась «Стандард ойл Нью-Джерси». Она скупила огромные пакеты акций других компаний «Стандард ойл» и теперь владела имуществом по всей территории США, от Атлантики до Тихого океана, образовав огромный холдинг. Исполнительный комитет на Бродвее, 26, официально распустили, но его члены теперь превратились в президентов двадцати дочерних компаний. На внутреннем жаргоне их называли «джентльмены сверху» или «джентльмены из комнаты 1400». Порядок рассадки за обеденным столом не изменился (за исключением опустевших стульев Пратта и Флаглера). 17 акционеров (почти сплошь руководители «Стандард ойл» и члены их семей) обладали контрольными пакетами двадцати компаний и назначали их директоров.

Вдумчивым наблюдателям было ясно, что законодатели пытаются палочкой закона проделать дыру в желеобразной массе треста, которая тотчас затягивается. Вряд ли проблему удастся решить таким способом. Нашлись горячие головы, которые рассматривали и другой вариант примерно в то же время Генри Роджерс сообщил Лоре Рокфеллер, что получил письмо от организации «Справедливость или Истребление», в котором сообщалось, что ему на дом отправлена посылка с бомбой.

Подобные угрозы следовало воспринимать всерьёз: анархисты и прочие борцы за социальную справедливость с лёгкостью переходили от слов к делу. 27 марта 1892 года в Париже взорвалась бомба, ранив семь человек. Устроившего взрыв Равашоля (Франсуа Кёнигштейна), причастного к нескольким терактам и убийствам, поймали и судили. Накануне суда, 25 апреля, ещё одна бомба взорвалась в ресторане, где работал официант, донёсший на Равашоля, при взрыве погибли хозяин и один из клиентов. Анархиста казнили 11 июля. При этом журналист-антисемит Эдуар Дрюмон напишет в своей газете «Либр пароль», что «банковские анархисты» своими махинациями причиняют гораздо больше вреда, чем бомбы Равашоля. Как раз в это время на Бродвее, 26, тайно принимали «анархиста трёхмиллиардного уровня» — барона Альфонса де Ротшильда. «Мы достигли с ними предварительного соглашения, — писал Арчболд Рокфеллеру в Форест-Хилл. — Едва ли мне следует напоминать, что для всех сторон желательно держать это дело в строжайшей тайне. Было решено, что нам лучше не видеться с людьми Нобелей, но что Ротшильды попробуют найти к ним подход. Барон Ротшильд обращался с нами крайне учтиво, и мы были очень рады тому, что он бегло говорит по-английски, это значительно облегчало наше общение». Тем не менее в Европе какие-то данные о встрече всё-таки просочились в прессу, потому что художники изощрялись, рисуя карикатуры с неуклюже обнимающимися спрутом и медведем.

Из этих объятий в самом деле ничего не вышло: в 1892 году Маркус Сэмюэл, заключивший с Ротшильдами контракт на реализацию на Дальнем Востоке керосина Батумского нефтепромышленного и торгового общества, отправил в первое плавание свой танкер «Мурекс». Путь из Батуми в Азию через Суэцкий канал занимал всего месяц, тогда как из Нью-Йорка наливное судно добиралось туда в четыре раза дольше. «Стандард ойл» наняла лондонских адвокатов, чтобы посеять сомнения по поводу этого проекта, и распространяла грязные слухи о «могущественной группе финансистов и купцов», находившихся под влиянием евреев, которые планируют проводить свои танкеры через Суэцкий канал (контрольный пакет его акций Великобритания, кстати, приобрела на деньги, одолженные бароном Лайонелем Ротшильдом). Рокфеллер бушевал: евреи «кричат: Волк! Волк! Компания “Стандард ойл”! — а сами забирают контроль над всё новыми рынками». Тем не менее красные канистры Сэмюэла в скором времени вытеснят голубые по всей Азии. Зато 1 июля на острове Статен-Айленд в Нью-Йорке открылась первая троллейбусная линия (проезд стоил пять центов), которую контролировал Генри Роджерс. Впоследствии он станет транспортным королём Статен-Айленда, распоряжаясь и паромной службой, и местной электрической компанией.

То лето проходило в Америке под знаком очередной предвыборной кампании, которая стала своеобразным матчем-реваншем для Гровера Кливленда, хотя у него и Бенджамина Гаррисона появился ещё один соперник — бывший конгрессмен из Айовы Джеймс Уивер, выступавший от новой Народной партии — объединения Лиги Грейнджеров, фермерских союзов и Ордена рыцарей труда. Кампания строилась вокруг экономических вопросов: так, Кливленд был против «тарифа Маккинли», выступал за снижение пошлин и ратовал за золотой стандарт, в то время как республиканцы и популисты поддерживали биметаллизм[17].

Политической борьбе придали остроты настоящие баталии в Хомстеде, на заводах Эндрю Карнеги, с которых директор Генри Клей Фрик пытался выжить профсоюзы[18]. За день до истечения срока трудового договора (30 июня) всех работников уволили и предложили им заключить «договор жёлтой собаки»: поскольку в профсоюзе состояло только 800 из примерно 3800 рабочих, меньшинство должно подчиниться большинству. Фрик подготовился заранее: территорию завода обнесли высоким забором с колючей проволокой наверху, с будками для снайперов, оборудованными прожекторами, возле каждого корпуса, и водяными пушками (некоторые из которых стреляли кипятком) у каждого входа. В ответ профсоюз сталелитейщиков и Рыцари труда объявили забастовку, к которой присоединились заводы Карнеги в Питсбурге, Дюкене и др. Мононгахилу патрулировали шлюпки, чтобы предотвратить доставку штрейкбрехеров; в самом городе были выставлены круглосуточные пикеты; активисты производили досмотр пассажиров, прибывавших на паромах и поездах, и если те не могли убедительно обосновать свой приезд в город, их выдворяли. Репортёры для передвижения по городу носили специальные опознавательные знаки, которые у них отбирали, если они в своих статьях искажали действительность. Фрик прибегнул к услугам Национального детективного агентства Пинкертона: в четыре часа утра 5 июля три сотни агентов, вооружённых винчестерами, попытались под покровом темноты высадиться на берег перед заводом. Забастовщики, предупреждённые по телеграфу, открыли огонь. В перестрелке погибло несколько человек, в том числе девять рабочих; сдавшихся пинкертоновцев разоружили и провели с непокрытыми головами сквозь двойную шеренгу вооружённых активистов. Только введение военного положения и прибытие восьми тысяч милиционных солдат положили конец противостоянию.

