Право умирать первыми. Лейтенант 9-й танковой дивизии вермахта о войне на Восточном фронте. 1939–1942

После пасхальных каникул 1936 года мне пришлось пойти по пути, по которому до меня прошли четверо моих старших братьев: я поступил в коллеж Святого Алоиза в Бад-Годесберге – маленьком городке на берегу Рейна, неподалеку от Бонна, который в те годы был еще не столицей новой Германии, а всего лишь мирным городом студентов и пенсионеров, гордящимся своим старым университетом и своим почетным гражданином Бетховеном.

Коллежем управляли, и весьма сурово, иезуиты, сумевшие, благодаря поддержке влиятельных друзей в правящих кругах рейха, удержаться на месте, несмотря на все более лихорадочную политику унификации.

Три моих брата получили там степень бакалавра. Старший уже начал учебу в высшей школе со смутными мечтами поступить затем на дипломатическую службу рейха. Двое других отбывали обязательную трудовую повинность. Четвертого, Эрбо, иезуиты выставили за дверь за нарушение дисциплины: он завязал слишком близкие отношения с одной годесбергской барышней. В семье он вечно был паршивой овцой. Ему пришлось еще два года маяться по унылым провинциальным лицеям, прежде чем он расцвел в мире, для которого, казалось, был рожден: авиации. Люфтваффе, созданное Герингом, было гордостью нации; во всяком случае, отличным трамплином для того, кто мечтал стать кумиром девушек и мечтой чувствительных дам.

Перед тем как вступить в новый, замкнутый мир иезуитов, я присутствовал в моем родном Мозельском краю при важнейшем и волнительном событии: ремилитаризации Рейнской области. Гитлер приказал осуществить ее под носом у французов. Это стало одной из первых его эффектных акций. Наконец-то мы увидели у себя солдат нового вермахта! Они не имели ничего общего с солдатами рейхсвера, профессиональной армии, ограниченной по воле победителей ста тысячами человек. Вермахт – это были сыновья всего народа, своего рода всеобщее ополчение, «школа нации» в самом старом прусском значении выражения. Как нам внушалось на идеологических уроках, для фюрера это была «одна из колонн, на которых построен рейх, а другая колонна – национал-социалистическая партия».

Это различие, между прочим, станет определяющим для выбора жизненного пути многими молодыми людьми, не желавшими компрометировать себя излишне тесными связями с режимом. Так будет вплоть до рокового дня 20 июля 1944 года, даты покушения на Гитлера, провал которого повлечет за собой установление полного контроля нацистского аппарата над армией.

Но в тот мартовский день 1936 года я был далек от всего этого. Немецкие солдаты, в каком-то смысле, стали новыми оккупантами, но жители Рейнской области ждали их с нетерпением. Они должны были прибыть после обеда к городу Бернкастель, в нескольких километрах от Лизера. Друг моей матери, Вим Шпис, сообщил нам об этом по телефону; сам он в то время был в качестве офицера резерва приписан к 105-му пехотному полку, которому предстояло дислоцироваться в Трире.

Сразу после обеда мы вместе с Вимом, в его новеньком мундире обер-лейтенанта пехоты, побежали встречать «наших» фельдграу. Его рота уже достигла ворот городка. Солдаты расположились на придорожном лугу и заканчивали есть. Я не удержался, подошел к одному солдату и дотронулся до его мундира. Я хотел удостовериться, что не сплю. Парень расхохотался, как тот очень смуглый французский солдат несколько лет назад. «Я настоящий „эхт“, немецкий солдат из плоти и костей», – сказал он. Я щупал детали его экипировки, почти гладил их. Я сравнивал короткие массивные винтовки, составленные в козлы на обочине, с длинными французскими, и с удовольствием констатировал, что эти наверняка эффективнее. Я с наслаждением вдыхал запах кожи, оружейной смазки и пота, источаемый в результате сплава людей, оружия и лошадей, расположившихся передо мной.

По резкой команде Вима Шписа люди вскочили на ноги, взяли оружие. Батальон построился для вступления в город. Вим был уже верхом, и лошадь била копытом об асфальт. Через несколько минут серо-зеленая колонна пришла в движение. Солдаты пели O du schöner Westerwald, гимн красоте леса на другом берегу Рейна. На мостике через Мозель они, к огромному моему разочарованию, перестали петь и даже шагать в ногу. Недостаток выучки или дисциплины? «Да нет же, – объяснил мне позднее Вим Шпис, – колонне нельзя переходить мост, шагая в ногу, от колебаний, вызываемых ритмом шагов, мост может обрушиться». Это объяснение удовлетворило меня лишь наполовину. На волнительный день легла тень. Шагающая не в ногу немецкая колонна лишила это необыкновенное событие значительной части торжественности!

Через несколько дней и в Виттлихе, в свою очередь, расположился гарнизон: пехотный батальон и батарея противотанковых пушек. Отныне солдаты стали привычной деталью окружающего меня мира. Я видел, как утром они идут на стрельбище. Мне были неприятны их мундиры на городских улицах, но очень нравились визиты в наш дом молодых офицеров. Один из них, Константин фон Гейр, июньским вечером 1937 года присутствовал при охоте в Блюменшейдтском лесу, где я подстрелил свою первую косулю. Я сохранил свой трофей, который одновременно является и памятью об этом молодом офицере, убитом в Африке, где он служил адъютантом у Роммеля.

В коллеже жизнь была организована по правилам, установленным святым Игнатием де Лойолой, основателем иезуитского ордена: подъем в шесть часов утра, месса в шесть тридцать, завтрак в семь тридцать. Занятия начинались в восемь часов. Послеобеденные занятия делились на три категории: очень строгие, строгие и свободные. Они чередовались с футбольными и гандбольными матчами. После вечерней молитвы в часовне отбой в девять часов. Выходы за стены коллежа были редкими. Раз в четверть мы имели право на свободное воскресенье, начинавшееся после большой мессы и заканчивавшееся до вечерней молитвы.

Загнанные в огромные дортуары, в которых собиралось до шестидесяти воспитанников, мы находились под неусыпным наблюдением. Нарушения дисциплины карались различными наказаниями. Зимой мы часто обнаруживали под умывальниками толстый слой льда, так сильно экономили на отоплении.

