Право умирать первыми. Лейтенант 9-й танковой дивизии вермахта о войне на Восточном фронте. 1939–1942

Я доложил о порученном задании.

– Не боитесь соваться в лес на ваших открытых машинах?

– У меня нет выбора!

– В таком случае удачи, малыш.

Он указал мне дорогу, ведущую к выезду из деревни. Там я увидел стрелка с пулеметом. Это была наша последняя линия. Я сделал ему знак и толкнул ногой моего водителя.

– Вперед, марш!

За моей бронемашиной двинулись две остальные.

Теперь мы были одни. Настал момент, которого я сто раз ждал, который сто раз пережил в своем воображении. Позади нас наши товарищи. Где-то впереди, спрятавшиеся за деревьями, в домах, в кустах – русские. Я сел в радиофицированную машину, чтобы иметь возможность быстро передавать мои сообщения в батальон. Мы ехали быстро, очень близко друг к другу. Как меня учили в бранденбургской «песочнице», не следовало становиться легкой мишенью для спрятанной на обочине противотанковой пушки. Нас было восемь человек на трех бронеавтомобилях: сержант Ауфлич, горец из Тироля, «старик», воевавший с Польской кампании, вдвое старше меня, командовавший пушечным броневиком; еще один унтер, помоложе, и пять ефрейторов. Я был единственным, кто еще не нюхал пороху. Только что, в деревне, я не смог совладать с собой и втянул голову в плечи, когда рядом с нами разорвался снаряд. Мои люди это заметили и улыбнулись.

Лес поглотил нас. Вдруг выстрел. Я приказал остановить машины и выпрыгнул из турели с автоматом в руке. Собирался повнимательнее осмотреть небольшую группу домов, из которой, как мне показалось, по нам стреляли. Не успел я сделать и сотни шагов, как мне на плечо легла тяжелая рука. Это был Ауфлич.

– Вы с ума сошли, господин лейтенант. Нельзя так вот покидать свой броневик. Когда вы вне его, вас может подстрелить любой болван. Ну-ка, возвращайтесь!

Это он командовал нашим рейдом, а не я! Для него это был восьмидесятый разведывательный рейд. Несколько сконфуженный, я вернулся в броневик.

Мы продолжили путь. Узкая дорога шла между двумя огромными зелеными стенами деревьев, дорога, навевавшая мысли о любви, а не о войне. Мы останавливались на каждом повороте, заглушали движки и вслушивались, как учили пособия по правилам проведения разведывательных рейдов на бронемашинах. Ничего! Только птицы поют да листья шелестят на ветру.

Боялся ли я? Я был слишком неопытен, чтобы бояться. Скорее, чувствовал сильное возбуждение, такое же, как в Блюменшейдте, когда на каникулах охотился в лесу на косуль. А еще было некоторое любопытство перед чем-то неизвестным. «Неизвестным», которое могло оказаться пулей, которая пролетит мимо меня, или протрещать поблизости автоматной очередью, направленной не в животное, а в человека.

И вдруг начался концерт. По нам стали стрелять со всех сторон, сверху, снизу, сзади. Я скрючился за пулеметом и втянул голову в турель. Правой рукой снял оружие с предохранителя, левой закрыл решетчатую крышку турели, призванную защитить нас от гранат. В узкую прорезь, в которую высовывался ствол моего пулемета, я увидел зрелище, заставившее меня похолодеть. Пушечный бронеавтомобиль открыл огонь по противнику, укрывавшемуся за поворотом, скатился в придорожную канаву и сильно накренился, казалось, он был сильно поврежден. Меня окутало облако дыма, потому что я принялся стрелять. Я палил, как одержимый, не важно куда, в зеленую стену леса передо мной. Вдруг я увидел Ауфлича и двух его товарищей, бегущих ко мне, пригибаясь от пуль, свистевших со всех сторон.

– Разворачивайся! – заорал он моему водителю.

Третий броневик уже развернулся, практически на месте, благодаря системе одновременного разворота всех четырех колес. Именно этот маневр стал роковым для машины Ауфлича. В два-три прыжка трое членов ее экипажа забрались в мой броневик, в мою турель. Мы потеснились и помчались обратно.

