Право умирать первыми. Лейтенант 9-й танковой дивизии вермахта о войне на Восточном фронте. 1939–1942

Маршрут президента от Кобленца до Трира пролегал через долину Мозеля. Совершенно естественно, что он сделал остановку в замке Лизер, полном напоминаний о прошлых временах. Так что преемник Вильгельма собирался ступать по земле, которую так часто посещал его предшественник. В замке царило сильное возбуждение. Разумеется, мы все должны были собраться, чтобы принять старика.

Я нашел свою школьную тетрадку, в которую написал сочинение с изложением пережитого события. Мне остается лишь процитировать его. Мой репортаж озаглавлен «Как я увидел Гинденбурга».

«Мы отправились в Лизер, чтобы увидеть Гинденбурга. Он должен был приехать в пять часов. К сожалению, он приехал незадолго до шести часов. Мы все встали в ряд. Когда Гинденбург вошел, мой старший брат крикнул: „Господину рейхспрезиденту, нашему любимому генерал-фельдмаршалу ура! ура! ура!“ Все мы трижды прокричали „ура“. Потом Гинденбург прошел перед нами и направился в гостиную выпить чашку чаю. Мне позволили ему поклониться. Гинденбург спросил: „Кем хочет стать этот мальчик?“ Моя мать ответила: „Солдатом“. Гинденбург прошептал: „Браво!“ – и протянул мне руку. Когда он уходил, мы снова встали в ряд на лестнице и кричали ему „ура“. Потом машина уехала».

Сочинение получило оценку «хорошо +», что по двадцатибалльной системе означает 16 из 20. В нем оказалось две орфографические ошибки: я дважды написал слово «президент» без буквы «р».

– Значит, это не настоящий президент, – сказала мать, смеясь.

Предсказание моей матери, совершенно случайное, в точности подтвердилось через девять лет. Однако в тот момент она наверняка предпочла бы ошибиться!

Глава 3

Кто такой Гитлер?

С момента «освобождения» у нас начали обращать внимание на политические акции некоего господина по имени Адольф Гитлер.

Господин этот ни разу не приезжал в наш регион. Его партия – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei; NSDAP) здесь еще не существовала. Впрочем, в наших краях не существовало никаких партий – оккупанты запрещали любую политическую деятельность.

Гитлер выступал, главным образом, по радио, а мой отец редко пользовался этим новым источником информации: это была жуткая машина, состоявшая из соединенных длинным проводом приемника и громкоговорителя, которую, по необходимости, переносили из одной комнаты в другую. Она принимала всего два рода передач: оперы Вагнера и информационные выпуски, транслировавшиеся Deutschlandsender de Königswusterhausen из окрестностей Берлина. Из этого приемника до нас время от времени доносился хриплый, горячий, обжигающий голос партийного лидера, о котором говорили все больше и больше.

Мои родители инстинктивно ненавидели голос, манеру говорить, демагогию этого человека, но они не остались равнодушными к некоторым его аргументам. Отец внимательно слушал его, никогда не пропуская выступлений. Впрочем, он не пропускал выступлений любых политиков.

В Германии царил страшный сумбур. Веймарская республика отчаянно отбивалась от врагов, которых у нее по-прежнему было много: крайние левые и крайние правые партии, безработица, обесценивание марки, влиятельные финансово-промышленные круги. Те потеряли всякое доверие к парламентской демократии и все больше склонялись к идее реставрации правого правительства, сильного и авторитарного, действующего в их интересах. Выборы следовали одни за другими с такой быстротой, что не успевали со стен снять агитационные плакаты, как страну сотрясала новая выборная кампания.

Я отлично помню это время выборов, которые меня очень забавляли. После воскресной мессы родители всегда водили нас, меня и сестру, на избирательный участок. Земля, улицы, стены были покрыты плакатами, огромными портретами Гинденбурга, Гитлера, всемогущего лидера коммунистов Тельмана, двух социалистических вождей Северинга и Брауна, очень примирительно настроенных глав партии Центра – Кааса и Брюнинга. Мирный городок Виттлих с его 8 тысячами жителей никогда еще не видал такого лихорадочного возбуждения, но политические страсти в нем не разыгрывались. Население состояло из крестьян, мелких ремесленников и торговцев, среди которых практически не было коммунистов. Велико было влияние духовенства, и многие голосовали за Центрум, партию католического центра. Но голосовали также за Немецкую национальную народную партию, провозглашавшую верность родине, рейху, традициям предков и порядку. Это была партия Гинденбурга, партия приличных благоразумных людей, партия бывших офицеров и помещиков.

На выходе мы, не удержавшись, спрашивали родителей, за кого они проголосовали. Отец не отвечал. Мать, с легким колебанием, говорила: «Ну, конечно, за Национальную народную партию!» Это было очевидно.