Все мы сердечно ненавидели коллеж, но, я уверен, все сохранили нежную благодарность к отцам иезуитам за те ценности, которые они нам привили. Они были не только монахами, но также учеными и моралистами. В поезде, везшем нас в Годесберг, мой брат Эрбо, начиная с Кобленца, копил во рту запас слюны, чтобы по прибытии от души плюнуть на платформу маленького вокзальчика. Однако последние его письма, написанные на больничной койке в Неаполе, где он лечился от ран, полученных в воздушном бою над Тобруком в январе 1942 года, были адресованы отцу Штрассеру, бывшему главному префекту коллежа. Нацисты к тому времени давно уже выгнали его из Германии, как и всех иезуитов.

После продолжительной борьбы и ожесточенного сопротивления иезуиты в 1935 году вынуждены были согласиться на создание в коллеже небольшого отряда гитлерюгенда. Иначе они поступить не могли, поскольку с 1934 года над их заведением нависла угроза закрытия. Для нас же, учеников, состоявших в этой юношеской армии, это стало глотком свежего воздуха, единственной дверью из суровой атмосферы учебного заведения. Нам разрешалось участвовать в парадах банна Бад-Годесберга и в «сборах» других организаций партии.

Для этих «политических» отлучек не было ограничений по времени. Кстати, большая часть их проходила по ночам, поскольку нацистские вожди очень любили грандиозные постановки с прожекторами, факелами и большими кострами, перед которыми в обстановке религиозного экстаза декламировались патриотические стихи. Одним из певцов нового порядка был сам руководитель гитлерюгенда Бальдур фон Ширах. Он написал музыку и слова для молодежного гимна: «Наше знамя развевается над нами, это знамя нового времени, оно ведет нас в вечность, наше знамя сильнее смерти».

Для наших парадов у нас было впечатляющее количество песен. Одна из них называлась «Нужно, чтобы пролилась кровь…». Другая, заимствованная у социалистов, была очень красивой: «Братья, вперед, к солнцу, к свободе». Наконец, еще одна, провозглашала: «Молодежь поднялась, готовая к штурму; товарищи, выше знамена! Мы чувствуем, что приходит наше время, время молодых солдат. Впереди нас шагают павшие за родину герои, чьи знамена разорваны ветром, а с небес на нас смотрят наши предки. Германия, родина, мы идем…»

Разумеется, это не были шедевры, но патриотические песни редко бывают шедеврами. Не важно! Они опьяняют, поднимают тех, кто их поет. И надо признать, что мы были опьянены, подняты, растроганы до слез. Через сто пятьдесят лет после французской революции нацистам удалось повторить ее успех и превратить немцев в народ, перекормленный патриотизмом и мессианством. «Сегодня нас слушает Германия, завтра будет слушать весь мир…»

В то время я впервые в жизни увидел Гитлера. Фюрер часто приезжал в Бад-Годесберг. Своим политическим штабом на Рейне он сделал отель «Дреезен», расположенный на берегу великой реки. Его владелец во время Великой войны был последним командиром роты, в которой служил Гитлер. Туда наведывались и другие бонзы режима: заместитель фюрера Гесс, Геринг, субтильный министр иностранных дел Риббентроп и уроженец Рейнской области Роберт Лей, вызывавший отвращение руководитель Трудового фронта, заменившего в ходе унификации демократические профсоюзы.

Нас специально тренировали исполнять роль почетного караула на маленьком вокзале Годесберга и стоять живой цепью по пути следования высоких гостей. Так что я не раз мог рассматривать и изучать лица этих полубогов, которые теперь безраздельно властвовали над нашей страной. Пугающего Гесса, чьи черные глаза из-под густых бровей, казалось, буквально пронзали собеседника насквозь. Веселого огромного Геринга с фальшиво-энергичным кукольным лицом. Всегда улыбающегося, вежливого, хорошо воспитанного Риббентропа, единственного человека с внешностью «барина» среди этой своры парвеню.

Прежде чем рассесться по огромным «мерседесам», везшим их в отель, они разговаривали между собой перед нашим почетным караулом, и у нас было достаточно времени рассмотреть их. Гитлер приехал в Годесберг в начале осени 1938 года, в самый разгар Судетского кризиса, когда непрерывное дипломатическое движение волновало воды Рейна. В тот день перед вокзалом нас заменил военный почетный караул, а мы расположились чуть дальше, на повороте, вдоль тротуара. Перед нами поставили задачу сдерживать толпу, затопившую все вокруг: окна, балконы, деревья, прилегающие улицы. Гитлер прибыл с ближайшей станции. По своему обыкновению, он ехал в открытом «мерседесе» стоя, приветствуя вскинутой правой рукой беснующуюся от восторга толпу.

Сегодня я знаю, что не только немцы сходили с ума от восторга перед «великим человеком». Но рассказываю о том дне в Годесберге без каких-либо искажений или умолчаний. Толпа бесновалась, словно ею овладела какая-то заразная истерия, охватившая и молодежь, поставленную в оцепление. Гитлер был на вершине своей славы и, очевидно, популярности. Он «без единого выстрела» вернул Австрию. Он готовился вырвать бедных судетских немцев из лап жестокой и кровожадной Чехословакии. Ради этого он заставил премьер-министра могущественной Англии приехать на берега Рейна, чтобы обсудить с ним «передачу» Судет рейху. Нам объяснили, что это была еще одна несправедливость Версальского договора. Союзники из разрозненных кусков слепили государство, которое было нелепицей, абсурдом, лишенным какого бы то ни было права на существование. А кроме всего, оно еще смело дурно обходиться с тремя миллионами немцев, не имевших иного желания, кроме как сохранить свою «германскую идентичность».

Гитлер проехал мимо нас, наполовину скрытый лесом флагов и значков. Он улыбался, его глаза, казалось, пронизывали окружавшую человеческую стену, чтобы остановиться на каком-то далеком предмете. «Зиг хайль! Зиг хайль!» И вот уже массивная черная машина скрылась в тени лип, росших вдоль Рейн-аллее, ведущей к реке. Ее провожал восторженный рев толпы.