– Странно, – сказал я Ауфличу. – Тебе не показалось, что стреляло немецкое оружие?

– Нет, нет, господин лейтенант, это были русские. Они нас подбили, мерзавцы! Я потерял мою прекрасную машину в первый же день войны.

Я торопился вернуться, чтобы доложить командиру. Я уже сообщил ему по рации о нашем злоключении. Но вдруг передо мной на дороге вырос капитан-танкист.

– Стоп! – крикнул он. – Проезд запрещен.

Я его узнал. Это был капитан фон Флотов, адъютант командира 33-го танкового полка.

– Пропустите меня, – взмолился я. – Я потерял один из моих броневиков. Мне необходимо как можно скорее вернуть его. Я за подкреплением.

Но он оставался неумолимым. И вдруг я понял, почему.

Моим глазам предстал великолепный спектакль, которого я больше не видел за всю эту войну. Весь наш полк панцеров разворачивался по обе стороны дороги, за небольшим холмом, для первой своей атаки в новой кампании. Незабываемое зрелище! Сто шестьдесят танков, высоких и гордых, как корабли, плыли по морю спелой пшеницы. Их командиры, высунувшись по пояс из люков, обменивались быстрыми и точными жестами. Облако желтоватой пыли поднималось до неба. Рычали тысячи лошадиных сил. Я долго любовался этой картиной, которая навсегда отложилась в моей памяти.

Олен принял меня в типичном польском доме, хате с соломенной крышей и глинобитными стенами. Он приказал накрыть стол на открытом воздухе. Я, запинаясь, рассказал о потере броневика. Его ответ меня поразил:

– Ничего. Шандил его пригонит.

Как Шандил? Я знал, что тот ушел по дороге, параллельной моей, но намного севернее. Может, ему удалось выбить русских из лесу и отбить мой броневик прежде, чем его окончательно уничтожат? Мне пришлось ждать вечера и возвращения Шандила, чтобы узнать правду. Нас обстреляли солдаты 3-го пехотного полка. Шандил соединился с ними как раз в тот момент, когда их разведчики доложили, что в лесу появились вражеские танки.

– Я услышал, как стреляет твоя пушка, и сразу сказал себе, что это пушка немецкая, а не русская. А потом за поворотом увидел твою машину в канаве. Я ее пригнал, вон она.

Я долго не мог заснуть в ту ночь, в первую мою ночь на войне. Я написал письмо матери, в котором рассказал о своем первом дне на фронте, завершившемся так неожиданно. В общем, настоящего боя у меня не получилось, потому что я стрелял в своих, а не в русских! Но я слышал свист настоящих пуль. Я впервые испытал эту смесь страха, лихорадочного возбуждения и гордости. Да, гордости, что не струсил, выстоял, что принадлежу теперь к совсем другой породе людей.

«Настоящие» бои не заставили себя ждать. Мы быстро продвигались вперед. Русские, застигнутые врасплох и плохо подготовившиеся к нашему внезапному наступлению, сражались мужественно, но беспорядочно. В начале войны их танки были заметно хуже наших Т-III и Т-IV и наших 37– и 50-миллиметровых противотанковых пушек «Пак» (Panzer-Abwher-Kanon). Русских деморализовывала наша авиация. Наши «Штуки» целыми днями, воя, летали над ними и забрасывали пятисот– и тысячекилограммовыми бомбами.

Их авиации практически не было видно. Время от времени они рисковали пролететь над дорогами, по которым мы двигались, но их бомбы падали далеко от наших машин. Или же не падали вовсе, поскольку наши «мессершмитты» не давали их сбрасывать. Мы часто наблюдали за грандиозным зрелищем: неравным воздушным боем между тройкой «мессершмиттов» и группой русских бомбардировщиков; в конце в небе не оставалось ни единого тяжелого и устаревшего вражеского самолета. Неудивительно, что в таких условиях Эрбо, воевавший на центральном участке огромного Восточного фронта, вскоре одержал свою двадцатую победу в воздухе. Он получил Рыцарский крест и вошел в клуб избранных любимцев нации, который разжигал у героев горячее желание попасть в него.