Однажды, прослушав по радио очередное выступление Гитлера, отец сказал матери: «Он очень ловко разбил все доводы союзников». Эта фраза осталась у меня в памяти. Не какой-то своей особой глубокомысленностью, а тем, что прекрасно объясняет интерес к Гитлеру со стороны умеренных и благомыслящих людей, таких как мои родители. Гитлер всегда строил свою пропаганду на нескольких сильных и простых мыслях.

Германия несправедливо осуждена нести ответственность за развязывание войны. Версальский договор неприемлем (Гитлер квалифицировал его как Schand-Diktat, позорный диктат – решительно, слово «позор» сыграло важную роль в политической жизни немцев!), должен быть денонсирован и объявлен потерявшим силу; союзники воспользовались им, чтобы держать Германию в вечном рабстве. Германия имеет такие же права, как и все прочие государства. Она должна восстановить свое достоинство. Она должна иметь армию, как все ее соседи. Она никогда не должна стать жертвой большевизма. Доверьтесь мне, заключал Гитлер, и я подниму нашу страну из грязи!

Мои родители, конечно, не готовы были оказать австрийскому ефрейтору то доверие, о котором он просил. Они продолжали опасаться этого агитатора с его резкими и упрощенными суждениями, лишенного какой бы то ни было культуры, болтуна и мифомана, этого вынырнувшего из ниоткуда странного, разговаривающего с сильным австрийским акцентом человека, способного поднимать бури.

Однако было в его идеях и то, чего мой отец не отвергал. Гитлер, как и он, был непоколебимо убежден в том, что Версальский договор – недопустимое насилие над Германией, и требовал возрождения военной мощи страны в рамках европейской конвенции по вооружению.

Отец, конечно, не был тем, кого называют милитаристом. Несмотря на карьеру кадрового военного, он всегда считал своим истинным призванием дипломатию. Он вел интенсивную переписку с послами и военными атташе, которых в прошлом знал по Вене. Его военная деятельность ограничилась поддержкой вступления сына бедных крестьян, живших неподалеку от нас, на вакантное место в рейхсвере – маленькой (100 тысяч человек) профессиональной армии, которую союзники позволили немцам иметь.

Время от времени нас в Блюменшейдте навещал его старый товарищ по славному Потсдамскому гвардейскому гусарскому полку, где отец начинал военную службу. В конце трапезы отец торжественно поднимался из-за стола, брал большой серебряный бокал в форме гусарского кивера, величественно стоявший посреди стола, наполнял его шампанским, поднимал в направлении однополчанина и выпивал «за здоровье его величества кайзера и полка». Однополчанин затем повторял его жест. Бокал был огромным, чтобы выпить его, требовалось иметь хорошее дыхание. Мы всегда очень веселились, когда старому князю фон Штольберг-Вернигероде, бывшему гусарскому полковнику, не удавалось осушить его залпом.

В Блюменшейдте бывали и другие гости.

Однажды объявили о приезде Франца фон Папена. Папен был дальним родственником моей матери. Он, как и Шорлемеры, был вестфальцем по происхождению. Но, сверх того, он женился на девице фон Бох. Эта могущественная саарская семья в конце прошлого века основала могущественную фарфоровую империю, чьи заводы были разбросаны практически по всей Германии; центр ее находился в Меттлахе, очаровательном городке, затерянном в узкой долине Саары. В то время Саарская область все еще была экономически связана с Францией, и у Бохов имелись многочисленные друзья и родственники в Лотарингии, в частности, они были деловыми партнерами семьи Вильруа. Все они бегло говорили по-французски, часто ездили в Париж, раскатывали на сверкающих «бугатти» и разных прочих «делажах»[23]. Женщины их семьи одевались у Скиапарелли. Бохи явно были довольны своими привилегированными отношениями со страной, которая, несмотря на политическую враждебность, имела очень большую привлекательность для образованных людей. Например, для поколения моих родителей считалось совершенно естественным разговаривать на французском; если бы они не умели изъясняться на этом языке, их сочли бы варварами.

В тот день Папен, которого мои родители фамильярно называли Францхен (маленький Франц) и который для нас, детей, был дядей Францем, сильно опаздывал. Он заблудился: на перекрестке повернул не на ту дорогу, что вела к имению, но, увидев вдали наш дом, он оставил машину и преодолел путь пешком, изрядно запачкавшись в грязи. Моя мать его отругала и велела мне вымыть его ботинки. «В этом весь дядя Франц», – несколько презрительно заметила она.

