Право умирать первыми. Лейтенант 9-й танковой дивизии вермахта о войне на Восточном фронте. 1939–1942

Война в очередной раз задремала. Проснется ли она вновь? Где и когда? Вторжение в Англию не состоялось, чем мы были несколько удивлены. Не было ли это признаком истощения сил? Или Гитлер не осмеливался напрямую задевать британского льва в его логове? Или он надеялся достичь соглашения с новым премьер-министром Черчиллем? Возможно, у нас, сухопутной державы, не было средств, чтобы перебросить армию вторжения через Ла-Манш? Бои продолжались лишь в воздухе и на море. Радио сообщало фантастические цифры тоннажа потопленных подлодками кораблей. Воздушной битве за Англию не было видно конца. Сухопутные войска спокойно стояли в местах дислокации от Северного мыса до Пиренеев. Они готовились, пополнялись, но для чего? Куда фюрер нанесет удар? Оставалась одна Англия. Почему не напасть прямо на нее, не поразить ее в самое сердце?

В январе 1941 года пятеро моих товарищей и я в очередной раз собрали вещи и простились с батальоном, полгода бывшим нашей семьей. Мы были унтер-офицерами – последняя ступень перед лейтенантским званием. Нас ждало военное училище.

Танковое училище располагалось в Потсдам-Крампниц, в новой удобной казарме, стоявшей на берегу одного из бесчисленных озер, усеявших бранденбургские земли и окруженных сосновыми лесами. Это было идеальное место для подготовки бойцов. Песчаные пространства Бранденбурга, послужившие курфюрстам и королям Пруссии питомником для их армий, были священной землей, землей, пропитавшейся потом многих поколений прусских гренадеров. Мы всегда напоминали себе об этом, когда казалось, что не хватит сил ее преодолеть.

Обучение продолжалось три месяца и было более тяжелым, чем то, что мы прошли новобранцами в Бамберге. Мы не всегда пользовались увольнительными по вечерам и уик-эндам, чтобы ездить в Берлин. Благодаря ходящим от Потсдама поездам наземного метро, преодолеть несколько километров, отделявших нас от столицы, было легко. Но мы бывали совершенно выжатыми.

А в Берлине в ту зиму 1940/41 года нас ждало столько развлечений! Война была выиграна на всех фронтах. Нищета исчезла, поскольку в распоряжении Германии была вся Европа. Бомбежек не знали. Это Лондон подвергался бомбардировкам с воздуха, но не Берлин! Порой бывало, что один или два английских самолета дерзко пробивались через систему рубежей ПВО, протянувшуюся от голландского побережья до Берлина. Но Геринг, находившийся тогда в зените славы, еще мог похваляться, мол, если хоть один английский самолет долетит до Берлина, то пусть его, Геринга, называют Мейером.

Горделивый Берлин, безумный Берлин неожиданно стал столицей Европы, над которой реял флаг со свастикой. Все праздновали победу, и праздновали с размахом. Нескончаемые приемы, коктейли, бриджи и даже балы следовали один за другим. Бывало, их устраивали по три-четыре за вечер. Передвигались на машинах, как в старые добрые времена. Ограничений на бензин практически не было; во всяком случае, его всегда можно было достать. На светских мероприятиях встречались и смешивались нацисты, безразличные и антинацисты, офицеры-фронтовики, чиновники, партийные функционеры, иностранные дипломаты. А также – даже в первую очередь – женщины: женщины всех классов и возрастов, военные вдовы и секретарши из министерств.

В эту военную зиму, когда войны практически не было, в Берлине оказалось много мужчин. У многих были Железные кресты. Летчики уже носили очень редкие в то время Рыцарские кресты. Моряки-подводники рассказывали о своих чудесных подвигах в глубинах Атлантики. Героизм стал продуктом массового потребления. Рыцарский крест гарантировал ночь любви.

Шампанское было дешевым, потому что его везли из оккупированной Франции. Оно лилось рекой; бутылка стоила три марки. Чай пили в «Адлоне» на Унтер-ден-Линден, аперитив в «Кемпински» на Курфюрстендамм, ужинали в «Эдеме» на Будапештерштрассе. Если объявляли воздушную тревогу, никто не спускался в бомбоубежище. Все знали, что это ненадолго, что Берлин велик, а бомб мало.