Узнав о том, что Фрик использовал силу для борьбы с профсоюзами, Джон Д. Рокфеллер послал ему поздравительную телеграмму, что не добавило ему популярности в глазах трудовой общественности. (Пошли слухи, что он держит револьвер в прикроватной тумбочке, опасаясь ночного нападения). Популисты стали требовать введения прогрессивного подоходного налога, передачи железнодорожных и телеграфных компаний в собственность государства и новых гарантий для профсоюзов.

Как обычно, во время выборов президента США ни один из кандидатов не был без греха, к тому же Уивер оттолкнул от себя избирателей Юга тем, что во время Гражданской войны участвовал в марше Шермана к морю. Победил в итоге Кливленд, опиравшийся на Юг, — он получил большинство голосов и избирателей, и выборщиков. Республиканцу Рокфеллеру надо было готовиться к новым боям.

Второго декабря скончался от туберкулёза Джей Гулд, кумир Джона Д., — всего в 56 лет. Всё его состояние досталось 28-летнему сыну Джорджу, моту и ловеласу, развлекавшемуся охотой, фехтованием, игрой в поло, прогулками на яхтах и обзаведшемуся целым частным поездом. Возможно, не только Рокфеллеру тогда вспомнились слова из эссе «Богатство» Эндрю Карнеги, опубликованного два с половиной года назад в «Норт америкэн ревю»: «Человек, умирающий богатым, умирает обесчещенным». Карнеги, имидж которого тоже сильно пострадал после событий в Хомстеде, считал расширяющуюся пропасть между самыми богатыми и простыми людьми угрозой для капитализма и утверждал, что богатым следует жертвовать деньги на общественно полезные дела, вместо того чтобы оставлять их наследникам, которые пустят их на ветер. Джон Д. Рокфеллер глубоко уважал Карнеги за благотворительную деятельность, однако видел в ней некоторое проявление тщеславия: «Как говорят мне близкие друзья мистера Карнеги, он не делает тайны из того, что совершает всё это, лишь бы увидеть своё имя, высеченное в камне, по всей стране. Вы замечали, что он всегда дарит здания, а кому-то другому приходится предоставлять деньги на их ремонт?» Кстати, 1 октября того же года в Баптистском колледже в Чикаго начались занятия.

Отцы невест

Весной 1893 года Сетти со всеми детьми отправилась в собственном вагоне в Чикаго и остановилась у Нетти Фоулер-Маккормик, в её особняке на Раш-стрит. В 1858 году 23-летняя Нэнси Фоулер (близкие звали её Нетти), сирота из Нью-Йорка, перебравшаяся в Чикаго и ставшая секретаршей изобретателя сельскохозяйственных машин Сайруса Маккормика, вышла замуж за своего босса, которому тогда было 49 лет, родила ему семерых детей, а в 1884-м овдовела. Маккормики, истые пресвитерианцы, во многом походили на Рокфеллеров: щедро жертвовали на миссионерскую деятельность, воспитывали своих детей в строгости — только голосовали за демократов. Уильям Рокфеллер водил дружбу со старшим сыном Нетти, Сайрусом Маккормиком-младшим, а Джон Рокфеллер-младший учился в школе Браунинга вместе с Гарольдом, который был на два года его старше, и Стэнли, своим ровесником. Теперь он представил их своим сёстрам.

Целью приезда была Всемирная Колумбова выставка, посвящённая четырёхсотлетию открытия Америки Христофором Колумбом. (Решение приурочить выставку к этому юбилею было принято в ноябре 1892 года). В центре экспозиции находились большой искусственный водоём, символизировавший долгое плавание Колумба в Новый Свет, и копии трёх его каравелл — «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии» в натуральную величину, построенные в Испании и пришедшие под парусом в Америку. На право принимать выставку претендовали Нью-Йорк, Вашингтон и Сент-Луис, но победил Чикаго. Выставка разместилась на территории в 690 акров, где специально возвели две сотни зданий в неоклассическом стиле, прорыли каналы, создали лагуну, разместили павильоны сорока шести стран-участниц. По размаху и великолепию выставка превзошла все предыдущие (Парижская Всемирная выставка 1889 года, для которой Эйфель построил башню, занимала почти в шесть раз меньшую территорию и принимала 35 стран) и стала символом американской исключительности. Президент Гровер Кливленд торжественно открыл её 1 мая. Предполагалось, что по воскресеньям вход на выставку будет закрыт, но Чикагский женский клуб настоял, чтобы она работала без выходных, — тогда её смогут осмотреть и те, кто занят по будням. В итоге за полгода выставка приняла около двадцати шести миллионов посетителей.

Впервые в мире отдельно от выставочных павильонов оборудовали парк развлечений на бульваре длиной целую милю — Мидуэй Плезенс, благодаря чему в американском варианте английского языка появилось слово «midway», обозначающее места народных гуляний с ярмарочными балаганами. Развлечения тут были на любой вкус: знаменитый охотник на бизонов Буффало Билл привёз своё шоу, оно сопровождалось лекциями историка о Диком Западе; благодаря организатору парка Солу Блуму американцы впервые увидели «танец живота». Среди аттракционов было «Колесо Ферриса» — колесо обозрения, построенное Джорджем Вашингтоном Гейлом Феррисом-младшим, высотой 80 метров, с тридцатью шестью кабинками, каждая из которых могла вместить до сорока человек. Кроме того, Эдвард Мейбридж прочитал в специальном павильоне несколько лекций о движениях животных, демонстрируя изобретённый им зоопраксископ, который использовал принцип хронофотографии (делал снимки один за другим, запечатлевая разные фазы движения), то есть зрители, по сути, впервые посмотрели кино. В другом павильоне немецкий изобретатель Оттомар Аншютц с помощью другого приспособления, электротахископа, показывал «искусственно оживлённые фотографические картины в полном естественном движении»: прыгающих гимнастов, летящий пушечный снаряд и т. п.

От берега озера к казино можно было добраться по первой движущейся дорожке — травелатору, имевшему две части: для сидящих и для стоящих или идущих. Для украшения зданий, подсветки фонтанов и трёх мощных прожекторов использовалось электричество. Компания «Вестингауз электрик», приобретшая около сорока патентов у Николы Теслы, продемонстрировала преимущества генераторов переменного тока перед оборудованием прямого тока, производимым компанией «Дженерал электрик» Томаса Эдисона. Но в павильоне электричества, у входа в который стояла статуя Бенджамина Франклина, Эдисон представил кинетоскоп, прожекторы, сейсмограф, электроинкубатор для цыплят и телеграфный аппарат с использованием азбуки Морзе. Выставка была коммерческой, поэтому обе фирмы не просто показывали «фокусы» типа медного «Колумбова яйца» Николы Теслы, раскрученного и поддерживаемого в воздухе электромагнитным полем, а заключали контракты на поставку оборудования. В Англии, Франции, России строилось всё больше электростанций — тепловых и гидравлических; лампы накаливания вытесняли газовые фонари и керосиновые лампы. Наконец, отличительной чертой Колумбовой выставки было участие в культурной программе множества чернокожих музыкантов, представлявших самые разные стили и жанры, от спиричуэле до регтайма и классики. Скрипач Джозеф Дугласс и пианист Скотт Джоплин «проснулись знаменитыми» и в дальнейшем снискали международную известность.