Перед нами, за горизонтом Восточной Галиции, находился город Тарнополь[40]. Когда-то он был самым восточным городом империи Габсбургов, а сегодня являлся ключевым узлом обороны русских на польских территориях, присоединенных ими в 1939 году.

Следовало ли его штурмовать в лоб или зайти с тылу? Или надо было подождать нашу соседку слева, грозную дивизию СС «Викинг»? Воздушная разведка сообщила нам, что город набит русскими войсками, которые с каждым часом все усиливались. Что же делать? Хубицки[41], наш генерал, прислушался к своей интуиции старого лиса и приказал идти вперед. Первой шла рота стрелков из 59-го мотоциклетного батальона с бронепатрулем во главе. Командиром патруля Олен назначил меня.

Мы дрались целый день. На сей раз все было серьезно. Русских было в десять раз больше, чем нас. Нам удалось зацепиться за первые дома на городской окраине, но мы понесли тяжелые потери. Мы не видели противника, прятавшегося на чердаках и колокольнях, в то время как сами оставались на открытом месте.

Я превратил одну из своих пулеметных бронемашин в «скорую помощь»: она вывозила в тыл наиболее тяжело раненных. Жара была невыносимой. Нас, укрывшихся за стеной, было десять, из них четверо раненых. Одному из них пуля попала в живот; он тихо стонал и смотрел на меня, как теленок, которого ведут на бойню. Какого черта не подходят наши? Я достал ракетницу, чтобы уже в третий раз указать нашу позицию основным силам дивизии, но, когда взводил тугой курок, мой мокрый от пота палец соскользнул, и крупная белая ракета полетела в направлении раненого. Я поднял глаза: он лежал на том же месте и по-прежнему улыбался. Ракета едва задела его сапог.

Наконец подошли наши танки, бронемашины, легкие «флаки»[42], замечательные самоходные орудия, грузовики, набитые гренадерами, и вся артиллерия. Я вскочил на одну из самоходок и стал указывать стрелку цели.

– Вон та колокольня. Вон то окно! Еще это и это!

Трассирующие снаряды улетали, врезались в камень, а может быть, и в человеческую плоть. Я вопил от радости под треск взрывов. Я стоял рядом с орудием, но никакая опасность больше не имела для меня значения. Меня охватила лихорадка разрушения. Я хотел заставить их заплатить за наших убитых и раненых. А если при этом загорится церковь – наплевать!

Затем мы начали зачищать улицы. Я взял группу солдат и углубился в лабиринт улочек. Внезапно передо мной возникла толпа убегающих русских. Я вскинул свой автомат. Я целился не очень высоко, зная, что при стрельбе очередью пули уходят вверх.

Я впервые в жизни собирался хладнокровно убить убегающего от меня человека. Где я? На охоте в Блюменшейдте, на бойне? И кто передо мной? Люди или кабаны? Я нажал на спусковой крючок. Человек упал ничком; его каска словно взорвалась, и вверх устремились какие-то занятные спирали. Из охотничьего инстинкта я захотел посмотреть, что сделал. Несколько моих пуль ударили его в основание черепа, его мозг был выбит; половина головы отсутствовала. Я побежал догонять своих людей.

Все становится рутиной, даже война. Я, сам того не заметив, стал одним из «стариков» – обстрелянных офицеров нашего батальона. Встречая нас на улице, уже никто не улыбался. Никто не бросал беглых взглядов на наши груди, на которых не было никаких наград.

Через два дня после штурма Тарнополя меня вызвали к командиру батальона. Когда я вытянулся перед ним по стойке смирно, Олен улыбнулся.

– Не двигайтесь! – сказал он мне.

Он встал, обошел стол, вынул из кармана маленький сверток и неловко развернул его.

– Именем фюрера, Верховного главнокомандующего вермахта, вручаю вам Железный крест второго класса за вашу храбрость, проявленную при взятии Тарнополя.

– Благодарю, господин майор!

– Вам ведь всего восемнадцать? Можете гордиться собой.