Нам пришлось поспешить, чтобы занять позицию по берегу реки, напротив Зибенгебирге[27]. Через несколько минут там должен был появиться один старый джентльмен.

Это был Невилл Чемберлен, премьер-министр его величества короля Англии. В газетах карикатуристы неизменно изображали его печальным и озабоченным, укрывшимся под огромным зонтом. Мы с насмешливым сочувствием наблюдали за проездом высокой старинной машины с британским флагом, в которой сидел джентльмен с зонтом. Он пересек Рейн на пароме и направлялся к фюреру.

На что он надеется, спрашивали мы себя. Время, удача, могущество, динамизм на нашей стороне. И разумеется, право тоже.

Переговоры продолжались целый день. После обеда стало известно, что дела идут не так хорошо, как мы думали: старый джентльмен из Лондона неожиданно оказал сопротивление воле фюрера. Нам об этом рассказал бургомистр Годесберга оберштурмбанфюрер СА Апель на экстренно созванном собрании в зале старого ресторанчика Zum Ännchen у подножия замка Годесбург[28]. Он был возмущен до крайности.

– Великий рейх, – вопил герр Апель, – не может терпеть колебания господина Чемберлена. Каждый прошедший день, каждый час увеличивает страдания наших судетских братьев. Если через несколько часов господа британцы не уступят, фюрер вернет себе свободу рук.

Годесберг в тот день был битком набит иностранными журналистами, ждавшими в привокзальных гостиницах исхода переговоров. Во второй половине дня они смогли увидеть многочисленные поезда с войсками, танками и артиллерией, следовавшие по линии Кобленц-Кёльн. Пронзительный вой истребителей Мессершмитта заставлял поднимать голову к небу. Их полет вызывал у меня особую гордость, потому что одним из этих изящных и быстрых самолетов управлял мой брат Эрбо, ставший лейтенантом люфтваффе и служивший в Кёльне-Остгейме.

Позднее скажут, что Гитлер приказал устроить небольшое военное шоу, чтобы произвести впечатление на своего английского гостя. Вполне возможно. Военные эшелоны в эту теплую и неспокойную осень ходили часто. Так что было легко поменять маршруты нескольких из них и прогнать их перед глазами иностранных репортеров.

Продемонстрировать свою военную мощь, запугать галерку – это было в духе эпохи. Напряженной, опасной, постоянно балансирующей над бездной. Эпохи стали и мускулов, в которой наши вожди постоянно повторяли нам слова поэмы, начинающейся восклицанием: «Бог, создавший железо, не нуждается в слугах». Мы, слуги? Чьи?

Теперь с ролью слуг было покончено. Мы имели современное оружие и готовы были им воспользоваться, если понадобится, если нас к этому вынудят. Это была уже не Веймарская Германия, Германия соглашателей, готовых уступать требованиям победителей. Теперь Германия стала хозяйкой самой себе и была готова прибегнуть к оружию, если того потребуют высшие интересы нации.

Можно ли вообразить больший контраст, чем тот, что существовал между этой раскаленной атмосферой и иезуитскими спокойствием и дисциплиной, в которых я пребывал основную часть времени? Стоявший на горе, возвышавшейся над «исторической» долиной, коллеж оставался в стороне от политических страстей. Разумеется, мы следили по радио за важными событиями, в лихорадочном ритме следовавшими одно за другим: летняя Олимпиада 1936 года, война в Испании, австрийский кризис, судетский кризис, бесчисленные речи Гитлера, Мюнхенское соглашение, оккупация Чехословакии.

Комментарии отцов иезуитов сильно отличались от тех, что мы слышали на наших собраниях гитлерюгенда. Они были полны тревоги и печали. Куда все это заведет страну? Где свобода слова, свобода вероисповедания? Цезарь, Гомер, Шиллер, Гёте, Расин и Меттерних, Бисмарк: как соединить их слова и деяния с охватившим немецкий народ безумием? Неужели никто не видит, что страна катится к войне – к катастрофе?

В стенах коллежа еще можно было говорить свободно, не опасаясь, что на тебя донесут. Отцы иезуиты были уверены в преподавателях-мирянах и в своих учениках. Одним из моих одноклассников был Пауль Аденауэр, третий сын бывшего бургомистра Кёльна Конрада Аденауэра, которого нацисты сместили с должности сразу после своего прихода к власти; с тех пор он замкнуто жил в своем домике на другом берегу реки. Пауль, как «неблагонадежный», не состоял в гитлерюгенде. В начале каникул отец приезжал за ним и, пользуясь случаем, долго беседовал с Валли Штрассером, грозным главным префектом коллежа, разделявшим его пессимистические взгляды на будущее.

Незадолго до пасхальных каникул 1939 года ректор коллежа, отставной офицер, имевший множество наград, получил от школьных властей Рейнской провинции известие, что после каникул коллеж не возобновит работу и будет преобразован в государственный. Подобное решение никого не удивило. Это означало, что иезуиты должны покинуть здание и, в свою очередь, уйти в подполье. Их коллеж, в рамках унификации, отныне входил в число обычных школ рейха.

Учащимся власти предоставили выбор: остаться при новом руководстве или перейти в другое учебное заведение. Мои родители сразу же решили забрать меня из коллежа.

Оставшиеся до каникул несколько дней я посвятил прощанию с отцами иезуитами, три года учившими и воспитывавшими меня. Зашел я и к очень почтенному отцу Хохгюртелю, которого мы, переведя его странную фамилию на французский, наградили прозвищем Корсетхен (маленький корсет). У него было тонкое умное лицо под венчиком серебристых волос. «Не знаю, когда мы свидимся снова, Август, – сказал он мне, – но, думаю, скоро. Это безумие не может продолжаться долго, но я боюсь, что оно приведет нас к катастрофе, равной которой не было в нашей истории». Он был моим учителем математики, предмета, в котором я отнюдь не блистал, и я от всей души его ненавидел. Но в тот момент я был так растроган, что признался, что это я частенько досаждал ему, пуская карманным зеркалом солнечные зайчики в глаза, когда он читал на школьном дворе свой молитвенник.