Папен был в семье своего рода чудом. Он сделал феерическую карьеру в политике. Кто мог бы предсказать ее этому мелкому вестфальскому помещику, честолюбивому, но лишенному каких-то исключительных интеллектуальных способностей? Все помнили, какую ошибку он совершил во время войны. Занимая пост военного атташе в Вашингтоне, он потерял портфель, набитый секретными документами. Впрочем, это не помешало ему стать очень важным господином: неоднократно занимать различные министерские посты в берлинском правительстве, быть доверенным лицом Гинденбурга, Брюнинга и даже Гитлера; он был изощрен в интригах, предшествовавших формированию новых кабинетов (и бог весть, что он с этого имел), много путешествовал, встречался со многими людьми и, благодаря жене, поддерживал хорошие отношения с французами. Короче, для сельских жителей, каковыми были мои родители, он являлся неисчерпаемым источником информации, сплетен, откровений.

Было много разговоров о Гитлере. Папен часто с ним виделся, даже сопровождал в его поездках по Германии и открыл ему двери лучших рейнландских домов. В связи с этим я услышал имена Шрёдеров, Гийомов, Тейхманнов, Круппов. Дядю Франца постоянно спрашивали, можно ли верить Гитлеру, стоит ли помочь ему прийти к власти. К власти, которая все больше ускользала из рук берлинских политиков, но не было уверенности, что будет лучше, если она перейдет в руки человека, о котором было мало известно.

Разве тот же Папен не мог сформировать правительство, в котором Гитлер, с его огромным партийным аппаратом, стоящей за ним мощной пропагандой, следующими за ним массами, занял бы место, соответствующее его значению, но позволяющее его контролировать и, в некоторой степени, нейтрализовать?

Бывала у нас еще одна «знатная» гостья – Берта Крупп, жена Густава (Таффи) Болена и владелица крупповской империи в Эссене. Она с давних времен была подругой моей матери. Родители обеих всегда поддерживали тесную связь между виллой Хюгель и Лизером.

Из ее визитов я вынес, главным образом, убеждение, что немецкие солдаты в Первую мировую войну назвали одну из своих крупнокалиберных пушек Толстой Бертой из-за весьма большого сходства между их оружием и дочерью его создателя!

Фрау Крупп всегда приезжала в большом «майбахе» с откидным верхом, огромном лимузине, в котором сиденья располагались так высоко, что до них надо было подниматься по ступеньке. Она восседала в автомобиле буквально как на троне. У нее было столько же детей, сколько у моей матери, что еще больше сблизило подруг. Младший сын фрау Крупп, Эгберт, родился в один день и в один год со мной. Много раз было уговорено, что я съезжу на виллу Хюгель поиграть с ним. Но проект этот постоянно откладывался, и я так и не познакомился с Эгбертом Круппом. Он погиб на войне.

Мы не участвовали в спорах взрослых, но улавливали некоторые их фрагменты: ситуация в Берлине и в рейхе в целом, безработица, дурное управление делами, слабость правительства Брюнинга, опасность создания единого правительства соци (социалистов) и коммунистов или отдельного коммунистического путча. Перед лицом этой опасности, возможно, следовало выбрать меньшее из зол и дать шанс этому самому Гитлеру, о котором говорили все больше и больше.

Гитлер не уставал зажигать толпы. Он лихорадочно носился по стране. Любопытный факт – до прихода к власти он ни разу не побывал на левом берегу Рейна. Во всяком случае, я его в те времена там не видел. Возможно, он опасался этого края, несмотря ни на что, очень либерального и глубоко католического?

В нашем городке Виттлихе первые «коричневые рубашки» появлялись робко. Люди, носившие их, были немногочисленны, но время от времени устраивали пропагандистские марши через город. Население, не знакомое ни с нищетой, ни с политическими страстями, беспрепятственно занимавшееся своими делами, в большинстве своем продолжало голосовать за демократические партии. Оно смотрело на этих людей с любопытством. Конечно, гитлеровские лозунги, враждебные победителям и Версальскому договору, производили определенный эффект во время оккупации. Но она закончилась, и надо было жить дальше, косить траву, жать хлеб, собирать виноград.

Впрочем, если посмотреть на другой берег Рейна, на крупные города, выстроившиеся вдоль берега реки от Франкфурта до Рура и дальше, вплоть до далекого Берлина, становилось очевидно, что что-то готовится.

Ситуация делалась угрожающе взрывоопасной. Газеты были полны рассказов об уличных сражениях между гитлеровцами и коммунистами, в первую очередь в Берлине. Тон на политических дискуссиях становился все более и более резким. Постоянно росло число безработных. Я очень хорошо помню серьезные лица родителей, когда они обсуждали положение в стране. Гром по ту сторону Рейна гремел все громче. Он нарушал даже покой моего маленького мира лугов и лесов, по которому я без устали бродил в поисках мишеней для моего маленького карабина «флауберт», полученного в подарок на Рождество 1932 года.