– Я горжусь, господин майор.

– Продолжайте в том же духе.

– Яволь, господин майор.

Тем же вечером я узнал, для чего послужила моя «храбрость». Я послал в Тарнополь солдата, чтобы забрать одну из наших бронемашин, подбитую в ходе штурма города. Когда он вернулся, я увидел, что он потрясен.

– Что случилось, Хансен? – спросил я его.

– Господин лейтенант, я сегодня увидел такое, чего никогда не забуду.

– Что?

– За два дня эсэсовцы из дивизии «Викинг» перебили все еврейское население Тарнополя. Говорят, больше пятнадцати тысяч мужчин, женщин и детей.

Я был оглушен.

– Вы это видели собственными глазами или вам об этом кто-то рассказал?

– Я видел груды трупов на улицах, повсюду кровь на стенах. Я даже сделал фотографии, но эсэсовец отобрал у меня камеру. Он мне сказал, чтобы я никому не болтал. И еще сказал, что они это сделали по особой просьбе нееврейского населения города.

Другие солдаты батальона, бывшие очевидцами резни, рассказывали, что эсэсовцы, когда у них закончились патроны, приказали своим жертвам убивать друг друга всем, что попадется под руку.

Возмущение моих людей достигло пика. Они вышли за рамки дисциплины, запрещавшей им высказывать личное мнение в присутствии офицера.

– Что же это такое, господин лейтенант? Это, значит, ради этого мы воюем? Сволочи эсэсовские! Они предоставили нам взять город, чтобы потом подло убивать мирное население. Это против них надо воевать!

Я промолчал, только велел им больше об этом не разговаривать.

Утром следующего дня офицеров батальона негласно информировали, что командир эсэсовской дивизии группенфюрер (генерал-лейтенант) Эйке был снят фюрером с должности. Может быть, эту новость распространяли, чтобы успокоить умы? Я этого так никогда и не узнал[43].

Через несколько дней офицеров снова собрали на КП батальона. На сей раз Олен приказал удалить всех, кто не принадлежал к офицерскому корпусу. Закрыв дверь, он сказал нам:

– Вы должны знать, что фюрер приказал немедленно расстреливать любого политического комиссара или политрука, попавшего в плен. Но у меня есть приказ генерала, командира корпуса, отменяющий его. В частях 9-й танковой дивизии «Приказ о комиссарах» применяться не будет.

С первых же дней войны нам приказали строго отделять русских политических комиссаров от остальных военнопленных. Их было легко узнавать по более длинным, чем у остальных военнослужащих, волосам. Я много раз видел в придорожных канавах трупы людей с длинными волосами. Их явно пристрелили, а не убили в бою. Итак, немецкая армия скатилась до уровня охотников за ведьмами! Но среди командиров на местах находились смельчаки, не усердствовавшие в исполнении безумных приказов верховного вождя. К счастью, мои командиры принадлежали к числу таковых.

Сколько еще километров до Днепра? До Дона? До Волги? А дальше? Где заканчивается эта огромная страна?

Взятые нами пленные говорили, что они устали от войны, в точности как французы в 1940-м; что они по горло сыты Сталиным и большевизмом. Даже их офицеры заявляли, что счастливы, что для них эта война закончилась. Наши командиры уверяли нас, что русская армия уже морально побеждена, разгромлена. Наша военная разведка присылала нам сводки допросов пленных. Они создавали совершенно ясное представление: упадок боевого духа, нехватка техники, нехватка опытных бойцов и командиров. Дивизии, спешно сформированные на Днепре, чтобы остановить нас, имели не более чем по четыре орудия.

В стальные сети, забрасываемые нашими панцер-дивизиями, попадали представители всех народов советской империи. Украинцы сдавались с большой поспешностью в надежде на освобождение своей родины от русского ига. В ходе наших разведывательных рейдов по плодородной и мирной Украине – а я совершал таковых до пяти в день, на глубину сто километров и больше – жители деревень выходили нам навстречу улыбающиеся, радостные. Женщины дарили хлеб и банку мёда – традиционные символы гостеприимства в этой стране, в буквальном смысле текущей молоком и мёдом. Они видели в нас своих освободителей. Сталинский режим там еще не был достаточно прочным. В конце концов, эта форма правления существовала всего двадцать четыре года. Страшные жертвы большого голода 1930-х годов нанесли тяжелый удар по авторитету московского правительства, особенно в такой богатой стране, как Украина.