Между тем, однажды вечером на маленьком приеме у друзей, я увидел, как стол рухнул на пол, и тут же погас свет. Бомба попала в соседний дом. Мы тут же, как сумасшедшие, бросились в погреб. Мы были наполовину мертвы от страха. В тот день решили впредь называть Геринга «герр Мейер».

Мне повезло найти моего старшего брата Клеменса, служившего в гарнизоне под Берлином. Он стал брать меня с собой на приемы, на которых бывал. А их проходило много – только богу известно, сколько! Он и три других офицера его танкового полка, которых их многочисленные подружки называли «тиллер-гёрлз»[33], посещали все праздники.

О чем тогда разговаривали? О войне, о ее продолжении, о предстоящем вторжении в Англию, о новой пушке для нового танка Т-III, о гибели товарища, пересказывали последние сплетни и анекдоты о похождениях рейхсминистра пропаганды Геббельса.

«Слышали последний случай? Актриса Лида Баарова выходит из своей виллы в Грюневальде. Начинается дождь. Она зовет свою горничную, заправляющую постель на втором этаже: „Минна, я оставила книрпс[34] на кровати?“ – „Нет, – отвечает Минна, – господин рейхсминистр ушел через заднюю дверь“».

На одном приеме я познакомился с Фее Чаммер унд Остен, очень красивой дочерью рейхсспортфюрера (министра спорта рейха). Она рассказывала куда более смелые истории о бонзах режима. Была ли она неприкасаемой? А кто тогда был неприкасаемым?

Или высшие бонзы образовывали кружок, внутри которого дозволялись любые вольности? А офицеры-фронтовики? Осмеливался ли режим уже тогда вести за ними слежку? Однажды я спросил об этом Фее. «Не думаю, – ответила она. – Но, наверное, для тебя будет лучше, если ты не станешь пересказывать мои истории кому-то еще». Она была очень неосторожна, очень беззаботна и очень хороша собой. У нее был лишь один недостаток – она жила на вилле своего отца в Рейхсспортфельде, где проходили Олимпийские игры 1936 года, в 25 километрах от центра Берлина. Поездка на такси туда и обратно, чтобы проводить ее, стоила бедному кандидату на офицерское звание всего его месячного жалованья!

Однажды я пришел в кабинет к Карлу Шуберту на втором этаже здания на Курфюрстендамм. Шуберты, наши соседи по Мозельскому району, сохранили квартиру в Берлине. Они проводили там зиму, чтобы лучше следить за разворачивающимися событиями. Берлин был и до конца войны оставался невероятным центром информации. Значительное количество дипломатов союзных и нейтральных стран оставалось на своих постах. В Берлин приезжали военные со всех фронтов. И центром сопротивления в армии, госаппарате и партии тоже всегда был Берлин. Бывший статс-секретарь Штреземана и посол в Риме сидел за огромным бюро, уставленным портретами всех видных государственных деятелей периода между двумя мировыми войнами. Его глаза английского бульдога в тот раз показались мне еще более грустными, чем обычно.

– Что ты скажешь, мой юный друг, о последней инициативе господина Гитлера?

Утром радио сообщило о вторжении германских войск в Югославию и Грецию.

– Это превосходная инициатива, – пробормотал я. – Мы зайдем англичанам в тыл и одержим легкую победу над югославскими и греческими войсками. Особенно если Роммель перейдет в наступление в Африке…

Шуберт долго смотрел на меня, потом произнес хриплым и немного злым голосом:

– Это начало конца, мой бедный малыш! Наступлением на Балканах Гитлер метит не в англичан, а в русских. Через несколько месяцев начнется война с Россией, которую мы никогда не сможем победить.

Свой прогноз старый политик основывал на превосходном знании переплетающихся в этой части Европы интересов. Его предсказание осуществилось через сорок шесть дней. Гитлер давно уже планировал такое развитие событий.

Мы, солдаты, призванные исполнять эти дьявольские планы, ничего не знали. Мы продолжали готовиться «к любым неожиданностям».