Одним из наших соседей был Карл фон Шуберт, бывший статс-секретарь при Штреземане[24]. В то время он еще был послом в Риме и оставался на этом посту вплоть до момента, когда его сняли нацисты. Лето он проводил в своем прекрасном имении Грюнгауз, совсем рядом с Триром, где производится одно из лучших мозельских вин. Он сохранил в Берлине роскошную квартиру на Курфюрстендамм, чтобы не терять контакта с политическими и деловыми кругами столицы. Состоя в родстве с семьей промышленников Браун фон Штумм, он имел интересы в Сааре и поддерживал постоянные связи с французскими деловыми кругами.

Человек, прекрасно образованный и широко эрудированный, он находился в самой гуще дипломатической деятельности Веймарской республики. Он досконально знал историю договоров, подведших итог Великой войны, и их влияние на внутреннюю политику Германии. Он был настроен очень пессимистично относительно развития ситуации в Германии и в Европе. Он лучше многих знал, что национал-социалистическое правительство в Берлине будет означать конец политики сдержек и противовесов и – главное! – добрососедским отношениям с Францией, восстановлению которых он способствовал многие годы, находясь рядом со Штреземаном. Впрочем, это не помешало ему, горячо поприветствовав в августе 1945 года нескольких английских офицеров, навестивших его в его мозельском имении, отпустить несколько язвительных замечаний в адрес французов.

Он верил в необходимость политики взаимопонимания с Парижем, но был раздражен французской политикой, слишком шовинистической, предоставлявшей слишком легкие мишени для нацистской и вообще ультраправой пропаганды. Гитлер не переставал бичевать коварные замыслы французов, их желание вновь окружить Германию и, главное, слабость Erfüllungspolitiker – политиков, готовых уступать любым их требованиям.

Однажды, как обычно в полдень, я возвращался из школы. Был ясный зимний день, холодный и сухой. Шагая по дорожке, ведущей к дому, я встретил Гретхен, дочь нашего пастуха. Ее прелести уже тогда не оставляли меня равнодушным. Поравнявшись со мною, она взяла меня за руку и серьезно сказала: «Ты слышал? Гитлер пришел к власти!»

Меня это не особенно удивило. Об этой возможности столько было переговорено! Однако у меня возникло ощущение, что произошло нечто важное. Это было событие, которого опасались, при этом считая неизбежным.

Я побежал домой. Родители уже закончили обед и сидели в гостиной возле радиоприемника.

– Правда, что Гитлер пришел к власти? – спросил я у матери.

– Да, – строго ответила она. – Но мы все же надеемся, что Франц Папен еще сможет что-то сделать.

Есть моменты, слова, которые запечатлеваются в памяти человека. Вот и эти слова матери запечатлелись в моей.

Было 30 января 1933 года.

Глава 4

Мы учимся маршировать

Дядя Франц становился в Берлине все более и более важной персоной. Он еще до Гитлера занял пост рейхсканцлера. На долгих переговорах, приведших в конце концов Гитлера к власти, он приложил много сил, чтобы преградить дорогу нацистам. Несмотря на это, Гитлер назначил его своим вице-канцлером. Папену удалось взять с собой нескольких друзей. Их имена были мне знакомы: их не боялись, они казались достаточным противовесом «коричневорубашечникам» Гитлера – Гинденбурги, Бломберги, Шельдты, Нейраты и Шверин-Крозиги. И все же надежды моей матери были очень быстро развеяны.

В первом составе правительства Гитлера было всего два нациста: толстый и шумный авиационный генерал Геринг и Фрик – никому не известный малозаметный профессор. Многие, в том числе мои родители, полагали, что нестабильность, нескончаемые выборы и все это возбуждение остались в прошлом. Будет восстановлен порядок, и делами в стране начнет руководить подлинное правительство национального единства. Оно окончательно остановит большевизм, которого все боялись и который гитлеровская пропаганда постоянно выставляла в самых черных красках. Боялись ли диктатуры? В первые месяцы 1933 года определенно нет.

Но «ротор» уже начал вращаться, хотя и очень медленно. Народ даже не заметил, что фантастическое путешествие, которое должно было завершиться хаосом и позором, уже началось.

Все было так просто! Надо было быстро начать идти в ногу, чтобы не сбиться с ритма. Дул новый ветер, свежий ветер, иногда становившийся ледяным. Обстановка менялась буквально на глазах.

В правительстве было всего два национал-социалиста, но это ничего не значило. Значила мощная, неудержимая сила аппарата, взявшего в свои руки судьбы немецкого народа. Это был мощный прилив.

Количество коричневорубашечников, до того робко ведших себя на улицах Веттлиха, за несколько недель как минимум удвоилось. Они маршировали, маршировали! Их парады становились неким постоянным явлением, задававшим ритм жизни. Утренний парад, дневной, вечерний. Население наблюдало за этим зрелищем с любопытством и удивлением.