Но Гитлер никогда не собирался сделать покоренные народы своими друзьями или союзниками. Еще в 1940 году он ясно заявил своим генералам, что намерен покончить с большевизмом. Он хотел истребить русское население или, по крайней мере, вытеснить его за Дон и Урал. А затем сделать завоеванные территории огромной колонией рейха.

«Я хочу создать защитный рубеж по Волге, который навсегда сделает невозможными русские бомбардировки Берлина» – можно прочитать в секретной записке Генеральному штабу в Берлине от 5 августа 1940 года.

Уже начали прибывать группы партийных функционеров, эсэсовцев и полиции. Им было приказано взять в свои руки управление завоеванными территориями и их населением. Тогда-то и начались страшные преступления. Мы, как и весь мир, узнали о них только после окончания войны.

В конце августа мы дошли до Днепра, огромной ленивой реки, медленно катящей свои воды к Черному морю. Сделав большой поворот на восток, наша 9-я танковая дивизия должна была очистить ее западный берег от последних остатков разгромленных русских дивизий. Города сдавались один за другим: Бердичев, Белая Церковь, Умань, Винница, Кривой Рог с его оловянными шахтами, Запорожье, Днепропетровск. Русские взорвали крупную плотину в Запорожье, в нижнем течении реки. Когда мы вышли на берег, очень высокий в этом месте, увидели, что широкая река превратилась в узкий ручеек, бегущий между двумя песчаными банками. Мы расположились в деревнях на западном берегу, отправили авангард в пески исчезнувшей реки и стали ждать развития событий.

На Украине жилось хорошо, даже очень хорошо. Мы ни в чем не испытывали нужды. Яйца, масло, фрукты, молоко, даже вино, прекрасное красное вино с берегов Черного моря; нам оставалось просто брать то, что приносили нам гражданские. Мои солдаты-венцы оказались превосходными кулинарами: лучше всего им удавались всевозможные пирожные, сласти и Eierspeisen[44].

Мы получали даже вещь, гораздо более драгоценную для солдата на фронте: почту. Единственное, что меня интересовало, были письма от Гизи, очень многочисленные. У нее была очаровательная манера подписывать свои послания: она прижимала к бумаге свои губы, густо накрашенные помадой, привезенной ей из Парижа обер-лейтенантом Фроммом. Вечерами я засыпал на соломе, положив письмо Гизи на лицо. Я был счастлив.

«Господи, я ранен!» – закричал я как-то вечером, за несколько дней до того, как мы подошли к Днепру. Мне было приказано установить связь с нашим правым соседом, 14-й танковой дивизией. В этой огромной стране танковые соединения действовали на большом расстоянии друг от друга. Мне понадобилось много времени, чтобы найти передовой патруль 14-й в деревушке, через которую протекал небольшой ручей. Мост через него был наполовину разрушен, и я решил пешком пройти на другой берег, чтобы пожать руку товарищу из другой дивизии. Мы с ним вместе получили лейтенантское звание. Очень неосторожно мы с ним принялись разговаривать, стоя на мосту. Вдруг у нас в ушах протрещала автоматная очередь, выпущенная из кустов. Я в четыре прыжка вернулся в турель моего броневика. На обратном пути я вдруг почувствовал что-то теплое и влажное на левой лодыжке. Провел по ней рукой. Она стала красной от крови. Я был ранен крошечным осколком ручной гранаты, которую русские стрелки бросили нам под ноги. Крошечный был осколок или нет, а кровь-то шла, и это была моя рана, первая! Я словно преобразился. Только с этого момента я мог претендовать на все почести. Я остался в батальоне, сменив на несколько дней мой бронеавтомобиль на комфортабельный «опель».