Когда я не ездил в Берлин, часто навещал еще одного друга моих родителей, жившего намного ближе к Крампницу, в Потсдаме, на Гросс Вайнмейстерштрассе (улице главного распорядителя вин): Оскара Прусского, предпоследнего сына кайзера. Как и его братья, он провел часть юности в Боннском университете и часто приезжал в Лизер, где подружился с моей матерью. Оскар был, вероятно, единственным сыном Вильгельма II, не скомпрометировавшим себя связями с нацистским режимом, который ненавидел. Он даже порвал отношения со своим братом Августом-Вильгельмом, который слишком прислушивался к «коричневым сиренам»: «Авви» дошел до того, что принял звание обергруппенфюрера (генерала) СА. Единственной уступкой Оскара режиму стало его согласие зимой 1939 года принять командование резервной пехотной дивизией на Западном фронте.

Весной 1941 года фюрер своим указом запретил членам бывших царствующих фамилий служить в вермахте. Принца Оскара отправили в отставку. Он очень страдал от этого, потому что был живым воплощением идеального прусского солдата, для которого долг и любовь к родине стоят выше политических симпатий. При этом внешне он воспринял отставку спокойно.

Всякий раз, когда я приезжал к нему, он клал на телефонный аппарат толстую подушку и, приложив палец к губам, делал мне знак не разговаривать слишком громко. Его преследовала мысль, что за ним следит гестапо, и подушку на телефоне в Берлине того времени можно было встретить во многих домах и квартирах. Я так никогда и не узнал, мешала ли эта предосторожность гестапо прослушивать разговоры, но в моей памяти она осталась характерной деталью эпохи.

Стремясь заполнить свободное время, старый солдат принялся строить в своем саду бомбоубежище для себя, жены, служанки и собаки. В каждый мой приезд он водил меня осмотреть стройку, сопровождая экскурсию своими объяснениями специалиста.

– Видишь, – рассказывал он, – я построил его по образцу нашего блокгауза под Верденом в 1916-м. Можешь быть уверен, его не пробьет даже тысячетонная бомба.

Бомбоубежище так никогда и не понадобилось принцу Оскару. Русские, войдя в Потсдам в апреле 1945 года, должно быть, нашли бункер сына кайзера нетронутым.

В конце апреля 1941 года мы наконец-то получили дипломы лейтенантов. Это событие, вызвавшее у нас запредельный восторг, мы отмечали в течение двух дней. 1 мая мы были готовы отправиться на фронт в свои новые части. Но прежде, чем сесть в поезда, которые разбросают нас по всей Европе, мы, вместе со всеми свежепроизведенными лейтенантами всех родов войск: сухопутных, флота, авиации и войск СС, всего около десяти тысяч человек, должны были представиться фюреру. Местом проведения этой грандиозной церемонии был выбран берлинский Спортпаласт (дворец спорта). В свое время старые нацисты дали там немало сражений коммунистам. В нем в период борьбы за власть Геббельс произносил речи перед берлинцами; Гитлер выступал там по вопросам внутренней и внешней политики. Воспоминания придавали церемонии религиозный характер, вполне типичный для того мистицизма, в который режим облекал все свои масштабные мероприятия и вкус которого я узнал в уже далекие времена пребывания в гитлерюгенде.

Огромная деревянная ротонда была до самых последних рядов заполнена людьми в мундирах. Среди них выделялись различные группы: моряки были в темно-синей форме; офицеры люфтваффе – в светло-голубой; сухопутные – в серо-зеленой; танкисты, самые немногочисленные, – все в черном.

Наконец, пятая группа была одета в форму цвета фельдграу с зеленоватым оттенком: это были юнкера войск СС. Они держались чуть в стороне, как всегда молчаливые, в глазах у них было что-то такое, не знаю, как это назвать… надменное, фанатичное. Это была личная армия Гиммлера. В этом войске безжалостных и политически абсолютно преданных наемников, в то время уже насчитывавшем пять дивизий, поддерживалась железная дисциплина. К концу войны численность его достигла впечатляющей цифры в 350 тысяч человек.

Мы были знакомы с двумя из них, потому что военная школа войск СС имела обыкновение направлять некоторых курсантов в обычные армейские училища. Они были хорошими товарищами, но нам никак не удавалось узнать их политические убеждения. Однажды на стрельбище я все-таки сумел исповедать одного из них.