Праздник омрачило трагическое событие: 28 октября, за два дня до официального закрытия выставки, любимый народом мэр Чикаго Картер Гаррисон (он избирался на эту должность пять раз) был застрелен у себя дома Патриком Юджином Прендергастом — неудачливым искателем должности, страдавшим манией величия. Церемонию закрытия отменили, вместо этого потрясённые чикагцы собрались на общественную заупокойную службу.

В то время как посетители выставки глазели на диковинки, в Америке происходила биржевая паника — предвестница финансово-экономического кризиса, который уже тогда назвали Великой депрессией.

Началось всё с Лондона. Известный банк Бэрингов делал крупные инвестиции в Аргентине и США, но в 1892 году в Буэнос-Айресе произошёл государственный переворот, ситуация стала нестабильной, и финансисты, опасаясь, что зараза перекинется дальше, принялись спешно выводить свои активы, продавая акции и обменивая доллары на золото (серебро в Лондоне упало в цене наполовину). Золотые запасы Казначейства резко сократились, способность государства обеспечивать золотом бумажные деньги вызывала сомнения, и вкладчики ринулись в банки забирать свои кровные. Начались банкротства банков, а вслед за ними — железных дорог, погрязших в долгах и запутавшихся в мошеннических схемах; железнодорожные компании «Эри» и «Нозерн Пасифик» приказали долго жить. В целом за четыре года Великой депрессии разорятся 500 банков и более пятнадцати тысяч компаний, по большей части на Западе; начнутся массовые увольнения; люди, не имеющие возможности выплатить ипотеку, останутся без крова; против рабочих, осаждающих конторы с требованием выплатить долги по зарплате, бросят войска. Уровень безработицы будет доходить до 25 процентов в Пенсильвании, 35 процентов в Нью-Йорке и 43 процентов в Мичигане. Мужчины будут хвататься за любую работу — колоть дрова, дробить камни, шить; женщины — выходить на панель, чтобы прокормить детей. В случившемся обвинят Кливленда; тот, в свою очередь, назовёт причиной кризиса «закон Шермана» о покупке серебра. Чтобы спасти ситуацию, конгресс осенью отменит этот закон, но президенту придётся прибегнуть к займам: он получит 65 миллионов долларов золотом от Дж. П. Моргана и английских Ротшильдов.

Членам руководства «Стандард ойл» было грех жаловаться: фирма оказалась одним из редких предприятий, которые не только не пострадали от кризиса, но и продолжали получать прибыль. Можно было даже помогать другим. В 1893 году дети Генри Роджерса подарили городу Фэрхейвен в Массачусетсе Библиотеку Миллисент, названную в память об их сестре, умершей тремя годами ранее в 17 лет. На следующий год супруга Роджерса Эбби Палмер открыла там новое здание ратуши, построенное на деньги её мужа. Именно в год биржевой паники Роджерс познакомился с Марком Твеном, которого высоко ценил как писателя, и спас его от разорения.

Несмотря на отсутствие в то время в США понятия авторских прав, Марк Твен зарабатывал своим пером довольно большие деньги (некоторые книги сначала выходили в Великобритании, где копирайт уже существовал), однако потерял почти всё, инвестируя в новейшие изобретения. Так, в 1880—1894 годах он потратил 300 тысяч долларов — свои гонорары и часть наследства жены — на типографскую наборную машину Пейджа, которая была чудом техники, но часто ломалась. Когда её, наконец, довели до ума, она уже устарела — появился линотип. Основанное Твеном издательство («Чарлз Л. Уэбстер и К0») стартовало довольно неплохо, продавая мемуары Улисса Гранта, но потом потеряло много денег на биографии римского папы Льва ХШ (удалось продать менее двухсот экземпляров). Семье пришлось отказаться от дорогого дома в Хартфорде и в июне 1891 года уехать в Европу на воды. Пока жена Твена Оливия с дочерью Сьюзи жила то в Берлине, то во Флоренции, то в Париже, сам писатель четырежды возвращался в Нью-Йорк, чтобы решать финансовые проблемы. В сентябре 1893-го он снимал в «Плейере Клаб» номер за полтора доллара в сутки. Роджерс выписал ему чек на восемь тысяч долларов, посоветовал подать заявление о банкротстве, передать все права на его произведения жене, чтобы не достались кредиторам, а потом сам занялся управлением финансами Твена, пока не выплатил все его долги. Так началась их дружба, продлившаяся 16 лет. Оба любили игру в покер и на бильярде, театр и яхты, ядрёную шутку и крепкое словцо. Они были похожи даже внешне: кустистые брови, вислые усы, копна светлых волос. Писатель стал частым гостем на яхте бизнесмена и захаживал к нему в кабинет выкурить сигару, лёжа на диване, точно в клуб. «Да, он пират, но он имеет на это право, и ему нравится быть пиратом. За это я его и люблю», — говорил Твен о Роджерсе.

Джон Д. Рокфеллер раздал почти шесть миллионов долларов пятидесяти восьми людям и фирмам, которым банки отказали в ссуде. Получив телеграмму от капитана Вандергрифта из Питсбурга, что трест, которым он управляет, находится в смертельной опасности, Рокфеллер тотчас отбил ответ: «Сколько Вы хотите?» — «Один миллион долларов». — «Чек на миллион уже отправлен». Однако просьб о помощи было столько, что многим приходилось отказывать. Рокфеллер и так был вынужден занять почти четыре миллиона, причём около трёх из них — у «Стандард ойл Нью-Йорк». Это было рискованно, поскольку деньги он занимал под залог ценных бумаг, падавших в цене. Дошло до того, что в октябре, когда Рокфеллер перевёл ещё полмиллиона долларов Чикагскому колледжу, казначей «Стандард ойл» Уильям Уордвелл сделал невообразимое — закрыл кредит основателю компании! Ошеломлённый Джордж Роджерс сообщил боссу: «Он отказался выдать мне ещё денег, потому что у него нет уверенности, что он получит их обратно, когда пожелает». После тяжёлых переговоров Уордвелл увеличил Рокфеллеру кредит до 2,8 миллиона под гарантию его квартальных дивидендов с 775 тысяч акций «Стандард ойл». Теперь Джону Д. приходилось теребить своих должников, чтобы выплатить собственные долги «Стандард ойл», — это было бы смешно, когда бы не было так грустно. К счастью, к сентябрю следующего года вопрос решился, и Джон написал Сетти: «Мы неуклонно выходим из кризиса, но я надеюсь, что мне больше никогда не придётся пройти через нечто подобное».