Нацисты развернули лихорадочную деятельность, чтобы довести до кондиции город, мало склонный к возбуждению. Они постоянно выступали по радио, кричали из громкоговорителей. Простые и убедительные лозунги: новый порядок, конец Веймарской системе и гнилой демократии, конец унижению. Все должны трудиться над возрождением страны. Еврейско-большевистская плутократия желала гибели Германии. «Наш фюрер» пришел вовремя, чтобы спасти страну. Каждый должен выразить свою благодарность ему. Лучший способ для этого – вступление в ряды Партии. «Один народ, одно государство, один вождь».

Отныне надо было поднимать новый флаг – со свастикой. Он должен был, как минимум, висеть рядом с черно-бело-красным. Национальный флаг Веймарской республики, «черно-красно-горчичный» был попросту отменен.

Мой отец решил не устанавливать в саду второй флагшток. Он просто поднял флаг бисмарковского рейха. Ему нечего было опасаться. В округе он был очень уважаемым человеком. Бывший генерал, председатель местного отделения Kyffäuserbund – Союза ветеранов войны, связанного со знаменитым «Стальным шлемом». Эти господа не посмеют ему указывать!

Однажды мои родители из любопытства отправились на большую манифестацию новых хозяев, организованную на Рыночной площади Виттлиха, и взяли с собой меня. Было 1 мая 1933 года, праздник солидарности трудящихся, придуманный социалистами. Нацисты сохранили его, но придали характер национального единения, призывов к совместной работе ради возрождения родины.

Милая маленькая площадь была черной от народа. Повсюду люди в форме. Были представлены все классы школ, все «организации». Посредине высилось огромное «майское дерево», воздвигнутое гитлерюгендовцами и охраняемое девушками и парнями в черно-белой униформе или в коричневых рубашках. Еще не все прониклись новыми идеями, далеко не все. «Гражданских» было больше, чем коричневых рубашек, и толпа не пела хором гимн нацистской партии – «Песню Хорста Весселя».

Внезапно, так, что люди даже не видели, как это произошло, в лесе флагов со свастикой возник красный флаг – просто красный. Но через мгновение храбрецы, поднявшие этот ненавистный символ, официально запрещенный четыре месяца назад, были замечены. С криком «Красные! Бей красных!» четверо здоровяков в черной форме бросились на несчастных парней, попытавшихся убежать по узкой улочке. Тщетно. Их быстро догнали, с невероятной жестокостью избили и увели; лица у них были в крови.

Так я впервые увидел людей в черной форме. Печально знаменитые СС в то время должны были «охранять порядок во время массовых мероприятий»; позднее на них возложили поддержание порядка сначала во всем рейхе, а затем во всей оккупированной Европе.

Я был испуган и испытывал отвращение. Мои родители не видели этой сцены, и я решил не рассказывать им о ней. Но вид крови, жестокое избиение таких же людей, как остальные, только придерживающихся иных политических взглядов, потрясли меня.

Внезапно я понял, что не следует ссориться с этими коричневыми рубашками, которые без колебаний применяют силу, чтобы навязать свой порядок. Лучше промолчать.

Нацисты всегда были озабочены организацией. Организация довлела надо всем, она становилась панацеей, религией.

Прежде всего следовало объединить народ в разные организации, чтобы легче было им управлять. Начали с самых юных, с тех, кто едва оторвался от материнской юбки. Первой организацией на жизненном пути маленького немца стал юнгфольк – младшая группа гитлерюгенда. В 14 лет он вступал собственно в гитлерюгенд. Параллельно для девочек существовал Bund Deutscher Mädchen (BDM), Союз немецких девушек. Аббревиатура его названия породила множество ироничных и недобрых расшифровок; самой злой, наверное, была Bund Deutscher Matratzen (Союз немецких матрасов).

Затем шли СА (Sturmabteilung) или СС (Shutzstaffel). Первоначально членство в них было добровольным, но с 1935 года стало обязательным. Попытка уклониться от вступления отныне приравнивалась к бунту.

Все молодые немцы, без исключения, должны были отбывать шестимесячную Arbeitdienst, обязательную трудовую повинность. Батальоны и полки Arbeitdienst строили дороги и укрепления на западе; осушали болота в Гольштейне и Фрисландии; отвоевывали земли у моря на севере. Они воздвигли гигантские храмы режима в Нюрнберге, «городе партийных съездов» (Reichsparteitage), откуда исходили самые опасные образчики патриотизма, насилия и расовой ненависти.

Трое моих братьев отбыли до войны трудовую повинность. Вернулись они в полном восторге, окрепшие и загорелые. Они находились в молодежном лагере, где не было больше различий между интеллигенцией и рабочими. Это привило им вкус к Volksgemeinschaft (народной общности), каковая была целью вождей. В лагере они ходили строем, выполняли с лопатами упражнения, как с винтовкой, подчинялись железной дисциплине.