– Мы отвергаем ваши устаревшие буржуазные ценности, – сказал он мне. – Например, что такое ваша религия? Сталин прав, называя ее опиумом для народа. В этом коммунисты нам ближе, чем вы, буржуа. Но мы сильнее их.

– А евреи?

– Евреи – сильная нация, ужасно сильная. Они способны разрушить Германию. Мы должны помешать им, любыми способами.

Он явно хорошо выучил урок, который я и сам прекрасно знал. Я часто слышал его на политических занятиях в Виттлихе и Годесберге. Эсэсовцы превратили его в евангелие и методично заучивали в орденсбургах – специальных офицерских школах, больше похожих на монастыри.

– А концлагеря, о которых много говорят, они существуют в действительности? – спросил я его.

– Да, существуют, и они необходимы для перевоспитания тех наших соотечественников, которые еще не поняли или не желают понять новый порядок.

В холодной решимости, с которой он излагал свои взгляды, было нечто пугающее. Кстати, в разговоре он не использовал привычную тогда аббревиатуру для обозначения концлагерей – КЦ. Он говорил «КЛ», чтобы показать мне, что он не какой-то там заурядный дилетант, а часть таинственного мира этих лагерей. Позднее на фронте люди из войск СС (которых не следует путать с охранниками лагерей) показали себя отличными бойцами. Мы им завидовали, потому что им всегда давали новую технику и в неограниченном количестве.

Гитлер прошел по центральному проходу, ведущему к маленькой трибуне. На его зеленом кителе был лишь один Железный крест. Стояла полная тишина. Десять тысяч лейтенантов замерли по стойке смирно.

– Хайль, лейтенанты! – выкрикнул Гитлер.

– Хайль, мой фюрер, – ответили, как один человек, все пять групп.

Гитлер произнес короткую речь. Он говорил рублеными фразами. Вспомнил дисциплину, традиции, Фридриха Великого, Великий рейх, который он строит четырнадцать лет и который теперь необходимо защищать от враждебного и завистливого мира. Он просил лишь повиновения, в любых обстоятельствах, любым приказам, даже тем, что могли показаться безумными. В жизни и в смерти быть примером своим подчиненным: таков долг офицера. «Хайль, лейтенанты!» Он покинул Спортпаласт так же, как вошел в него, в полной тишине, засунув руки за поясной ремень.

У нас оставалось мало времени, чтобы обсудить эту короткую и загадочную речь. Нас уже ждали наши поезда.

– До свиданья, Кристиан, до свиданья, Фритци, до свиданья, Карл! Тебя куда?

– Во 2-ю танковую дивизию, в Грецию.

– Везунчик. А тебя?

– Сборный пункт, Мюнхен.

– А тебя?

– В 4-ю танковую, в Польшу.

– А тебя?

– В штаб 14-го армейского корпуса, в Норвегию.

– Бедняга!

Мне удалось выхлопотать несколько дней отпуска перед тем, как прибыть на сборный пункт 7-й танковой дивизии в Мюнхен, где я должен был получить окончательное назначение. На Рейне моя кузина выходила замуж, а отец отмечал семидесятилетие. Благодаря одной из случайностей, на которые было богато это бурное время, я оказался в Блюменшейдте вместе с тремя моими братьями. Дабы не выделяться на фоне четырех офицеров в форме, отец надел свой старый китель генерал-майора кайзеровской армии. Получилось красивое семейное фото.

Вечером дня его рождения мы узнали о сенсационном побеге Гесса, второго лица режима, в Англию. «Крысы побежали с тонущего корабля», – только и сказал отец. Он был настроен столь же пессимистично, как и в начале войны. Разгром Франции поразил его. Он был частью гигантской армии кайзера, которой так и не удалось сломить сопротивление этой страны. Тем не менее, так же, как Карл Шуберт, как Оскар Прусский и как многие другие, он не верил в «окончательную победу».

На следующий день все мы разлетелись. Клеменс в свой гарнизон под Берлином, Франц-Иосиф в свой батальон в Восточной Пруссии, Эрбо на базу на Сицилии, откуда с января предпринимались атаки на британскую военную базу на Мальте. Это был последний раз, когда я видел его и Франца-Иосифа живыми.