Рокфеллер получал около трёх миллионов долларов в год в виде дивидендов с акций «Стандард ойл» и инвестировал их в самые разные компании: 16 железных дорог, девять риелторских фирм, шесть сталелитейных заводов, шесть пароходных компаний, девять банков и даже две фермы по выращиванию апельсинов. Нельзя держать все яйца в одной корзине.

Фредерик Гейтс во время инспекционной поездки по неисследованным владениям Рокфеллера нашёл «жемчужное зерно в навозной куче» — Железорудную компанию Миннесоты, эксплуатировавшую месторождение Месаби-Рейндж с залежами железной руды, протянувшимися лентой на 120 миль. Вот только коммерческая ценность этого месторождения тогда была неочевидна: от порошкообразной руды в домне образовывался «козёл», труба взрывалась, чёрная пыль разлеталась по всей округе... Зато руда залегала близко к поверхности и в таком количестве, что её можно было добывать открытым способом.

Первыми разрабатывать Месаби взялись Мерритты — четыре брата и три их племянника. Они назанимали денег, скупили огромные участки земли, начали строить железную дорогу к озеру Верхнему... Когда разразилась паника 1893 года, цены на железо упали. Мерритты остались без наличности. Обстановка в Дулуте, где находился складской терминал, накалилась до предела: вооружившись пистолетами, рабочие вломились в железнодорожную контору, требуя уплаты жалованья. Карнеги и других стальных магнатов Месаби не интересовало: руда бросовая. Поэтому, когда Рокфеллер пришёл на помощь Мерриттам, это вызвало только насмешки: не зная броду, не суйся в воду! «Я не думаю, что ребята из “Стандард ойл” сумеют превратить руду в монополию, как нефть, — заявил Карнеги правлению своей стальной компании, — им не удалось ни одно новое начинание, и у Рокфеллера теперь репутация самого незадачливого инвестора в мире». Но Рокфеллер верил в технический прогресс: если лимскую нефть удалось очистить, то и с рудой из Месаби можно будет что-нибудь сделать. К тому же его привлекала почти готовая транспортная инфраструктура. А ещё он чувствовал потребность навести порядок в металлургической промышленности, не то и она захлебнётся от перепроизводства, как нефтяная.

Предложив Мерриттам 100 тысяч долларов, взамен он потребовал создать холдинг «Объединённые железорудные шахты озера Верхнего», в который вошли бы активы Мерриттов и шахты, приобретённые Колби и Хойтом. Рокфеллеру будут принадлежать пятая часть акций и закладная на недвижимость, которая не позволит холдингу распасться в случае дефолта. (Карнеги отказался создать совместное предприятие с Мерриттами, но его подчинённые всё-таки приобрели долю в месторождении Месаби). Гейтс не советовал патрону принимать во всём этом личное участие, однако Леонидас Мерритт настаивал, что должен пожать руку своему спасителю. В июне он приехал на Бродвей, 26. Аудиенция продлилась ровно пять минут, и Джон Д. был образцом учтивости: похвалил месторождение Месаби, справился о погоде в Миннесоте и пожелал гостю всего хорошего. В сентябре Гейтс отправился в Дулут, захватив с собой сотню тысяч долларов; к октябрю затраты возросли до двух миллионов. «Мне пришлось одолжить мои личные ценные бумаги, чтобы собрать деньги, и в конечном итоге мы были вынуждены выйти на денежный рынок, который переживал тогда тяжёлые времена, и покупать наличность с большой надбавкой, срочно отправляя её на запад для выплат рабочим и оплаты железной дороги, чтобы поддерживать в них жизнь», — рассказывал позже Рокфеллер. В начале 1894 года Мерриттам, всё ещё не расплатившимся с долгами, пришлось уступить Рокфеллеру 90 тысяч акций по десять долларов за штуку, а через год — опцион на ещё 55 тысяч акций; в результате он получил полный контроль над холдингом.

Надо сказать, что интерес к железорудному месторождению Месаби у Рокфеллера пробудился, когда друг его брата Фрэнка, Джеймс Корриган, продавший Джону Д. несколько нефтеперегонных заводов за 2500 акций «Стандард ойл» и наличные, купил на эти деньги половинную долю в одной горнорудной компании из Висконсина. Джон Д. ссудил тогда Фрэнка деньгами, чтобы тот приобрёл вторую половину; сама шахта служила залогом. Фрэнк, так и не научившийся вести дела, по-прежнему не вылезал из долгов. Джон Д. и Уильям согласились аннулировать закладную на канзасское ранчо Фрэнка стоимостью 180 тысяч долларов, названное им «Солдатский ручей». Тем временем Корриган получил от Джона Д. дополнительные кредиты под обеспечение акциями «Стандард ойл», доведя общую сумму до более чем 400 тысяч долларов; долги Фрэнка брату превышали 800 тысяч. Таким образом, в качестве залога Рокфеллер получил акции горнодобывающей компании, акции «Стандард ойл», принадлежащие Корригану, и долю Корригана в озёрной флотилии. Отдавать залог он не собирался, хотя Корриган и просил у него хотя бы пароходы, чтобы зарабатывать с их помощью.

Почему «Стандард ойл » не разорилась? Рокфеллер в очередной раз уверился в том, что Господь не оставит его своей милостью. Котельные электростанций, ещё недавно казавшихся угрозой для нефтяного бизнеса, работали на угле и нефти. (Позже в качестве топлива станут использовать мазут). А 20 сентября 1893 года братья Чарлз и Фрэнк Дьюри, ранее делавшие велосипеды, провели в Спрингфилде, штат Массачусетс, дорожные испытания первого американского автомобиля с бензиновым двигателем. (Автомобиль с двигателем внутреннего сгорания впервые был построен в 1885 году немцем Карлом Бенцем; в августе 1888-го его жена Берта Бенц совершила вместе с сыновьями первое в мире автомобильное путешествие из Мангейма в Пфорцхайм и обратно на третьей модели этого транспортного средства. Автомобиль Бенца работал на лигроине, который тогда можно было купить в аптеке). «Самодвижущаяся повозка» братьев Дьюри представляла собой подержанную двуколку, приобретённую за 70 долларов, к которой они приспособили одноцилиндровый двигатель мощностью четыре лошадиные силы с фрикционной передачей, распылительным карбюратором и искровым зажиганием. Чарлз был автором идеи и инженером, Фрэнк — механиком и испытателем. 10 ноября он снова проехался на автомобиле позади их мастерской в Спрингфилде, и на следующий же день газета «Рипабликен» бурно приветствовала это событие. Рокфеллер сразу понял: открылась новая ниша для бизнеса![19]