Отдых на Днепре продлился недолго: ровно столько, сколько нужно было, чтобы залечить раны, пополнить запасы и починить бронетехнику и автомашины, которые сильно износились. Виной тому были русские дороги, пыль и жара.

Однажды вечером, в начале сентября, в дивизию пришел приказ о ее переброске. Место назначения: Москва.

Следовало торопиться. Приближалась грозная русская зима, и нам оставалось всего два-три месяца, чтобы покончить с сопротивлением русских. Нас, как и солдат Наполеона в 1812 году, манил мираж огромного северного города, Мекки большевизма, логова монстра. Надо было взять его, чтобы уничтожить зло и тем завершить войну. Мы не сомневались в нашем превосходстве. Мы еще верили в быструю победу над русскими, даже несмотря на то, что наши ряды заметно поредели с того времени, как мы вошли в эту страну двумя месяцами раньше. Мы видели, что вдоль пройденных нами дорог вырастали ряды могил… Ну, еще одно, последнее, усилие, и мы разойдемся по домам!

Мы перешли Днепр чуть севернее Кременчуга. Там находился единственный мост, способный выдержать вес танковой дивизии. Стояла ночь, теплая летняя ночь, красиво освещаемая лунным светом. У моста пришлось ждать долго. Несколько сотен машин двигались медленно. В десять часов вечера мы, как обычно, настроили наши рации на волну белградского радио и слушали «Лили Марлен». Это было время отбоя в казармах, время мира. «Солдатам пора ложиться спать, потому что завтра им придется рано вставать», – пела теплым чувственным голосом норвежская певица Лале Андерсен. «Под фонарем, перед большими воротами…» Миллионы немецких солдат слушали ее одновременно от Нарвика до Бенгази.

Мы двигались по бескрайним лесам к востоку от Днепра, к востоку от большого города Киева. Мы готовились вступить в величайшее сражение в истории: битву за Киев, в которой в наши руки попало фантастическое количество русских пленных – 700 тысяч. По настоянию небольшой группы офицеров своего Генерального штаба Гитлер решил не брать Москву немедленно. Он хотел сначала уничтожить мощную советскую группировку на юге, которой командовал маршал Буденный, бывший унтер-офицер царской армии. Она почти не понесла потерь на левом берегу Днепра и представляла серьезную угрозу нашему правому флангу.

Историки пока не пришли к единому мнению, лишило или нет это решение Гитлера нас победы.

Как бы то ни было, новый грозный противник задержал нас до конца сентября. Когда последние русские солдаты сдались – у меня до сих пор перед глазами бесконечные колонны пленных, – начались осенние дожди. И тут появился еще один страшный неприятель: Schlamm-periode, пора грязи.

Грязь. Она была связующим звеном между пылью и снегом. Если в течение недели на пыль, на жирный украинский чернозем будет лить мелкий дождик, а температура держаться около +10, вы получите грязь. Бездонную, неотвязную, которая цепляется за все, удерживает все и не отпускает, ни танка, ни грузовика, ни лошади, ни пушки, ни человека. Она парализует всякое движение. Мы едва проделывали по пять-восемь километров в сутки, вместо тридцати. Наши машины, орудия, полевые кухни мы вытягивали из нее танками и тракторами, взятыми у русских. Просто переставлять ноги было невозможно без неимоверных усилий.

В октябре дистанция между передовым танком и замыкающим грузовиком службы снабжения в нашей дивизии составляла километров триста. Невозможно было доставлять войскам боеприпасы, продовольствие, почту. Война тихо умирала. Наши танковые войска, гордость рейха, острие стрелы великого наступления, направленной на Москву, внезапно вышли из игры. Пятнадцать танковых дивизий оказались обреченными на полное бездействие. Мы молились, чтобы наконец-то начались морозы.

Мы, но не русские. Они вдруг оказались повсюду, вокруг нас. С новым, еще ни разу не виданным нами прежде танком Т-34, который станет настоящим кошмаром немецкого солдата. Быстроходный танк проезжал всюду, главное, по грязи, благодаря своим широким гусеницам. Вооружен он был 76-миллиметровым орудием. А главное, этот танк был неуязвим для наших 37– и 50-миллиметровых противотанковых орудий. Единственной немецкой пушкой, способной поразить его насмерть, была 88-миллиметровая зенитка. Но она была редкостью, приведение ее в боевое положение занимало много времени, а высокий силуэт делал отличной целью для русских наводчиков.