В Мюнхене я наконец получил назначение и запрыгал от радости. Меня определили командиром взвода и бронепатруля в разведывательный батальон 9-й танковой дивизии. 9-я была одной из старейших танковых дивизий. Австрийская по происхождению, она была сформирована после аншлюса[35] и покрыла себя славой в Польской, Французской и Балканской кампаниях. Недавно отведенная из Македонии, она была расквартирована в горных городах и деревнях восточнее Судет. Штаб моего батальона располагался в городке Егерндорф.

Я прибыл туда в середине мая 1941 года и представился моему новому командиру майору фон Олену. Вместе со мной прибыли еще четыре недавно произведенных в чин лейтенанта, в том числе мой лучший друг Вилли Кристианс, еще один вестфалец, затерявшийся, как и я, в море австрийцев.

Мы были настоящими новичками: ничего не умеющими, готовыми на все, не имевшими ни заслуг, ни наград. Нас не воспринимали всерьез. Время нетерпения, время горечи.

Ну и ладно! Мы находили утешение у многочисленных симпатичных жительниц города, не имевших глупой привычки выбирать кавалера по его должности и количеству орденов. Я начал находить общий язык с моими подчиненными, чей диалект поначалу не понимал, и с техникой, новехонькой и очень хорошей. А вечерами гулял вдоль Оппы с Гизи, дочерью директора местного театра. Между двумя поцелуями я выслушивал истории о подвигах ее штатного кавалера, обер-лейтенанта Фромма из танкового полка нашей дивизии. У него был Рыцарский крест, полученный за Францию. Я был горд тем, что, не имея ни единого креста на груди, сумел отбить у него эту красавицу, которая, казалось, была ему так предана.

В начале июня поднялась суматоха… нет, это была еще не война! Но нам предстояло оставить наши квартиры, вырваться из девичьих объятий и проститься с прекрасной австрийской кухней. Дивизию перебрасывали на новое место, «куда-то на восток». За каким дьяволом? На востоке не было противников. Русские? Но мы подписали с ними договор о дружбе, выдержавший множество испытаний и во время Польской, и во время Французской кампаний. Может, русские воспользовались тем, что мы повернулись на запад, чтобы ударить нас ножом в спину? Нет. Тогда в чем дело? Нам говорили, что они скрупулезно соблюдают экономические статьи договора и поставляют нам обещанные зерно, нефть и уголь. Неужели германская честность и верность слову при фюрере стала не такой долгой, как в былые времена?

Мы строили множество самых разных гипотез. Фюрер заключил секретное соглашение со Сталиным, и тот пропустит вермахт через южные области России, Кавказ и Каспийское море, чтобы позволить немцам вторгнуться на Средний Восток с севера. Таким образом, мы сможем поразить англичан в их чувствительное место – перерезать пути их сообщения с Индией. То, что не удалось сделать Роммелю из Ливийской пустыни, должны сделать мы через степи Ирана и Афганистана.

Англия, все время Англия! Она стала навязчивой идеей для армии, которую в 1940 году лишили победы, казавшейся такой легкой[36]. Неуловимая Англия, такая близкая и такая недоступная для нас. Мы нанесли ей несколько ударов в Греции, на Крите, который наши парашютисты захватили в ходе невероятной по дерзости операции: в течение трех дней они в буквальном смысле слова падали на врага с неба. Но это не были смертельные удары. Одни царапины орлиных когтей по шкуре одинокого льва, еще крепко стоящего на лапах. Рассказывали, будто многочисленные танковые дивизии, размещенные на юге Польши, получили специальное снаряжение, используемое в жарких странах, аналогичное тому, что было у Африканского корпуса. Но это были неподдающиеся проверке слухи, сплетни.