И всё же дела начинали его утомлять; вернулись проблемы с пищеварением, он начал лысеть... Его тянуло на природу, подальше от каменных джунглей. Посетив замок Уильяма на берегу реки Гудзон, он был очарован её красотой. А тут как раз упали цены на землю. Джон Д. воспользовался моментом для покупки 400 акров на Покантико-Хиллс, южнее Роквуд-холла; с холма Кайкат открывался дивный вид на реку и Катскильские горы. «У меня нет никакого плана в отношении новой собственности на Гудзоне, кроме владения ею; со временем мы решим, как её использовать», — написал он Сетти в начале сентября 1893 года. На участке уже стоял скромный меблированный дом с просторной верандой. Рокфеллер потихоньку принялся его переделывать, чтобы там можно было жить «просто и спокойно», насыщая душу прекрасными картинами природы.

А для Джона-младшего начинались как раз неспокойные дни, потому что он, вылупившись из домашнего кокона, расправил хилые крылышки и попробовал полетать — поступил в колледж. Изначально он по примеру кузена Уильяма планировал учиться в Йельском университете: сдал вступительный экзамен, даже подобрал себе комнату, но потом один священник ему сказал, что в Йеле правит бал великосветская тусовка. (Там, кстати, учились сыновья Вандербильта). Для другого юноши из далеко не бедной семьи это был бы лишний плюс, но только не для Джона. Он решил посоветоваться с Уильямом Рейни Харпером: «Будучи по природе своей немного застенчивым (прошу прощения за личные оценки), я трудно схожусь с людьми, и пекущиеся о моём благе боятся, что, если я отправлюсь в Йель, к совершенно чужим мне людям, я “потеряюсь в толпе”, так сказать, и по большей части буду оставаться один, вместо того чтобы обзавестись связями в обществе, которые мне крайне необходимы». В итоге он выбрал колледж Брауновского университета в Провиденсе, штат Род-Айленд, президент которого Бенджамин Эндрюс был баптистским священником и политэкономистом. Во время Гражданской войны, при осаде Петерсберга, Эндрюс потерял глаз и заменил его стеклянным, поэтому его взгляд производил на собеседника довольно необычное впечатление. Джону-младшему импонировали духовное рвение и острый ум Эндрюса, а однажды услышанные от того слова глубоко запали ему в душу: «Рокфеллер, никогда не бойтесь отстаивать свою позицию, когда знаете, что правы».

В первом же письме домой Джон уверил маму и бабушку, что у него всё хорошо, он уже ходил на молитвенные собрания, а «бабушке будет интересно знать, что в классе есть трое цветных». Он начал преподавать в воскресной школе при баптистской церкви в Провиденсе, и отец с облегчением похвалил его за нравственность и религиозность. Джон записался в хоровое общество, на курсы игры на мандолине и в струнный квартет, где состояли и девушки. Всем этим занятиям он старался найти благопристойное обоснование — например, писал матери, что пение в хоре придаст ему уверенности и научит вести себя на публике непринуждённо, а ведь ему наверняка придётся в дальнейшем быть на виду. Пока с этим были проблемы. «Если кто-то делал мне замечание, я замыкался, как ракушка; я был не очень-то учёным, но всегда старался изо всех сил и не любил упрёков», — рассказывал Джон позже. Ему нравилось изучать экономику и социологию, и мысли Эндрюса о более справедливом распределении доходов находили отклик в его душе. «Разве можно смотреть на миллионы трудящихся, чья жизнь — бег в колесе, постоянная работа, к которой их подталкивает суровая нужда... не загоревшись желанием произвести революцию в условиях их существования, внедрив систему раздела прибыли?» — написал он в студенческой работе.

В быту он по-прежнему придерживался баптистского аскетизма: не пил, не курил, не играл в карты, не ходил в театр, даже не читал воскресных газет. Когда к нему приходили однокурсники, он угощал их крекерами с какао, делая уступку только в одном: разрешал курить в своей комнате. Вскоре по кампусу уже ходили анекдоты о Рокфеллере: как он размачивал две склеившиеся почтовые марки стоимостью два цента, как сам гладил себе брюки и пришивал пуговицы, латал посудные полотенца. По примеру отца он записывал в книжечку все свои расходы, в том числе на букеты для девушек, на пожертвования в церкви и на покупку карандаша у бродяги. «Он сказал мне, что отец готов предоставить ему столько денег, сколько он попросит, но настаивает на аккуратном отчёте за каждый пенни», — вспоминал позже один приятель Джона по колледжу. А другой рассказывал, что девушки из Провиденса много смеялись над тем, как Джон Рокфеллер-младший, угостив их содовой, записывал расход в свою книжечку, не отходя от киоска. «Вот идёт Джонни Рок, смердящий добродетелью и без единого неискуплённого греха!» — глумились греховодники из кампуса.

Строгий к себе, Джон вовсе не был непримиримым в отношении других. «Здесь есть люди самого разного сорта, которые смотрят на жизнь, долг, наслаждение и загробную жизнь совершенно иначе, — писал он бабушке. — Мои мысли и представления во многом меняются, я считаю. Теперь я меньше придерживаюсь буквы закона и больше — его духа». Его избрали старостой курса, и он сумел убедить однокашников не напиваться за общим ужином. А когда они отправились в традиционную холостяцкую поездку в Ньюпорт, Джонни согласился, чтобы они захватили с собой пиво, но предотвратил пьяный дебош. «Дорогой Джон, — писала ему мать, — ты был нашей гордостью и утешением с самого дня своего рождения, но никогда ещё мы не были так благодарны за такого сына, как теперь: глаза твоего дорогого отца наполнились слезами радости, когда мы читали твоё письмо; он просит передать тебе, что он горд и счастлив».

Его сёстрам не удалось испытать прелестей вольной студенческой жизни; они по-прежнему томились в безвоздушном пространстве баптистских ограничений и семейных предрассудков. Бесси не помогло даже замужество, и в конце 1893 года ей вместе с 21-летней Эдит пришлось отправиться в Филадельфию — пройти курс лечения в клинике ортопедических и нервных заболеваний Сайласа Уэйра Митчелла (1829—1914) — «отца неврологии», психиатра, токсиколога, поэта, романиста, покровителя художников и знаменитости американского и европейского масштаба.