Мы цеплялись за редкие деревни вдоль дороги, но нас тут же окружали, охватывали с тыла русские тридцатьчетверки, набрасывавшиеся на нас, словно волки. Русские быстро сообразили, что мы бессильны против брони их танков, и атаковали нас с явным чувством превосходства, которого мы за ними прежде не замечали. Их танки уничтожали, опрокидывали, вдавливали в грязь целые колонны нашей техники. Они внезапно выскакивали из лесу и сминали все на своем пути.

Помню Жданово, в ста двадцати километрах западнее Курска. Мы три недели проторчали в этой жалкой деревушке, едва насчитывающей десяток домов. Два батальона с двумя 88-миллиметровыми орудиями. Когда мы выступили, нас осталось не больше роты. Мы заросли щетиной, потеряли половину веса и обзавелись вшами. Однажды вечером я насчитал на своей рубашке семьдесят вшей! Самых крупных мы звали «Т-34».

Русское окружение разорвали «Штуки». Они сбросили свои большие бомбы в пятидесяти метрах перед нами. Рядом со мной образовалась огромная воронка, один из моих людей сошел с ума.

Вечером я узнал по радио, что за пятидесятую воздушную победу Эрбо получил дубовые листья к Рыцарскому кресту из рук самого Гитлера. Он стал тридцать шестым солдатом вермахта, получившим эту награду. Я был слишком измотан, чтобы гордиться им.

Морозы, которых мы так ждали, ударили в конце ноября. Мы еще не знали, что это было начало самой страшной русской зимы на памяти человека. Мы еще не знали, что эта зима нанесет нам смертельный удар, от которого вермахт уже не оправится. Мы не знали, что Москва для нас так и останется миражом. Мы не могли знать, что далеко за этим громадным городом, по бескрайним сибирским степям поезда везут новую армию, полностью укомплектованную и великолепно снаряженную для зимних боев. Мы не могли знать, что немецкий журналист по фамилии Зорге, атташе нашего посольства в Токио, сообщил Сталину, что Япония не вступит в войну против России; поэтому Сталин сумел без опаски снять войска со своей восточной границы. И не могли мы знать, что наше Верховное командование ничего, абсолютно ничего не приготовило для затяжной войны, войны в снегу и на морозе чуть ли не минус 50 градусов.

Однако мы сомневались в правдивости сделанного в конце октября заявления имперского руководителя прессы доктора Дитриха, согласно которому «русский колосс рухнул и уже не поднимется». Мы знали об этом больше, чем он. Мы видели новые танки Т-34. Мы поражались новому высокому боевому духу русских солдат, проявившемуся во время грязевого периода. Это было нечто вроде второго дыхания. А мы уже были на пределе и едва не задыхались.

Мы дошли до Курска, крупного старинного города на линии Москва-Орел-Харьков-Ростов. Впервые за эту кампанию мы видели заасфальтированные дороги и улицы, жили в каменных домах. Русская авиация бомбила город ночью. Русские использовали одну хитрость, которую уже применяли в ранее оставленных ими городах: они минировали некоторые дома. Внезапно среди ночи гремел мощный взрыв, за которым следовали вопли раненых. Так было в Киеве, где подвергся уничтожению штаб одного из армейских корпусов. Поэтому мы выбирали преимущественно маленькие деревянные домики, дачи, прятавшиеся на второстепенных улочках. Мы находили там неожиданный комфорт, хотя и немного запыленный, архаичный. По вечерам поет самовар, этот вечный и типично русский сосуд из белой меди, в котором на огне готовят чай. Хозяин и хозяйка дома – образованные люди, одетые по-европейски, а не в одежду из грубого домотканого сукна, как встречавшиеся нам украинские крестьяне. Один из наших домохозяев был старым учителем на пенсии, очень достойный, очень сдержанный человек. Он, как и многие русские, бегло говорил по-немецки, но пользовался нашим языком редко. С нами он был вежлив, но холоден. Как-то раз я спросил его мнение о войне и о наших шансах на победу. Он посмотрел на меня с жалостью, а потом сказал:

– Господин офицер, вы учили русскую историю? Если нет, поучите. Она вам даст ответ.