Мы ехали на восток. Гизи вышла на обочину дороги и незаметным жестом попрощалась со мной. Тоска от расставания несколько омрачала радость от того, что я уже видел себя в башне бронеавтомобиля, во главе взвода из девяти броневиков, в настоящем походе, с настоящими патронами в ружьях. Я видел как раз под собой уроженца Рейнской области Вилли, водителя. Рядом с ним тиролец Антерл, радист; а справа от меня, в пулеметной турели Карл, официант из Вены, стрелок. Сзади, насколько только достигал мой взгляд, шли танки, грузовики, мотоциклисты, бронетранспортеры и снова грузовики. Пейзажи быстро менялись. Высокие трубы и колодцы Верхней Силезии, естественное продолжение северо-восточной Чехословакии. Поля и леса Польши. Краков, где над старинными дворцами Ягеллонов и основанным Казимиром III университетом развевались флаги со свастикой. Наконец, Висла: немецкая река, польская река? В конце нашего долгого пути лес где-то между Люблином и рекой Буг, являвшейся демаркационной линией между сталинской и гитлеровской империями.

Перед последним перегоном мы заночевали в маленьком затерянном городишке, хозяевами которого были бойцы конного полка СС. Своих боевых товарищей-танкистов они приняли по-королевски: пиво и шнапс лились рекой. Мы разговаривали обо всем и ни о чем: о польских партизанах, о евреях, о русских, о польках, которые, как нас уверяли наши хозяева, были слишком большими гордячками, чтобы позволять немецким кавалерам приближаться к ним.

– Хотите посмотреть на настоящего еврея? – весело спросил вдруг один эсэсовец, видимо, командир части (мы не разбирались в их знаках различия).

И, не дожидаясь нашего ответа, подал знак часовому. Через несколько минут тот вернулся с одетым в светлое габардиновое пальто маленьким человечком лет тридцати, с небольшой бородой на подбородке. Он робко улыбался всем присутствующим, явно удивленный тем, что видит столько немецких офицеров, сколько, наверное, не видел прежде за всю свою жизнь.

– Ну, Гершель, скольких людей ты сегодня обманул? – спросил эсэсовский офицер.

Тот сразу не ответил. Он смотрел по сторонам, вглядываясь в наши лица.

– Раз ты не хочешь отвечать, я сделаю это за тебя! Ты сегодня надул, по меньшей мере, десяток честных христианских коммерсантов, слышишь? Ну-ка, часовой, дай ему десяток добрых ударов по спине.

Человечек уже упал на колени и нагнул голову. По окончании трепки, он поднялся, машинально, по-прежнему улыбаясь, быстро сделал несколько поклонов и ушел.

– Этого я оставил для себя. Мой персональный жиденок! – заявил командир, грубо хохоча.

Мы были ошарашены. Так значит, это и есть наш оккупационный режим в Польше? До нас, конечно, доходили смутные слухи о невероятных зверствах, которые позволяли себе на востоке полиция и СС. Несколько раз мы разговаривали об этом в берлинских салонах. Но никто не мог представить доказательств. Партийные функционеры опровергали слухи или уходили от неудобных вопросов. Восток был большим и обширным. Невозможно было узнать, что происходит в лесах Польши. Эта страна стала страной молчания, ее даже не было на новых картах Европы. На сей раз мы получили подтверждение, короткое, но жестокое, того, что, вероятно, происходило в сотнях других ее населенных пунктов. И эта сцена потрясла нас до глубины. Мы не знали, что это только самое начало геноцида, который станет одним из самых страшных преступлений в истории. Преступлению, которому мы, сами того не зная, тоже посодействуем нашей храбростью, нашими руками.

Большой лес укрыл, буквально поглотил нас. Мы замаскировали наши танки и грузовики под соснами, и в сотый раз смазывали пушки и пулеметы. Для кого и для чего? Мы готовы были дорого заплатить за то, чтобы это узнать. Мы, офицеры, выбрали для жилья маленькую ферму, где спали на сене, а то и прямо на земле. В этих краях постели были далеки от требований западного человека к гигиене.

Воскресный день 22 июня был таким же, как все прочие. Он обещал стать погожим и жарким. В пять часов меня разбудил лейтенант Мейер, бывший в мирной жизни мюнхенским архитектором. Он имел привычку в этот ранний час опустошать свой мочевой пузырь. Мейер отсутствовал долго, очень долго. Наконец, через четверть часа он вернулся, встал посреди комнаты и принялся хлопать в ладоши до тех пор, пока не поднялся последний из нас. И тогда, очень мягко, со своим тяжелым баварским акцентом произнес в полной тишине:

– Можете собираться. Вот уже четверть часа, как мы находимся в состоянии войны с Советским Союзом.