Современники сравнивали Митчелла с Бенджамином Франклином. В 1887 году Зигмунд Фрейд написал рецензию на его книгу «Лечение некоторых форм неврастении и истерии» и перенял у Митчелла метод электротерапии, а также релаксации. Митчелл считался специалистом по женским нервным заболеваниям и для лечения полностью ограждал своих пациенток от внешнего мира, запрещая общаться и даже переписываться с родственниками. Писательница-феминистка Шарлотта Перкинс Гилман обличила этот метод в своём самом известном рассказе «Жёлтые обои»: женщина, запертая в четырёх стенах и лишённая возможности заниматься какой-либо физической или умственной деятельностью, скорее сойдёт с ума, чем излечится. Впоследствии «лечение отдыхом» было испробовано на другой писательнице — Вирджинии Вулф, которая тоже его не оценила. Но Рокфеллер, единственный раз навестивший своих дочерей в феврале 1894 года, горячо одобрил программу релаксации, массажа, хорошего питания и электрической стимуляции мышц. Бесси такое лечение вроде бы действительно пошло на пользу, но Эдит потом пришлось долечиваться в коттедже на озере Саранак, штат Нью-Йорк.

В то время Рокфеллер, возможно, и сам был бы не прочь отрешиться от мира, думать только о хорошем, но ситуация не позволяла расслабиться. Весной сорокалетний мелкий бизнесмен из Огайо Джейкоб Кокси, член Народной партии, организовал марш на Вашингтон с целью заставить правительство решить проблему безработицы. 25 марта 1894 года сотня манифестантов выступила из Массилона, штат Огайо, и прошла через Питсбург и Хомстед в Пенсильвании, постепенно пополняя свои ряды. Официально они называли себя «Армия братства во Христе», но в народе за ними закрепилось название «Армия Кокси», от которой позже отделились «армии» других «военачальников». Большинство протестующих были безработными железнодорожниками, винившими в своих бедах железнодорожные компании, денежную политику Кливленда и чрезмерные тарифы на перевозки. 21 апреля Уильям Хоган и пять сотен его последователей погрузились в поезд на дороге «Нозерн Пасифик» и отправились в Вашингтон. Поддержка, которую оказывали им по дороге, помогла им справиться с правительственными чиновниками, пытавшимися их остановить. Только возле Форсайта, штат Монтана, им преградили путь войска.

Одиннадцатого мая в городке рабочих пульмановских компаний в Чикаго в ответ на сокращение жалованья при сохранении прежней платы за жильё вспыхнула стихийная забастовка. Джордж Пульман считал городок, названный его именем, образцовым, однако жители его мнение не разделяли: рабочие не могли получить в собственность дома, в которых жили, плата за газ и воду была слишком высока, компания вмешивалась во все их дела. Забастовщики прекратили обслуживать все железнодорожные составы, в которых был хотя бы один пульмановский вагон; в определённый момент благодаря профсоюзам бойкот затронул 27 штатов и 250 тысяч рабочих. Саботаж принёс убытки в 80 миллионов долларов, при подавлении мятежей погибли три десятка человек. Наконец, президент Кливленд вновь привлёк войска, и 20 июля протестное движение было подавлено. В качестве некоей уступки через шесть дней был принят федеральный закон о праздновании в первый понедельник сентября Дня труда — в ознаменование вклада рабочего движения в мощь и процветание страны. Вообще-то этот праздник существовал в штате Орегон ещё с 1887 года, но теперь его должны были отмечать все. В сентябре Рыцари труда вышли на первый парад в Нью-Йорке.

Несколькими днями ранее, 27 августа 1894 года, был принят новый закон о тарифах («тариф Вильсона—Гормана»), понизивший ставки пошлин, введённые в 1890 году Маккинли, и введший двухпроцентный налог на доходы свыше четырёх тысяч долларов в год (он затрагивал тогда менее десятой части населения). Сначала импортные пошлины на железную руду, уголь, лес и шерсть отменили вовсе, но это рассердило американских производителей, и сторонники протекционизма в сенате под давлением сахарного лобби добавили к законопроекту более шестисот поправок, в результате чего ставки снова поднялись. Кливленд, который, таким образом, не смог сдержать своё предвыборное обещание, возмущался коварством и подлостью своей партии и подписывать закон не стал, но не помешал его вступлению в силу, считая, что это всё же лучше, чем сохранение «тарифа Маккинли».

Пока законодатели вели свои баталии, Рокфеллер предпринял попытку купить компанию «Шелл»; но Маркус Сэмюэл отказался продать своё детище и предпочёл вступить в переговоры с Кесслером из «Роял Датч».

Словно в компенсацию, один из проектов Колби и Хойта как будто оказался успешным. В 1891 году они купили от имени Рокфеллера девять из тринадцати рудников в местечке Монте-Кристо, штат Вашингтон, на западном склоне Каскадных гор, уплатив за них братьям Вильмансам 470 тысяч долларов. Двумя годами ранее там обнаружили признаки золотоносных и серебряных руд и провозгласили Монте-Кристо новым эльдорадо. Слух о том, что МонтеКристо заинтересовался Рокфеллер, побудил других бизнесменов обратить на него внимание. За три года палаточный лагерь превратился в городок с населением более тысячи жителей (из них лишь чуть больше сотни работали непосредственно в рудниках); по канатной дороге от месторождений к городу перевозили 230 тонн руды в день; в самом городке построили пятиуровневую обогатительную фабрику; обогащённую руду из Монте-Кристо везли в Хартфорд по железной дороге длиной 42 мили. Предприимчивый эмигрант из Баварии Фридрих Трамп подал заявку на золотоносный участок, но вместо рудника построил там гостиницу, в которой можно было наесться до отвала, напиться до чёртиков и купить себе ночь любви...

Тем временем к Марку Твену явился собрат по перу Генри Демаре Ллойд, писавший, по мнению Роберта Льюиса Стивенсона, «самые искусные статьи» в Америке. Ллойд был ангажированным журналистом: сам себя он называл «социалистом-анархистом-коммунистом-индивидуалистом-коллективистом-кооператором-аристократическим демократом» и посещал собрания профсоюзов в цилиндре, начищенных штиблетах и в пенсне на золотой цепочке. После того как в 1886 году он выступил в поддержку анархистов, устроивших беспорядки в Чикаго, его тесть, совладелец газеты «Чикаго трибюн», где работал Ллойд, лишил его наследства и передал своё имущество в трастовый фонд на имя детей Ллойда, который теперь жил на доходы жены. Он вздумал превратить свою «Историю Великой Монополии» (1881) в солидную книгу, стал собирать протоколы судебных заседаний, опрашивал ненавистников Рокфеллера. В итоге получился объёмистый труд «Богатство против Содружества» («Wealth Against Commonwealth»), рукопись которого Ллойд и принёс Твену для издания. Автор избегал конкретных имён и названий, ограничиваясь словами «нефтяной комбинат» ит. п.; но было ясно, что он имеет в виду «Стандард ойл» и её руководство. Марк Твен наотрез отказался публиковать эту книгу. Ллойду он сказал, что вообще уходит из издательского бизнеса (что было правдой), но своей жене признался, что не мог подложить такую свинью Генри Роджерсу, спасшему всю его семью от голодной смерти.