Мы вновь встретились через семь лет, во дворе коллежа, снова открывшего свои двери. Он чудом уцелел под бомбардировками и артиллерийскими дуэлями последних боев на Рейне. Я напомнил ему наш разговор весной 1939 года. «Разве я был не прав?» – просто спросил он.

Вместе с двумя одноклассниками, пережившими крушение нашего старого коллежа, я оказался на скамьях лицея «Кайзер Вильгельм» в Трире. Жили мы в пансионе у старого учителя, изгнанного, как и Аденауэр, нацистами. Были рады, что пользуемся непривычной свободой, которая выражалась, главным образом, в долгих обменах взглядами с пансионерками коллежа для девочек, расположенного напротив нашего лицея.

Программа обучения, в сравнении с иезуитским коллежем, была простой. Чтобы успешно учиться, не приходилось прилагать больших усилий.

Тем временем события ускорились. Взрыв мог грянуть в любой момент, в любом углу превратившейся в гигантский укрепленный лагерь Европы. Гитлер оккупировал Прагу, нарушив тем самым Мюнхенский договор и в очередной раз поправ свои торжественные обещания хранить мир.

На западной границе рейха развернулись масштабные работы по возведению фортификационных сооружений. Трир оказался в зоне строительства. Днем и ночью под окнами нашего дома ездили грузовики. Они везли материалы, необходимые для строительства бункеров, рубежей противотанковой обороны и гнезд ПВО. Подрядчики и рабочие зарабатывали на этой лихорадочной программе большие деньги. Западный вал, как официально назвали эти укрепления, явно стал подлинным благословением для приграничного населения.

На самой границе уже несколько месяцев царила атмосфера горячей войны. Однажды меня пригласили в гости к одному саабрюкенскому промышленнику. Его вилла, расположенная на холмах, окружающих город, стояла совсем рядом с французской границей. Весь обед я не сводил глаз с французских часовых, шагавших вдоль заграждения из колючей проволоки, возведенного прямо за стеной сада. Эти стена и заграждение из колючей проволоки являлись границей мира, нашего мира! А за ними начинался другой мир, враждебный, странный. Атмосфера казалась такой душной, что в ней невозможно было дышать. Достаточно было одной искры, чтобы накопленный порох рванул. После обеда мы вышли на террасу выпить кофе. Французские солдаты наблюдали за нами в бинокли. Это странное ощущение, когда тебя рассматривают вооруженные люди, я вновь испытал много позже, в Берлине. Там тоже стена разделяла два мира.

Более полного разделения и придумать нельзя. «Можно ли еще избежать войны?» – спрашивал хозяин дома.

В апреле 1939 года я стал задумываться о своей будущей профессии. Мне не было и семнадцати, но убежденность в том, что в воздухе витает нечто неизбежное, подсказывала: наилучшей стала бы профессия военного. Мои родители активно поддерживали меня в выборе этого пути. «В армии, по крайней мере, ты еще можешь открывать рот и говорить, чего хочешь, и не обязан отдавать гитлеровское приветствие», – говорил мне отец. Надо сказать, что в то время данное мнение было широко распространено среди благомыслящих людей. Выбор армии, как последнего оплота против вездесущей и всемогущей партии, был, своего рода, исповеданием веры.

Мой старший брат воспользовался той же лазейкой. Завершив обучение в Боннском университете, он стоял перед выбором: карьера чиновника, которая неминуемо потребовала бы членства в партии, или поступление на строевую военную службу, так как он уже числился офицером запаса в Потсдамском кавалерийском полку. Офицеры вермахта не были обязаны – и их к этому так и не принудили впоследствии – вступать в партию, тогда как это было обязательным для любого немца, желающего пойти на государственную службу.

Итак, мой старший брат надел офицерский мундир. Второй брат уже был в армии. Третий отслужил и изучал агрономию, поскольку являлся наследником имения. Четвертый был лейтенантом в 26-й истребительной эскадре, дислоцированной в Кёльне. И я – пятый – не мог поступить иначе, кроме как тоже надеть серый мундир. Такие тогда были времена: все ходили в мундирах, просто надо было выбрать лучший.

Кстати, это меня совершенно устраивало. Я написал в Берлин, в Верховное командование вермахта, в отдел, занимающийся соискателями офицерского звания, и попросил зачислить меня в качестве такового в 17-й Бамбергский кавалерийский полк. Ответа не пришлось ждать долго: армия нуждалась в добровольцах. 20 апреля 1939 года я, вместе с еще пятью такими же волонтерами, явился в казарму полка, расположенную в предместье старого баварского города.

Я выбрал этот полк по двум причинам: хотел порвать с традицией рейнских семей, почти всегда отправлявших своих сыновей в 15-й Вестфальский полк, стоявший в Падеборне, а также потому, что меня сильно привлекала Южная Германия. Кроме того, 17-й собрал славные традиции многих знаменитых полков баварских королей, и, как говорили, в нем сохранялась сильная приверженность к режиму, свергнутому в ноябре 1918 года. Вскоре я убедился в том, что это действительно так.

Сначала мы прошли быструю проверку наших физических и интеллектуальных возможностей: надо было пробежать три километра внутри конюшен, написать автобиографию и указать причины выбора профессии офицера. Все это забавно называлось «психотехническим экзаменом». Затем нас пригласили в офицерскую столовую на обед, на котором должны были присутствовать все офицеры полка. Меню оказалось жутчайшим: суп с макаронами, которые невозможно было прожевать, и костлявая рыба. Это тоже было частью психотехнического экзамена: научился ли кандидат в офицеры есть хладнокровно, смеется ли он над трудностями, останется ли невозмутимым перед столь мало аппетитными блюдами? Это был как раз наш случай. Все мы пребывали в прекрасном настроении.

Здесь все были друг с другом знакомы. Знатные фамилии Франконии, Баварии, Вюртемберга, а еще больше Австрии, столетиями отправляли своих сыновей в этот полк. Стены офицерской столовой были увешаны портретами командовавших им князей, графов и баронов. В центре висел большой портрет последнего короля Баварии Людвига III.