Хубицки, наш австрийский генерал-профессор, наверняка изучал ее лучше меня. Месяцем ранее, в деревушке где-то на берегу великого моря грязи, он прикрепил к моему кителю Железный крест первого класса. Мне посчастливилось первым установить контакт с танковой армией Гудериана, действовавшей севернее. Соединение двух наших армий замкнуло стальное кольцо вокруг дивизий Буденного, загнав в наши сети почти миллион солдат противника. Я не мог удержаться, чтобы не рассказать генералу об этом успехе. Но он лишь пробурчал, что Россия велика и нам предстоит еще много работы.

Да, Россия велика! Мы начали это чувствовать, как тяжелый давящий груз, свалившийся нам на плечи, на грудь. Господи, да где же закончится наше продвижение к бесконечному? Это начинало походить на кошмар, в котором человек отчаянно пытается поймать некий предмет, который отодвигается всякий раз, когда он готов его схватить. Мы говорили об этом в узком кругу, понизив голос, только среди офицеров. Это еще не были пораженческие настроения, отнюдь. Доверие к нашим вождям, к нашему оружию нисколько не поколебалось. Но мы знали, что теперь нам для победы понадобится очень большая удача.

Новый приказ выступать пришел в первых числах декабря. Целью было продвинуться как можно дальше на восток, чтобы поддержать наступление армии Гудериана на Москву. На восток от линии Москва-Орел-Курск-Харьков Россия бедна и лишена индивидуальности. Украина с ее веселыми пейзажами осталась позади нас. Местность была ровной, без неожиданностей. До самого Дона крупных городов не встречалось, дорог практически не существовало. Лишь несколько небольших речек, вроде Тима или Щигора, пересекали бескрайнюю равнину с севера на юг. Было холодно, очень холодно для западного европейца, но мы радовались этому, потому что снова могли ехать, не заботясь о наличии грунтовых дорог и тропинок. Грязевой кошмар был забыт. Число наших танков, бронемашин и самоходок заметно уменьшилось, но мы могли еще высылать вперед четыре-пять патрулей и выставлять пару десятков танков для штурма деревни. Где же русские? Они в очередной раз исчезли. Мы брали деревни одну за другой, не встречая ни малейшего сопротивления. Нас встречали женщины и дети, не понимавшие украинского языка, который мы выучили за лето и на котором бегло говорили наши солдаты чешского происхождения.

Мы вышли на берег Щигора, дошли до берегов Тима. Пошел снег. Температура опустилась до минус 20–25 градусов. Теперь невозможно было наполовину вылезать из танковой башни. У нас не оказалось ничего для борьбы с таким холодом. Наше снаряжение было снаряжением европейской армии, каким мы получили его в начале кампании: простая шинель, свитер с высоким воротом (излюбленное убежище вшей) и Kopfschützer, лыжная шапка, надевавшаяся под каску или пилотку. Ни перчаток, ни сапог на меху, ни меховой одежды, никаких иных головных уборов, кроме Kopfschützer. В этом вопросе мы были обречены на полнейшую импровизацию. Вилли, мой водитель, придумал хитрость, как хоть немного согреть внутренность нашего броневика. Двигатель располагался сзади, и он запустил в обратную сторону ремень трансмиссии вентилятора. Тепло, вырабатываемое двигателем, стало поступать в башню.

Небо было серым, местность белой, горизонт исчез. Мы двигались по миру без границ, без пределов, холодному, враждебному, нечеловеческому.

Однажды утром радио сообщило о вступлении в войну США. Мы едва поняли, что это значит. Одним врагом больше или меньше – какая нам разница? В головах у нас постоянно крутилась загадочная фраза, которую повторяли люди: Kinder, geniest den Krieg, der Friede wird fürchterlich[45].