Он услышал по рации своего танка первый бюллетень берлинского радио и речь Гитлера. Фюрер Великого рейха объявил своему народу о своем непоколебимом решении покончить, раз и навсегда, с большевизмом.

– А с чего это ты стал слушать радио в такой час? – спросил я Мейера.

– У меня со вчерашнего вечера было предчувствие. Гитлер любит начинать свои наступления в воскресенье.

Значит, мы начали войну с русскими! До самого последнего момента некоторые из нас готовы были биться об заклад, что это никогда не произойдет. Они бы проиграли.

Ну, теперь я получу «мою» войну. Как долго я ждал ее! Время нетерпения заканчивалось. Начиналось так страстно желаемое время испытаний.

Глава 7

Движение к бесконечности

«Ротор» вдруг начал вращаться быстрее. Центробежная сила ощущалась сильнее. Одновременно пол стал уходить из-под ног. До сих пор многие смеялись или весело кричали. Сейчас раздались испуганные крики. «Остановите! Остановите!» – кричали некоторые. Другие посматривали в сторону выхода, но дверь была заперта. Человек, регулирующий скорость, был невидим. Слышал ли он крики тех, кто испугался? Или же слышал только тех, кто продолжал кричать от радости, вопя: «Быстрее, еще быстрее!»

Наша 9-я танковая дивизия не сразу пришла в движение. Ее командир был старым австрийцем, очень культурным: помимо военного образования, он имел две докторские степени, по философии и филологии. Очевидно, он считал, что наши силы следует поберечь для крупных сражений, а не расходовать в мелких приграничных стычках, в которых пехота справится одна. Эта тактика блестяще оправдалась в предыдущих кампаниях. Удары кулаками пехотных соединений выводили противника из равновесия, а затем танки шли на прорыв, не обращая внимания на происходящее слева и справа. Таким способом мы дошли до Вислы, Ла-Манша и Пелопоннеса. Таким же рассчитывали быстро дойти до Днепра и – как знать? – может быть, до Москвы.

Утром 26 июня батальонный вестовой привез нам приказ выступать. Мы ждали его с часу на час. Все было готово уже два дня назад. Двигатели двадцати пулеметных бронеавтомобилей и такого же количества машин сопровождения взревели одновременно. Команды следовали одна за другой, орали бортовые рации. От танка к танку передавались давно выработанные условные сигналы. Механики возились возле моторов, отказывавшихся запускаться.

Наконец мы двинулись по дороге, ведущей к Бугу, к раскатам грома, доносившимся оттуда, начиная с 22-го. Нас тут же окутала пыль. Пыль не знает границ: нам еще предстояло встретиться с нею в России, где не было ни дорог, ни асфальта. Она была ужасна, эта жирная пыль, красная или желтая, она проникала всюду: в глаза, в ноздри, в рот. Ночью мы ощущали ее на языке. Она покрывала плотной вонючей простыней всё: пулемет, прибор наведения пушки, сиденья, ящики с боеприпасами, рацию. Невозможно было содержать все это в чистоте! Борьбу с нею мы прекратили через несколько часов. В следующие четыре месяца пыль нас не отпускала. Только снегу удалось прогнать ее.

Было жарко, очень жарко. Солнце палило безжалостно. Мы сразу же сбросили свои черные танкистские кители, украшенные эмблемой, унаследованной нами от «Гусар смерти» Вильгельма II: «мертвой головой».

Дорога была испещрена ямами, и технику раскачивало, словно корабли в бурном море. Чтобы не вылететь в придорожную канаву, приходилось крепко держаться за турель.

Наконец, мы прибыли в первую захваченную у противника деревню на правом берегу Западного Буга, служившего до 22 июня границей. Она пребывала в жалком состоянии. Наша артиллерия ее полностью разрушила. По обочинам валялись туши домашней скотины, раздутые, словно воздушные шары. Война схватила меня за горло и после уже не отпускала. Приходилось к ней приспосабливаться! До сих пор я не видел ее истинного лица. Несколько остовов танков, замеченные из окна поезда Брюссель-Париж в июле 1940 года, оставили меня равнодушным. А здесь было совсем другое дело, здесь все это оказалось близко. От трупов, пролежавших четыре дня на солнце, исходил сладковатый тошнотворный запах, вцеплявшийся в ноздри, проникавший под кожу. Как пыль.