Первый бокал выпили, как было положено, за здоровье фюрера. За ним немедленно последовал второй, призванный почтить память бывшего шефа полка, короля Баварии.

Один из молодых офицеров рассказал мне историю полка. Звали его Клаус, граф Шенк фон Штауффенберг. Он вошел в историю как человек, пытавшийся убить диктатора, но потерпевший неудачу. 20 апреля 1939 года, в день рождения Гитлера, он, во главе своего эскадрона, прошел парадным маршем по улицам Бамберга. Многие его товарищи, сидевшие с нами за одним столом, через пять лет будут казнены после провала попытки покушения.

Летние каникулы 1939 года мы вновь провели в Мюнзингене, у брата моего отца. Лето выдалось грозовым, но грозы гремели не только в природе. Шансы сохранить мир уменьшались с каждым днем. Ближе к концу августа отец решил раньше намеченного вернуться в Блюменшейдт, который в случае войны немедленно подвергся бы нападению французов. Отец не слишком доверял укреплениям Западного вала. Он был убежден, что французы быстро оккупируют левый берег Рейна, а вермахт, вынужденный вести войну на два фронта, не сможет долго сдерживать наступление минимум восьмидесяти французских дивизий.

Вечером 23 августа взорвалась бомба: в Москве Риббентроп и Молотов подписали германо-русский пакт. «Возможно, мир продержится еще некоторое время», – сказал отец. Но все равно решил паковать вещи. Речи Гитлера против Польши, все более и более резкие, не предвещали ничего хорошего.

Обратный путь мы проделали на автомобиле. Гаражи уже отказывались продавать бензин. Когда мы с большими трудностями добрались почти до дома, над нами вдруг на очень малой высоте пронеслись немецкие самолеты, собиравшиеся сесть на луг у обочины дороги. Это были «Хеншели-126» – самолеты ближней разведки, уже занимавшие полевые аэродромы позади Западного вала.

Мы поспешили вернуться домой, сердца сжимались от тревоги, лица были мрачными.

Через два дня Гитлер объявил войну Польше. Прошло еще два дня. Мир балансировал между войной и миром. Два дня, в которые все ждали реакции западных держав.

В полдень 3 сентября Франция и Англия, в свою очередь, объявили войну рейху. Вечером все мы отправились в Виттлих, в церковь, священник которой, наш друг, призывал верующих на последнюю, отчаянную молитву за мир.

На обратном пути мы попали под жуткую грозу. «Это знак свыше, – сказала мать. – Эта война преступна, и нам придется заплатить за нее».

Глава 6

Время нетерпения

По правде сказать, я не очень понимал причин тревоги родителей. Война, ну что ж, ее давно уже ждали. Она снова навязана нам англичанами и французами, никак не желавшими, чтобы сильная Германия стала равной им по могуществу. А что такое Польша? Государство, слепленное из разных кусков в 1918 году победителями: они забрали немецкие и русские земли. Многие миллионы немцев были лишены родины и жили под сапогом польских угнетателей. Почему они не имели права вернуться под защиту рейха?

После окончания каникул школа не открыла свои двери. Многих учителей призвали в армию. Следовало найти им замену.

Я проводил целые дни, любуясь великолепным зрелищем, происходившим за моим окном днем и ночью: развертыванием армии за Западным валом. Передо мной проходила вся Германия. По командам, выкрикиваемым унтер-офицерами своим подчиненным, я узнавал различные германские «племена»: баварцев, саксонцев, уроженцев Восточной Пруссии, берлинцев, бранденбуржцев, обитателей побережья Северного моря, Нижней Саксонии. Пехота, артиллерия, кавалерия, танки, мотоциклисты, обозные команды образовывали серую реку, огромную тысяченожку, от чьих движений качался наш маленький домик.

В качестве звукового оформления радио передавало фанфары Sondermeldungen и специальные выпуски новостей с Восточного фронта, где вермахт в невероятно короткий срок порвал на куски польскую армию. Крупные польские города падали, словно спелые фрукты, один за другим. Война едва началась, как уже закончилась. Двое моих братьев, Клеменс (старший) и Эрбо участвовали в этой молниеносной победной кампании: первый в качестве лейтенанта в 6-м Берлинском танковом полку, второй – как летчик-истребитель. Оба были награждены Железным крестом второго класса; эта награда была недавно восстановлена по образцу 1813, 1870 и 1914 годов. С одним отличием: императорскую корону в центре заменила свастика.

А Франция? Куда подевались ее восемьдесят дивизий, которые, по предсказаниям моего отца, должны были моментально оккупировать левый берег Рейна и отбросить те полтора десятка дивизий вермахта, которые осенью 1939 года прикрывали западную границу? Из них не было видно ни одной!

Всего раз за эти волнующие дни я стал свидетелем действий противника. Было это в воскресенье, после обеда. Я провел уик-энд у родителей, и мать везла меня на машине в Трир. Вдруг, совсем рядом с нами, открыла огонь маленькая батарея ПВО. Мы выскочили из машины и бросились в придорожную канаву, откуда следили взглядами за уходящими вверх очередями трассирующих 20-миллиметровых пуль. Над Мозельской долиной, расширяющейся в большой амфитеатр в районе Трира, кружил французский разведывательный самолетик: немецкие зенитчики сплетали вокруг него огненную сеть, сводившую его с ума. Мне стало почти жаль французского пилота, но ловкость позволила ему выскользнуть из западни. Самолет ушел на бреющем полете в направлении заходящего солнца. Я долго чувствовал запах сожженного пороха, вырывавшегося из маленьких пушек. Так вот она, значит, какая, война, подумал я. «Наше боевое крещенье!» – проворчала мать.

Если я не ездил в Блюменшейдт, то отправлялся в гости к моим кузенам Бохам в Саар. Их поместья находились в непосредственной близости к фронту. Мой брат Франц-Иосиф, обер-лейтенант 18-го Детмольдского пехотного полка, занимал со своей ротой позицию недалеко от Меттлаха. Он надежно укрепился в бункерах Западного вала.