Ллойд обратился в издательство «Харпер и братья», которое согласилось издать рукопись, если автор подсократит текст (в итоге получилось 500 страниц), заплатит за публикацию и гарантирует продажу 1500 экземпляров. Книга вышла в 1895 году — и за год её четырежды переиздали. Ллойд рассылал свой опус американским политикам бесплатно. Один критик назвал «Богатство против Содружества» самой значительной американской книгой со времён «Хижины дяди Тома». Друзьям Ллойд хвалился, будто его выслеживают шпики «Стандард ойл», руководители которой поклялись его убить, но это были его фантазии. Джон Д. Рокфеллер книгу не читал, а на вопросы коллег ответил, что «Стандард ойл» обращает на всякую чепуху не больше внимания, чем слон на комара.

А вот дочь Альта снова доставила ему хлопот, в очередной раз влюбившись в священника — но теперь молодого и слабого здоровьем, по имени Роберт Эшворт. Надо было действовать тонко, и Джон Д. придумал, как ему поступить. В конце декабря он устроил праздничную вылазку для молодёжи в Адирондакские горы с катанием на санках и прочими зимними забавами, специально вызвав для этого Джона-младшего с его приятелями по колледжу. На фоне крепких, здоровых, заводных молодых парней хилый священник имел бледный вид, и через неделю после этой поездки Альта к нему охладела. Коварный план удался.

Альте было уже 23 года, старшая сестра замужем, за младшей начал ухаживать Гарольд Маккормик, а её личная жизнь всё никак не складывалась... Свою неудовлетворённость она сублимировала в благотворительность — не финансовую, а самую что ни на есть практическую: она обходила трущобные районы и предлагала бедным программы самопомощи; учредила школу шитья для неимущих девушек на углу Десятой авеню и 55-й улицы, набрала для неё добровольных наставниц и 125 учениц; открыла небольшую частную клинику для женщин-инвалидов — в общем, проводила в жизнь теорию малых дел.

Тем временем её брат достиг совершеннолетия. На 21-й день рождения, 29 января 1895 года, отец прислал ему 21 доллар и письмо: «Мы безмерно благодарны за надежды и уверенность, которые внушает нам твоя жизнь, и не только нам, но и всем твоим друзьям и знакомым, а это стоит большего, чем все богатства на земле». Джон ответил: «Люди говорят о сыновьях, которые лучше своих отцов; но если я смогу быть хотя бы вполовину таким же щедрым, вполовину таким же бескорыстным, вполовину таким же добрым к ближним, каким был ты, моя жизнь будет прожита не напрасно».

Между тем, учась на втором курсе, он постепенно открывал для себя ранее запретные удовольствия. Сначала — танцы. Один из членов попечительского совета устроил у себя дома вечеринку с танцами. Не пойти было нельзя, пойти и опозориться — тоже, поэтому Джон тренировался в дортуаре со своим другом Леффертсом Дэшиллом. Весь вечер он протанцевал с мисс Фостер. Он страшно боялся упасть, и партнёрша, наверное, это чувствовала, потому что у него сложилось ощущение, будто она подталкивает его вверх. А вот набраться смелости и пригласить на танец хорошенькую подвижную Эбби Олдрич, которую он увидел впервые, Джонни тогда так и не смог... Но теперь он стал ходить на танцы два, а то и три раза в неделю. А по окончании учебного года Джон вместе со своим другом Эвереттом Колби, который ездил с ним зимой в Адирондакские горы, отправился в Англию и почти всю её проехал на велосипеде. В Лондоне он впервые побывал в театре, посмотрел «Два веронца», «Тётку Чарли» и «Сон в летнюю ночь». «Дома мне бы не следовало этого делать, чтобы не подавать дурной пример; но я решил, что в Лондоне, где я никого не знаю, от этого не будет вреда, и воспользовался возможностью посмотреть несколько пьес Шекспира», — оправдывался он перед матерью.

В 1895 году экономический кризис продолжался; как обычно, крупная рыба пожирала более мелкую. «Стандард ойл» уже давно не спускала глаз с семейства Меллон из Питсбурга, пытавшегося построить собственную нефтяную империю и захватившего угрожающе большую долю экспорта. Рокфеллер опасался, что Меллоны заключат союз с французскими Ротшильдами. Но в августе они всё-таки надорвались под бременем долгов и были вынуждены продать свою трубопроводную компанию и другое имущество «Стандард ойл», в распоряжение которой попали 135 действующих нефтяных скважин. (Как раз тогда Геодезическое общество объявило о планах произвести измерения Земли; «Нью-Йорк уорлд» заметила в связи с этим, что данная информация «позволит тресту “Стандард ойл” и другим трестам узнать точные размеры своих владений»). Поскольку правительство оказалось бессильно перед монополиями, независимые производители решили сражаться с ними их же оружием: 30 нефтеперерабатывающих заводов образовали «Пьюр ойл компани» и, чтобы обеспечить себе автономию, передали половину своих акций в руки пятерых человек, поклявшихся никогда не уступать их «Стандард ойл».

Купить кого-то с потрохами ещё не значило избавиться от проблем. В 1895 году Альфред Мерритт подал на Рокфеллера в суд за мошенничество, утверждая, что во время консолидации компании тот занизил стоимость принадлежавшей ему доли в месторождении Месаби. Поскольку за это время был-таки найден способ приспособить плавильные печи к порошковой руде, акции комбината взлетели до небывалых высот. Мерритты выставили себя невинными простаками, обманутыми коварным магнатом; суд должен был заседать в Дулуте, и Рокфеллер, опасаясь предвзятости местных присяжных, нанял газетчика из Миннесоты, чтобы тот настроил общественное мнение в его пользу, а также увеличил пожертвования баптистским организациям штата. Но федеральный суд всё равно вынес решение в пользу Мерриттов, приговорив Рокфеллера к выплате им 940 тысяч долларов в возмещение ущерба. Рокфеллер подал апелляцию, и решение было отменено. Но два года спустя он всё-таки выплатил Мерриттам 525 тысяч во внесудебном порядке, и те публично заявили, что снимают свои претензии. «Мы договорились и заплатили деньги, чтобы не оказаться ограбленными двенадцатью справедливыми и добрыми людьми (то есть присяжными. — Е.Г.), поскольку не могли обратиться в вышестоящий суд», — пояснил свой поступок Джон Д., не скрывая сарказма.