Едва придя к власти, нацисты задумали создать Организацию немецких женщин (Reichsfrauenschaft), поскольку женщины, разумеется, не могли остаться вне структурированного общества, создаваемого режимом. Они стали обхаживать мою мать с целью убедить ее вступить в эту организацию. После недолгих колебаний она согласилась. В конце концов, это отвечало ее склонности к деятельности; ее природная энергия могла найти там себе применение к благу нуждающихся. Она занималась помощью беднякам, раздачей продуктов, лекарств и денег, собранных на акциях «Зимней помощи». Эти акции проводились на улицах Виттлиха еженедельно.

И здесь тоже проводилась политика слияния в единую народную общность: жены врачей, коммерсантов, нотариусов общались с женами крестьян, ремесленников, рабочих.

Мало-помалу волна затопила все слои городка. Флаги со свастикой стали многочисленнее. На улицах все чаще стали встречаться люди с партийным значком в бутоньерке. Создавалось впечатление, что всем нравится свежий ветер, подувший над Германией. Они поднимали новый флаг не из боязни быть заподозренными в нелояльности, а потому, что желали продемонстрировать свое сотрудничество с властью и свой патриотизм. Повсюду говорили: «Дайте нам шанс». В два-три первых года существования нового режима присоединение народа к нему было стихийным и искренним.

Однажды, летом 1934 года, я спросил мать, могу ли я присоединиться к моим приятелям и вступить в юнгфольк. Я теперь учился в лицее и в своем классе оставался чуть ли не единственным, кто этого не сделал. Мои друзья торопили меня вступить поскорее. Наибольшую настойчивость проявлял Рейнгольд Болен, сын крупного торговца музыкальными инструментами. Он возглавлял маленький оркестр: флейты, трубы и барабаны, который всегда открывал парады юнгфолька на городских улицах. Этот оркестр уже давно манил меня. Я мечтал получить барабан и отбивать ритм прусского или баварского марша.

Мать повела меня в магазин одежды и продавцу, поинтересовавшемуся, чего мы желаем, ответила просто: «Форму юнгфолька». Тот, должно быть, привык к этому. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы снять с меня мерку и вынести различные предметы экипировки: черные шорты, коричневую рубашку, повязку со свастикой, ремень, нож, носившийся на левом боку, черный галстук, повязывающийся на шее скользящим узлом, белые гольфы и черную пилотку. Все это было мне! Я сходил с ума от радости. Я немедленно надел эту престижную форму, не забыв ни одной детали, и вышел из магазина. Мать смотрела на меня с гордостью. Это была первая форма в моей жизни.

Мне казалось, что люди с любопытством рассматривают меня, и от этого мне было не по себе. Я чувствовал себя напряженно в этой новенькой форме. Я привык к тирольским кожаным шортам, в которых лазал по лесам, а сейчас ощущал себя как будто на маскараде.

В любом случае мне приходилось попрощаться с моей свободой. Придется прибегать по сигналу на «сборы», маршировать по улицам, присутствовать на политических занятиях, проводимых членами партии. Начиная с 1933 года «промывание мозгов» шло с большим размахом. «Война» фюрера, четырнадцать лет борьбы за власть, история рейха со времен Бисмарка, рассматривая с точки зрения национал-социализма, и, главное, предательский удар, нанесенный евреями и коммунистами в спину армии и обрушивший рейх – вот такие идеи мы с жадностью впитывали.

В школе по-прежнему раздавались звонки. Наши учителя постепенно стали разделять новый взгляд на немецкую историю. Волна энтузиазма охватила всех, и старых и малых. Сердца бились в унисон.

Итак, я стал частью «движения», которое мои родители раньше так презирали и которое мне самому всегда казалось отвратительнейшим в мире. Вечерами я ходил на городской стадион для встреч с товарищами по оркестру. Я учился играть на барабане под руководством моего друга Рейнгольда, которым я втайне восхищался, потому что он виртуозно играл на флейте, трубе и барабане.

В день моего первого парада по городу было очень жарко. Мы маршировали в обычном порядке: следом за знаменной группой, впереди юнгбанна, «юношеского отряда», примерно в сотню ребят. Наша длинная колонна всегда ходила одним и тем же маршрутом, от места сбора и далее по узким улочкам пользующегося дурной репутацией привокзального квартала в центр, где люди по вечерам пили в бистро легкое белое мозельское вино.

В моем воображении привокзальный квартал был населен коммунистами и социалистами, желавшими нам зла. Действительно, его обитатели еще не подняли новый флаг, они стояли на порогах своих домов и смотрели на нас равнодушно или враждебно. Наши командиры говорили, что мы маршируем по этим улочкам, потому что надо увлечь этих несчастных заблудших новыми идеями.