Шло то, что французы, по ту сторону линии фронта, назвали «странной войной». Франц-Иосиф запросто оставлял свою роту и отправлялся в старый замок Меттлаха поужинать и рассказать о событиях, случившихся за день. Впрочем, рассказывать было особо не о чем: артиллерийская дуэль там, перестрелка патрулей тут. Пленные французы говорили, что они не хотели войны. В общем, они были славными ребятами, которые действительно не понимали, зачем они здесь.

Эту, скорее веселую, картину омрачала лишь одна тень: обер-лейтенант Копински, один из лучших друзей моего брата, был убит пулей в голову в первый же день, во время патрулирования. В мае он был свидетелем на свадьбе моего брата в Мюнхене. Это был первый удар, который смерть нанесла по моему ближайшему окружению. Для меня Копински стал первой жертвой войны. Меткость французского стрелка, между прочим, стала причиной изменения в обмундировании немецких офицеров. Им пришлось немедленно отказаться от тонкого кожаного ремешка через правое плечо. Этот отличительный знак их ранга был слишком заметен для противника.

Последние школьные недели промелькнули словно молния. В октябре я получил призывной лист, который ожидал лишь следующей весной. Я должен был прибыть в полк 1 декабря. В качестве особой милости власти разрешили нам сдать подобие экзаменов на бакалавра, названное Kriegsabitur, благодаря чему мы в удовлетворительных условиях получили офицерские звания.

Мать провожала меня на вокзал. Вот и ее пятый, последний, сын уходил в армию и на войну. У нас обоих было тяжело на сердце. Мне было ровно семнадцать. «Ты еще слишком юн», – сказала мне она. «Лучше быть слишком юным, чем слишком старым, – ответил я. – Я не один такой».

Всю ночь я простоял в коридоре вагона и смотрел на заснеженные леса, мелькавшие за окном. Сначала мой Айфельский, затем Вестервальдский, потом Шпессартский и, наконец, растущий на холмах вдоль Майна. Я знал, что закончился значительный этап моей жизни, и мне не терпелось познать тот, что начинался: время мужчин, время воинов. Наконец-то я смогу на равных разговаривать с моими братьями.

Меня не пугала ожидавшая впереди дисциплина. Она не могла быть строже, чем у иезуитов! И я не сильно ошибся. Время подъема было почти одинаковым: пять часов утра вместо шести. Ежедневную мессу заменили работы в конюшне, а вместо уроков были куда более интересные занятия: изучение материальной части оружия, выездка, фехтование.

Зима выдалась суровой. Мы целыми часами, по колено в снегу, с набившимися в сапоги льдинками, с закоченевшими руками, учились обращению с пулеметом. По ночам мы пешком отправлялись в конюшню и там часами чистили сбрую и повседневную форму. Таким было наше времяпрепровождение в ту долгую и холодную зиму. Я уж не говорю об обязанностях кавалериста, который половину времени должен тратить на уход за своим конем! Я перестал считать часы, проведенные в карауле в конюшнях, при эскадронных лошадях. Уступив непреодолимому желанию поспать на куче соломы, ты в любой момент подвергался опасности получить суровое взыскание. Es ist so schön Soldat zu sein, Rosemarie[29], – без устали распевали мы ежедневно, в полшестого утра на заснеженной дорожке, ведущей к конюшне. Проходя мимо казармы, мы начинали петь как можно громче, чтобы разбудить товарищей, возможно еще пребывавших в объятиях Морфея!

Лихорадочное время пребывания в гитлерюгенде осталось позади. Здесь не было ни лекций по идеологии, ни споров о политике. Редкие офицеры, подозреваемые в симпатиях к режиму, были хорошо известны и изолированы от основного офицерского состава. Революционные песни коричневорубашечников сменились намного более мирными и невинными песнями. По большей части, ностальгическими. Почти во всех пелось о любви солдата к дочери егеря или мельника. Многие песни, которые мы пели, были известны в немецкой армии со времен Тридцатилетней войны. Во всяком случае, пение являлось священной обязанностью. Любое подразделение, шагавшее на занятия или работы, делало это с песней. Если солдаты пели плохо, командир подразделения командовал: «Lied aus!»[30] – и приказывал пройти сто пятьдесят метров ахтунг-маршем – знаменитым гусиным шагом. Он был уверен, что после этого пение улучшится.

17-й кавалерийский нарушил бы полковые традиции, если бы не подверг своих фанен-юнкеров (кандидатов на офицерское звание) главному для кавалериста и офицера экзамену: устойчивости к спиртному. Неспособность стоять на ногах прямо, находясь под действием алкоголя, была достаточной причиной, чтобы отклонить производство соискателя в офицерское звание. Так что его следовало готовить к этому испытанию, обучать так же тщательно и методично, как и прочим умениям и навыкам, необходимым воину.

Система была проста. Раз в неделю нас приглашали на вечеринку в офицерской столовой. Ей предшествовал ужин, роскошь которого напоминала прошлые времена. Алкоголь был представлен в изобилии: вино, шампанское, в крайнем случае, пиво и шнапс, этот ужасный шнапс. Всякий раз, когда старший по званию пил за наше здоровье, мы должны были залпом осушить свой бокал до дна, по приказу наполнить его вновь, встать за спиной того, кто провозгласил за нас тост, и снова осушить бокал, предварительно выкрикнув установленную формулу: «Фанен-юнкер Х почтительнейше просит ответить на любезность ротмистра Y!» Упомянутый ротмистр (капитан) мог ограничиться одобрительным кивком. А вот мы, несчастные фанен-юнкеры, упивались вусмерть. Но горе тому, кого развезет! Следовало стоически держаться до того момента, пока старший офицер не покинет помещение.

Очень часто мы едва успевали сменить парадную форму на повседневную. Через час нам надо было вскочить на коня и два часа скакать рысью. Это было тяжело, но мы смеялись над такими трудностями. Всего раз, к огромному нашему удивлению, Франци Перфаль, наш лейтенант, приказал нам остаться в наших комнатах вместо того, чтобы садиться на лошадь. Мать одного из моих сослуживцев, принцесса Саксен-Мейнингенская, как-то прослышала об этих наших очень специфических тренировках; она обратилась с жалобой к командиру эскадрона, доводившемуся ей кузеном. Нас это оскорбило.