Но отвратительные ощущения не закончились. За деревней дорога, извиваясь, пошла в гору. Я увидел, как на верхушке холма командиры танков, шедших впереди, вдруг стали зажимать носы. Что там такое? Справа, в придорожной канаве, лежала в ряд целая рота русских. Все они были мертвы. Видимо, наша артиллерия накрыла их на марше. «Конечно, – подумал я, – они не могли знать, что Гитлер нападет в это утро…» Сто двадцать трупов, прожаренных солнцем, почерневших, покрытых мириадами мух. Танковая колонна двигается медленно, иногда слишком медленно, потому что все время возникают пробки. Поэтому мне пришлось провести целых полчаса в соседстве с этими трупами и этими мухами. Для меня это было слишком.

До сих пор я не получил приказа отправиться на разведку с моим патрулем. Мы проследовали через Жолкву, расположенную к северу от Лемберга[37]; она горела. Мы увидели первые, еще дымящиеся, подбитые русские танки; их экипажи сгорели заживо. Мы увидели первые могилы немецких солдат, со стальной каской на маленьком березовом кресте и надписью: Унтер-офицер Шмитт, 1./33 пех. п., р. 1.5.18 уб. 22.6.41. Жолква, Россия. Потом у нас уже не было времени писать на крестах подробные надписи, мы указывали только имя и две даты. А под конец едва успевали засыпать их землей или снегом.

Над нами пролетали самолеты. Мы разбирали их опознавательные знаки. Но это было излишне: мы легко узнавали наши «Штуки» по их необычной формы крыльям. На боках блестел немецкий черно-белый крест. Между их шасси в форме когтей можно было различить большие бомбы, которые они несли. Что они искали? Может быть, мосты через Восточный Буг еще находились в руках русских?

Вдоль колонны промчался мотоциклист, развернулся и направился к моей бронемашине.

– Господин лейтенант, вас вызывает командир батальона! – прокричал он.

Наверняка для столь долго ожидаемого мною приказа! Я вылез из башни и сел на пассажирское сиденье мотоцикла. Мы поехали мимо гудящей колонны к двигавшемуся в голове ее командирскому автомобилю с откидным верхом. Олен сидел рядом с шофером, сдвинув фуражку на затылок, а противопылевые очки на лоб. На коленях у него была развернута карта. Сзади стоял Шорш Шандил, еще один лейтенант моей роты. Я встал рядом с ним.

– Кагенек, вот вам задание. Отправляйтесь со своим бронепатрулем в деревню Томашев (вот она на карте). Там найдете майора Шмальца из мотоциклетного стрелкового батальона. Доложите ему о вашем задании. Далее, проникнете в большой лес севернее Томашева, пересечете его и продвинетесь до Восточного Буга. Я хочу знать: первое: есть ли еще войска противника на западном берегу реки; второе: где наш сосед слева, 3-я пехотная дивизия; третье: успел ли противник укрепить восточный берег Буга. Вам все ясно?

Я кивнул и поднес руку к пилотке. Через несколько минут вывел три мои бронемашины из общей колонны, и мы понеслись к Томашеву.

Деревня была полна наших стрелков из 59-го Kradschützen-Bataillon[38] (К 59). Это было одно из лучших подразделений дивизии. Его командир Шмальц носил на шее Ritterkreuz (Рыцарский крест), полученный за бои на Луаре, у многих его подчиненных были Железные кресты на груди. Они уже вели бой с русскими. Их маленькие пушки выплевывали 75-миллиметровые снаряды по большому лесу, начинавшемуся сразу же за деревней.

Я нашел Шмальца сидящим на патронном ящике и представился ему. Он был очень красив. В дивизии его называли «фон Шмальц» за аристократичные манеры и потому, что он женился на принцессе дома Гогенцоллернов[39]. Он бросил на меня веселый взгляд.

– Итак, малыш, что вас привело ко мне?