Я читал книги о предшествовавших приходу нацистов к власти ожесточенных уличных боях в Берлине, Мюнхене и Лейпциге. Я знал назубок историю «национального героя» Хорста Весселя, командира одного из берлинских подразделений СА, убитого в своей квартире коммунистическими боевиками, в ту самую ночь, когда Гитлер наконец одержал победу в Берлине. Я видел фильм о гитлерюгендовце Квексе, очень трогательную мелодраму о бедном берлинском мальчике, присоединившемся к гитлеровскому движению и заплатившему жизнью за свое стремление установить новый порядок. В конце фильма невидимые коммунисты наносят ему в спину удар ножом в шатре заброшенного цирка.

Так что в тот день мое воображение разыгралось. Не грянет ли выстрел снайпера, засевшего в засаде в подъезде? А ножом в спину это больно? Исполняя барабанную дробь «Прусского марша славы», я зорко всматривался в окна и дверные проемы домов. В любом случае, говорил я себе, если кто-то захочет нанести удар, он выберет мишенью знаменосца, а не одного из музыкантов оркестра. Или, в крайнем случае, Рейнгольда, идущего в нескольких шагах впереди меня и размахивающего жезлом тамбурмажора.

Рейнгольда подобные мрачные мысли, похоже, не донимали. Он шагал, высоко подняв голову, прямой как цифра 1, не сводя глаз с некой далекой цели. Он шагал, как если бы был вождем всей Германии, а не всего-навсего тамбурмажором маленького провинциального оркестрика. Время от времени он поворачивался к нам, его творениям, и окидывал взглядом, полным гордости и нежности. Он был воплощением командира гитлерюгендовцев, восторженного и властного. Он обладал экзальтированной и непоколебимой верой в фюрера и будущее Германии. Мы пели: «Сегодня нас слушает Германия, завтра будет слушать весь мир…»

Да, Рейнгольд и его друзья «первого призыва» были убеждены, что им предстоит выполнить важную миссию. Какую? Если бы задать этот вопрос им, они бы ответили лозунгами партийной пропаганды: освободить мир от еврейско-буржуазной плутократии и гнилого парламентаризма; добиться торжества арийской расы, высшей по отношению ко всем прочим; установить братское единство между всеми социальными группами без исключения; добиться всеобщего безоговорочного подчинения Fürherprinzip – вождю, который один несет ответственность за ход вещей.

В тот день не произошло ничего, что могло бы удовлетворить мою жажду стать уличным бойцом, героем движения. Но это не помешало мне вечером рассказать родителям, как я, впереди «банна» (отряда) из ста гитлерюгендовцев, прошел через самый опасный и мрачный квартал Виттлиха и что меня вполне могли ранить в случае нападения коммунистов. Родители, должно быть, улыбнулись моим фантазиям.

Однако кровь в рейхе действительно пролилась. Германия и весь мир впервые увидели истинное лицо нового режима. 30 июня 1934 года Гитлер молниеносной акцией уничтожил всю оппозицию как в своей собственной партии, а также, и это главное, вне партии, ту, что еще стояла на пути установления неограниченной диктатуры. Об этом все узнали по радио и из газет. На газетных фотографиях вооруженные до зубов эсэсовцы маршировали по улицам Берлина и Мюнхена. Удар был направлен против штурмовиков. Их могущественный предводитель Рём якобы пытался свергнуть Гитлера и захватить власть, опираясь на миллионы коричневорубашечников и армию, желавшую избавиться от Гитлера.

Сколько человек погибло? Об этом ничего не было известно. Ходили слухи, что несколько тысяч. Один из моих мюнзингенских кузенов, будучи личным секретарем вице-канцлера фон Папена, через некоторое время рассказал нам, как эсэсовцы захватывали в Берлине его канцелярию. Они обшарили все помещения в поисках подозрительных. Одного из сотрудников Папена хладнокровно пристрелили прямо за рабочим столом. «Мы слышали хлопки пистолетных выстрелов эсэсовцев у себя за спиной, в коридоре, и ждали, что с секунды на секунду нас всех ликвидируют», – поведал он нам.

Какой ужас! Так это, значит, и есть новый порядок? Но, ради бога, что же случилось с Германией? Есть ли еще время изменить ход событий? А армия? Неужели она ничего не сделает?

Армия, рейхсвер, ничего не могла изменить. А может быть, не хотела.

Вскоре Гитлер восстановил Wehr-Hoheit, право Германии создать себе армию, соответствующую ее потребностям и масштабам. Иными словами, он вновь вооружил Германию. И тем самым, как он говорил, разбил последние цепи Версальского диктата. Он вернул Германию в ранг держав, являющихся хозяйками собственной судьбы. Он стер позор и унижение ноябрьского поражения 1918 года.