Зима прошла быстро. Наступила весна 1940 года: она была великолепна. Наше обучение подходило к концу. На фронтах перемен не было. Продолжалась «странная война».

Первая бомба этого памятного года разорвалась в апреле: Гитлер последовательно оккупировал Данию и Норвегию. Бои продолжались недолго. В очередной раз удача, невероятная удача, улыбнулась немецкому оружию. Оставалось ли еще на свете хоть что-то, чего не мог бы достичь этот дьявол Гитлер, эта прекрасно подготовленная армия, воодушевляемая уверенностью в собственной непобедимости? Теперь весь мир ждал большого наступления на западе. Не следовало ли предотвратить нападение со стороны французов и англичан? Не следовало ли развить победу при Нарвике, в которой мы впервые потрепали англо-французский экспедиционный корпус?

Мы сгорали от нетерпения поучаствовать в драке. Мы чувствовали себя полностью готовыми к боям. Мы боялись опоздать на войну. Готовившим нас лейтенантам повезло повоевать в Польше. Они рассказывали нам о схватках с польскими кавалеристами, при этом восхищаясь проявленной ими отчаянной смелостью: разве не атаковали они с пиками наперевес наши танки, полагая, что те сделаны из картона? Мы завидовали наградам старших товарищей и боялись, что наша грудь не украсится такими.

В начале мая стало ясно: великий день близок. Нас влили в маршевый батальон, который формировался в Аугсбурге, а оттуда должен был в самом скором времени отбыть на Западный фронт. Мы ехали на поезде в Аугсбург, когда радио сообщило о начале боевых действий по всей западной границе от Аахена до Базеля. Мы завопили от восторга. Наконец-то! Еще несколько дней, и мы войдем в соприкосновение с неприятелем.

Но мы плохо знали функционирование механизма армейского резерва. Потери в боях в Голландии и Бельгии оказались намного ниже предполагавшихся. Наш маршевый батальон, составленный из солдат самых различных частей сухопутной армии, расквартировали в казармах на окраине города. То, что, как мы считали, навсегда закончилось, продолжалось полным ходом: занятия, стрельбы и, главное, пешие марш-броски, совершенно изнурительные в то сухое жаркое лето.

Когда же наши эшелоны, наконец, двинулись в западном направлении, вермахт уже прорвал последнюю линию обороны французов перед Парижем – линию Вейгана. В Кёльне мы знали, что Париж оккупирован. В Брюсселе – что Франция сложила оружие. И все красоты бельгийской столицы, почти не пострадавшей от боев, не могли утешить нас в нашем разочаровании.

Но, черт побери, неужели в Европе не было ни одной страны, способной нам серьезно сопротивляться? Даже Франция, грозная Франция, самая мощная в военном отношении держава континента, капитулировала через совершенно невероятный, поразительный срок в шесть недель! Как такое могло произойти? Каковы были причины нашей победы, нашего блицкрига? Танки, «Штуки»[31], превосходство Генерального штаба или же просто боевого духа, инициативность таких наших командиров, как Роммель, Манштейн, Гудериан?

В этот раз все мои братья поучаствовали в войне. Клеменс во главе своего танкового взвода прошел до швейцарской границы; после того, как форсировали Луару, они уже не встречали сопротивления. Франц-Иосиф участвовал в жестоких рукопашных схватках с сенегальцами и марокканскими стрелками на линии Вейгана; он брал Аббвиль, откуда привез роскошную борзую, найденную в горящем замке. Фриц-Лео, артиллерист, ограничился зачисткой Лотарингии от последних французских частей, засевших на линии Мажино. А великолепный Эрбо записал в свой актив еще десяток воздушных побед; он был награжден Железным крестом первого класса и явно шел прямиком к Рыцарскому кресту.

В одном из писем с фронта он описал мне свой бой с французским истребителем типа «Моран-Солнье» над Эной. Француз разбился в поле. «Воздушные бои, – говорил он мне, – это последние в истории турниры. Как в Средние века два рыцаря с одинаковым оружием сходятся в поединке с соблюдением всех правил куртуазности: нам случается приветствовать друг друга, пролетая мимо, – и побеждает сильнейший. Между нами нет ни ненависти, ни подлости». Он продолжал свои воздушные сражения над Ла-Маншем, уже против англичан. Дважды его, сбитого, вытаскивали из моря, но он одержал восемнадцать побед. До Рыцарского креста не хватало двух, когда его эскадру отвели с фронта: она понесла страшные потери над Англией.

Германский гений поработал так быстро, что наш эшелон смог без особых трудностей продолжить путь на юг. К Парижу. По дороге мы видели следы, оставленные блицкригом: еще не похороненные трупы, туши животных, полуразрушенные дома, остовы танков, грузовиков, самолетов. Когда мы прибыли на Северный вокзал, была ночь. Мы легли спать в огромном зале ожидания, прямо на пол.

Назавтра было 14 июля. Мы об этом не подумали. Я отправился на прогулку по знаменитому парижскому метро, впрочем, неудачно: мой рюкзак оказался зажат между дверями вагона, которые закрылись слишком быстро; одна старая дама с сочувствием посмотрела на меня. На Орлеанском вокзале мы сели в старые вагоны П.Л.Ю. (Париж-Лион-Юг), которые показались нам приехавшими из другого мира.

Через три дня мы, несколько уставшие, наконец, приехали в свою часть – Aufklärungsabteilung 27 (разведывательный батальон 27-й пехотной дивизии). Он мирно расположился в четырех деревнях в Бри, вокруг стоящего на национальном шоссе № 4 небольшого городка Бетон-Базош, в замке которого расположились штаб батальона и его начальник барон фон Лерхенфельд. Мой эскадрон, первый и единственный, сохранивший лошадей, стоял в деревне Шансене, в четырех километрах от Бетона.