Куда больше он был огорчён и уязвлён письмом, полученным в апреле 1895 года от Джеймса Корригана, продавшего ему в феврале свои акции «Стандард ойл» по рыночной цене — 168 долларов за штуку (этот пакет Рокфеллер распределил между своими коллегами). Не прошло и месяца, как цена акций повысилась до 185 долларов, и Корриган тоже решил, что Рокфеллер его облапошил. Вот и делай после этого добро людям.

В это время известный художник Джонатан Истман Джонсон (1824—1906) работал над портретом Джона Д. Рокфеллера, заказанным ему Чикагским университетом. Манера письма Истмана Джонсона была глубоко реалистичной, его портреты отличались психологической глубиной и точностью деталей (чувствовалось влияние фламандских и голландских мастеров XVII века, ведь в юности он учился в Гааге). В своё время ему позировали Джон Квинси Адамс, Авраам Линкольн, Генри Лонгфелло, и вот теперь он всматривался в черты самого богатого американца. На картине моложавый мужчина сидит, нога на ногу, боком на стуле, опершись правым локтем на спинку и непринуждённо сцепив длинные тонкие пальцы. Это не парадный портрет, Джон Д. изображён таким, каким и был в реальной жизни. Интерьер лишь слегка намечен: тёмный фон, уголок письменного стола, простой, лёгкий бамбуковый стул — вероятно, это кабинет. Чёрный пиджак с выглядывающим из нагрудного кармана платком, тёмно-серые брюки, аккуратно повязанный галстук и до блеска начищенные ботинки: скромность, простота, элегантность без излишеств и лоска. Высокий чистый лоб с явственно обозначившимися залысинами, чёткий овал лица; густые усы прикрывают складку рта; взгляд умных светлых глубоко посаженных глаз направлен не прямо на зрителя, а слегка в сторону, поэтому его не перехватить, не прочитать.

В октябре 1895 года, когда портрет уже был готов, Фредерик Гейтс приехал в Чикаго с письмом от Рокфеллера, который передал в фонд университета ещё три миллиона долларов. Вскоре после этого президент университета Харпер отправился на матч по американскому футболу между командами Чикаго и Висконсина (Чикагский университет первым из американских вузов обзавёлся кафедрой физической культуры). В первом тайме команда Чикаго проигрывала 10:12. Харпер спустился к тренеру Эймосу Алонзо Стаггу, создателю кафедры физкультуры, и сообщил ему о письме. В перерыве тот отвёл его в раздевалку, и Харпер повторил новость уставшим и слегка обескураженным игрокам. «Три миллиона долларов! — взревел капитан команды и в восторге хлопнул другого игрока по спине. — Посмотрите, как мы играем в футбол!» Словно заново родившись, команда высыпала на поле и разгромила Висконсин со счётом 22:12. Вечером студенты разожгли в кампусе праздничный костёр и пели гимны в честь Рокфеллера: «Его послал сюда Господь, и имя его Джон». Сетти вполне разделяла это мнение: её юношеская влюблённость в мужа с годами переросла в почти религиозное поклонение.

А вот семейная жизнь Генри Флаглера превратилась в настоящий ад. Ида Алиса увлеклась спиритизмом, раздобыла себе «говорящую доску» и часами общалась с духами, убедив себя, что в неё безумно влюбился русский царь. В октябре 1895 года она обвинила мужа в попытке отравить её и пригрозила его убить; её посадили в сумасшедший дом в Плезантвилле, штат Нью-Йорк. Весной доктора объявили её излеченной, она вернулась к Генри. Они провели несколько счастливых недель в поместье Флаглера Сатанстое[20] под Мамаронеком, штат Нью-Йорк, катаясь на велосипедах, гуляя по саду и читая друг другу. Но потом Ида Алиса подкупила служанку, чтобы та выкрала для неё «говорящую доску», и всё закрутилось по новой. В марте 1897 года она набросилась с ножницами на доктора, и её вернули в Плезантвилл; там она взяла себе новое имя — «княгиня Ида Алиса фон Шоттен Тек»; с Флаглером она больше не виделась. В личной жизни Генри Роджерса тоже произошли перемены: в 1894 году он овдовел, а в 1896-м снова женился — на разведённой светской львице Амели Августе Рэндел Харт. Рокфеллеры же праздновали свадьбы своих детей.

Богатые родители всегда опасаются, что их дочь угодит в сети ловкого охотника за приданым, а сын женится на аферистке, которой нужны только его деньги. Поэтому Рокфеллеры старались, чтобы молодёжь знакомилась и общалась в своём кругу. Уильям Рокфеллер тесно сошёлся с Джеймсом Стилманом; совместными усилиями они превратили «Нэшнл сити банк» в самый большой банк Нью-Йорка. «Мне нравится Уильям, потому что нам с ним нет нужды говорить, — отмечал Стилман. — Мы часто сидим молча с четверть часа, прежде чем один из нас нарушит молчание». При этом они сильно отличались характерами. Стилмана на Уолл-стрит называли «человеком в железной маске»: суровый, мрачный, молчаливый (если не считать сардонических замечаний); он прогнал свою жену и запретил пятерым детям упоминать её имя. (Однажды девочки получили от неизвестного отправителя из Европы по паре одинаковых серёжек и догадались, что это подарок от матери). Рокфеллер же, при всей своей деловой хватке, был добродушным бонвиваном. Кстати, его старший брат недолюбливал Стилмана и отказывался участвовать во многих сделках Уильяма, если подозревал, что за ними стоит Стилман. Впрочем, это не помешало желанию партнёров породниться.

Любимицей Стилмана была младшая дочь Изабель, с которой он советовался даже о делах. Поэтому именно её, а не старшую Элси, он якобы вызвал к себе первой и предложил выбрать кого-нибудь из сыновей Уильяма Рокфеллера. Этот матримониальный бизнес-проект вполне устраивал обеих девушек, мечтавших выйти замуж, чтобы избавиться от отцовской тирании. (В детстве они должны были по утрам выстраиваться вместе с братьями вдоль стены у входа и смотреть, как отец уходит на работу). Изабель выбрала младшего, Перси, потому что он был высокий, красивый и весёлый. Элси достался Уильям.