Когда мой отец услышал эту его речь по радио, он вытащил из кармана свой большой платок и шумно высморкался. Это был единственный раз в жизни, когда я видел, чтобы он плакал. Он одобрял это решение Гитлера, но продолжал дистанцироваться от нацистов. Он по-прежнему настороженно относился к внешней политике режима. Он постоянно повторял, что не знает, куда это приведет Германию.

Незадолго до того он отказался от всякого участия в общественной жизни, поскольку отныне это стало принудительной повинностью. Во время патриотической манифестации на Рыночной площади Виттлиха (одному богу известно, сколько их там происходило!), на которой он присутствовал в качестве председателя Союза ветеранов войны, один молодой негодяй в коричневой рубашке заметил в рядах ветеранов двух евреев, увешанных наградами и хорошо известных в городе.

– Евреям больше нет места среди нас, пусть немедленно убираются или мы их вышвырнем! – закричал юнец.

Мой отец услышал его. Он был в мундире генерал-майора старой императорской армии и в тот день должен был выступить с речью с балкона ратуши.

– Если хоть кто-то прикоснется к нашим товарищам, я немедленно покину эту площадь, – спокойно сказал он.

Нацисты вынуждены были подчиниться. Отец произнес речь. Затем он вернулся домой и сообщил нам о своем намерении никогда больше не участвовать в публичных мероприятиях в мундире. Он только раз нарушил свое слово: когда город с триумфом встречал моего брата Эрбо[25], летчика, награжденного рыцарским Железным крестом за первые свои двадцать побед в воздушных боях.

Таким курьезным образом мы впервые столкнулись с одним из наиболее одиозных аспектов того царства террора, которое нацисты построили в Германии: с пресловутым еврейским вопросом. Были ли мои родители антисемитами? Если следовать утверждению, что антисемитизм начинается с того момента, когда один человек начинает узнавать в другом еврея, то, конечно, да, были. Я часто слышал в доме, в разговорах моих родителей, что тот-то еврей, у того-то еврейка мать или бабка, что семья такого-то породнилась с евреями. Между этой констатацией и лагерями смерти огромная дистанция, которую психологи геноцида преодолеют, возможно, в один день… Но маловероятно, чтобы любой «антисемитский» народ позволит увлечь себя в бездну, в которую немцев увлекли гитлеровцы.

Мои родители были абсолютно равнодушны к непрерывной антиеврейской пропаганде режима. Они считали ее отвратительной, смехотворной и не заслуживающей обсуждения. У них всегда было много друзей-евреев, особенно в Вене, и в числе наиболее близких – австрийские Ротшильды. Сама идея, что еврея надо презирать, а уж тем более уничтожить, только за то, что он еврей, никогда не приходила им в голову. Я убежден, что она не приходила в голову и большинству немцев, несмотря на постоянную идеологическую обработку.

Когда старик Дублон, наш скототорговец, был вынужден уехать, потому что был евреем, я понял, что отныне справедливость и равенство в Германии ничего не значат. Я больше не увижу маленькой странной процессии, сопровождавшей умершего еврея на маленькое еврейское кладбище, расположенное совсем рядом с нашей фермой, в лесу, где я охотился на сорок, соек и кроликов. Небольшая еврейская община Виттлиха, насчитывавшая около пятисот душ, исчезла, а местные жители этого даже не заметили.

Скоро настала очередь моей матери завершить легкий «флирт» с новым режимом, на который поначалу пошли многие приличные люди. Она оставалась председателем местного отделения Союза немецких женщин. Однажды партия начала нападки на небольшой лицей сестер-урсулинок, в котором училась моя сестра. Религиозная школа, заявили нацисты, не совместима с новым порядком. Школа, как и все прочие сферы общественной жизни, должна подчиниться Gleichschaltung, унификации в направлении, указанном фюрером.

Моя мать выразила публичный протест и пригрозила покинуть пост председателя отделения Союза немецких женщин. Все было напрасно. Партия опередила ее и исключила из своих рядов на заседании «партийного трибунала», которое было особо унизительным. Она была оскорблена и разбита.

В день, когда Гитлер взял власть, она сделала своим девизом Try to make the best of it[26]. Как и многие «люди доброй воли», она рассчитывала получить возможность повлиять на экстремистов, служа при этом своей родине. Но этот девиз оказался ложным и неприменимым. Для моих родителей это стало доказательством того, что с «этими людьми» договариваться невозможно. Оставалось только отойти в сторону и дождаться конца бури. Это было то, что позднее назовут «внутренней эмиграцией».

Их «эмиграция» выразилась в более чем когда бы то ни было частых конных прогулках, охоте на косуль, а летом – в пеших походах по пшеничным полям, с таксами и пойнтером. Ритм их жизни задавали сборы урожаев и каникулы детей.

Глава 5

Вращение становится пьянящим