Должен ли я в этой книге, обращенной в первую очередь к французам, обойти молчанием последовавшие затем три месяца «оккупации» или, напротив, признаться, что, приехав вот уже двадцать семь лет тому назад, в эту затерянную в Бри деревушку, сразу же влюбился во Францию? Мне было семнадцать лет. Должен ли я признаться в том, что эти три месяца стали самым приятным моим воспоминанием о войне? Уверен, что десятки тысяч моих соотечественников, которых военная судьба «вынудила» провести несколько месяцев во Франции, присоединятся к моему мнению. Не в этот ли опыт множества проживавших по обоим берегам Рейна немцев и французов, оккупантов и оккупированных, уходят глубинные и скрытые корни «чудесного» примирения двух народов? Я осмеливаюсь верить в это, несмотря на произошедшие ужасы, даже если тем самым совершаю святотатство в отношении жертв, принесенных французским движением Сопротивления.

Если бы не эти трагические годы побед и поражений, унесшие жизни миллионов их сыновей, узнали бы друг друга эти два народа, переплелись бы, смогли бы внимательно присмотреться друг к другу?

В ответе на письмо, спонтанно написанное мною после прочтения мемуаров бывшего министра Кристиана Пино, тот написал мне в 1961 году: «Я хотел бы быть объективным, что нелегко, и постараться показать, что никогда не следует смешивать народ с его тиранами, правящими в данный момент». Он провел три года в немецких тюрьмах и лагерях, но в его книге «Простая правда» нет никаких проявлений ненависти к немецкому народу.

Наша жизнь мирно текла день за днем в этой типичной деревушке, каковой и по сей день является Шансене. Лошади стояли в больших стойлах фермы замка, где нашли кров наши четыре офицера. Мы, фанен-юнкеры, в количестве шести человек, проживали в деревенском доме, как и остальные военнослужащие эскадрона. Время от времени наш ротмистр Зауэрбрух, единственный сын знаменитого врача[32], приглашал нас к своему столу.

Обеды всегда были очень стильными. У нас складывалось впечатление, что «Петер», как мы между собой называли нашего командира, прикладывал особые усилия для того, чтобы сделать самый обыкновенный прием десятком человек пищи достойным быть помещенным в рамку. Замок не был ни особо красивым, ни особо большим, скорее, дворянская усадьба. Его владелец, одинокий старый господин, жил на втором этаже. Мы его никогда не видели. Впрочем, мы предпочитали миленькое бистро на перекрестке с дорогой на Провен, где подавали отличное красное вино; его можно было пить в больших количествах, не теряя при этом контроля над собой. Здешние жители держались отстраненно, но не враждебно.

Я вспоминаю наши конные поездки по сжатым полям, где в изобилии водились фазаны и кролики. Вспоминаю, как однажды мой конь Макс, военный трофей Польской кампании, удрал на водопое и я несколько часов гонялся за ним, а мой вахмистр грозил мне страшными карами.

Но чаще всего я вспоминаю день в Париже. Раз в неделю грузовик возил туда отличившихся по службе. Это была высшая награда. Перед выездом для нас проводили инструктаж: безукоризненная форма, никаких контактов с местным населением, особенно с «дамами» известного ремесла, ограничение покупок определенной суммой. Из нескольких часов, проведенных мною в побежденной и оккупированной столице, в памяти осталась, в первую очередь, абсолютная и удручающая пустота площадей и улиц. Единственными людьми на улицах были немецкие солдаты: они мирно ходили строем под руководством французского гида, изъяснявшегося на плохом немецком. В общем, это были туристы в фельдграу. Эйфелева башня, площадь Согласия, Тюильри, Лувр, Нотр-Дам: классический набор не изменился с тех пор, как существует массовый туризм. Огромный город был печален, словно носил траур; окна и ставни были закрыты. Он напоминал неподвижное тело, которое попирает ногами иноземная армия.

Если у нас оставалось время до отъезда грузовика, мы спешили на Монмартр, в эту Мекку запретных развлечений, холм Венеры. В одном кафе за площадью Тертр мы находили то, что искали. «Дамы» были уже не первой молодости и делали вид, что не замечают нас. В любом случае, говорили мы себе, для того, чтобы найти утешение, времени оставалось совсем мало. Ну и ладно! На улице араб предлагал нам фотографии.

В первых числах октября нас по железной дороге увезли на родину. После долгого пути мы попали в маленький городок на Дунае, Донауворт. Там мы узнали, что наша пехотная дивизия будет переформирована в танковую. Фюрер решил удвоить количество танковых дивизий, столь блестяще доказавших свою эффективность во Франции. Приходилось прощаться с нашими лошадьми. Мы решили сделать это с блеском. Руди Лерхенфельд, командир, приказал пройти парадом по главным улицам города. Нас быстро научили обращаться с тяжелыми саблями, с которыми мы должны были дефилировать. Для меня мероприятие шло неплохо вплоть до финальной части. После команды «сабли в ножны» я никак не мог найти отверстие в ножнах, поэтому всю дорогу до казармы вынужден был держать саблю опущенной вдоль ноги и ждал жуткого нагоняя.

Через несколько дней мы получили технику, которая должна была отныне заменить нам лошадей, о которых мы сожалели. Это были маленькие четырехколесные бронеавтомобили «Хорьх», быстрые, бесшумные, маневренные, вооруженные 20-миллиметровыми орудиями и тяжелыми пулеметами. Экипаж включал два-три человека. Три таких бронеавтомобиля составляли Panzerspähtrupp, разведывательный бронепатруль под командой лейтенанта или сержанта. Был также тип тяжелого восьмиколесного пулеметного бронеавтомобиля с экипажем из четырех человек, который обладал поразительной способностью на одинаково высокой скорости двигаться как вперед, так и назад: это облегчало отступление в случае, если бы машина натолкнулась на противотанковую оборону. Говорили, будто такую систему придумал сам Гитлер, но это наверняка была пустая болтовня, одна из тысяч сплетен, ходивших по военным гарнизонам. Мы с гордостью рассматривали своих новых боевых товарищей. Лошади были позабыты. После нескольких дней интенсивной учебы мы освоили наши броневики: их холодная сталь казалась нам такой же нежной и достойной ласки, как кожа наших боевых коней. Я не сомневался, что смогу совершать на них долгие и дальние рейды.