Воспоминания. Мемуарные очерки. Том 2

На другое обвинение потребно некоторое объяснение. Перебирая всю литературную жизнь Полевого, вспомнив даже знаменитого Грипусье, над которым потешался Ф. В. в 1825 году и которого отдаем мы ему на потеху, г-н Булгарин вступается в слова наши, что в «Воспоминаниях» беспрестанно встречаются небрежности языка. «Он не указывает на них и намекает, что это случилось по причине отсутствия Н. И. Греча, который поправил бы эти небрежности» (С[еверная] п[чела], стр. 83). Мы и действительно так думаем, но ведь и довольно бы сказать: укажите нам наши небрежности! Так нет! Мы будем утверждать, что небрежностей у нас нет и что сам Полевой грамоте не знает. «Все писания г-на Полевого, когда он был сотрудником “Северной пчелы”, выправлял не один Н. И. Греч, а и Ф. Б., и Алексей Николаевич Греч, и даже корректоры. Ссылаемся на всю редакцию “Северной пчелы” и на рукописи г-на Полевого, хранящиеся у нас». Такую выходку, право, мы не знаем как назвать. Положив себе правилом ни одного слова не говорить без доказательств, беремся за «Воспоминания» и выписываем, что попадет на глаза: стр. 152, «скромность и деликатность в обхождении его были превозносимы во всех сословиях»; стр. 153, «народ толпился, чтоб видеть», и проч.; стр. 153, «при быстрой реакции наступают крайности»; тут же, «после прежней покойной (т. е. спокойной) формы – все было преувеличено, как будто для того, чтоб скорее забыть прошлое»; стр. 153, «стали носить превысокие воротники, до самых ушей (уж будто и до ушей?!); вместо широких и длинных фалд-мундиров (что это за фалд-мундиры?) мундиры были короткие, с фалдочками в два пальца (уж будто в два пальца? не слишком ли коротко обрезал их Ф. В.?)»; стр. 155, «он мучился, не будучи в состоянии помочь… мрачная меланхолия покрыла его душу»; стр. 156, «в каждой массе людей»; стр. 157, «Безбородко стал известен государыне по реляциям, которые он сочинял, и Безбородко стал графом и канцлером (и то неправда!)»; стр. 158, «благородная гордость, то, что мы называем амбицией (но кто же ныне говорит: амбиция?)»; стр. 160, «я глотал романы и повести» – поздравляем и спрашиваем, что все это и сотня подобного, что могли бы мы выписать, если не барбаризмы, не галлицизмы, словом, не небрежности языка? Доказав справедливость наших слов, мы вправе требовать доказательств на то, что статьи Полевого в «Северной пчеле» выправляли, не только Н. И. Греч, не только Ф. В. Булгарин (!), не только А. Н. Греч, но даже корректоры. Как ни жаль нам вмешивать имя уважаемого нами А. Н. Греча, но пусть он подтвердит слова Ф. В. Булгарина. А всего лучше, если у вас целы рукописи Полевого, покажите их, положите их в книжный магазин М. Д. Ольхина, вместе с объявлением, о котором говорено выше, и пусть рассудят нас люди посторонние. Н. Полевой такого суда не боится, и если Ф. В. Булгарин нашего требования не исполнит, мы применим к нему собственные слова его с 178 стр. II тома «Воспоминаний», строки 25–27. Не угодно ли там справиться?[656]

Мы кончили, ждем исполнения наших требований и откланиваемся «Воспоминаниям», желая им всякого добра, предоставляя другим судить о достоверности, подробностях и слоге их. Перебирая их вновь, для нашего ответа, мы находили в них десятки мест вроде кунерсдорфских успехов, смерти герцога Брауншвейгского, рассказа о Хвостове и Давыдове, и проч. и проч., но Бог с ними! Новым опытом научились мы, как не опасно, но скучно трогать авторское самолюбие. Мы должны просить извинения у читателей, что заняли много места в нашей газете объяснением с «Воспоминаниями», место, которое могло быть отдано чему-нибудь более полезному и прекрасному. Перед нами отечественная и иностранная литературы, перед нами деятельный мир европейской науки. Скажут, что не стоит заниматься репейником, который вырос где-нибудь в уголке обширного поля, когда есть работа важнейшая. Так, но если этот репейник цепляется за ваше платье, не должно ли вам отцепить его? Мы так и делаем, не желая даже впредь знать, что существуют «Воспоминания» в литературном мире!

Полевотип

КРИТИКА М. А. КОРФОМ ВОСПОМИНАНИЙ Ф. В. БУЛГАРИНА О М. М. СПЕРАНСКОМ И ОТВЕТ БУЛГАРИНА

После выхода пятой части «Воспоминаний» Булгарина (отдельным изданием – СПб., 1848 – и в 88‐м томе «Библиотеки для чтения»), содержащей мемуар о М. М. Сперанском, член Государственного совета и член негласного Высочайше учрежденного Комитета для высшего надзора в нравственном и политическом отношениях за духом и направлением всех произведений нашего книгопечатания (так называемого Комитета 2 апреля 1848 г.) М. А. Корф, который долго служил под началом Сперанского и после его смерти начал работу над созданием его биографии, выступил с резкой критикой булгаринских воспоминаний. Начал он с газетной статьи, которая была опубликована в газете «Русский инвалид» (1848. № 138. 24 июня) и, редкий случай, вскоре перепечатана в «С.‐Петербургских ведомостях» (1848. № 144. 1 июля).

Модест Корф

О воспоминаниях г. Булгарина касательно графа М. М. Сперанского

В III отделении пятой части «Воспоминаний» г. Булгарина, напечатанном в июньской книжке «Библиотеки для чтения», автор посвятил несколько страничек памяти одного из примечательнейших исторических лиц нашей эпохи – графа М. М. Сперанского.

Мы полагаем, с нашей стороны, что произнесение суда над личностью графа Сперанского, даже и самая оценка или разъяснение многих событий и переворотов его жизни, составляют, покамест, задачу совершенно еще преждевременную. Оттого мы проходим молчанием как собственные суждения и заключения автора «Воспоминаний», так и беседы с ним покойного графа, из которых не все, вероятно, предназначены были к такой скорой гласности. Но мы не могли не обратиться, в интересе исторической истины, к поверке материальной части биографии, т. е. приводимых в «Воспоминаниях» фактов и чисел, и в этом собственно отношении нашли тут разные неверности и недоразумения, которые считаем долгом исправить перед публикою, – для потомства.

I. В «Воспоминаниях» сказано, что Сперанский родился в 1771 году и что фамилия отца его была Грамотин.

Оба эти показания, хотя они и повторяются в большей части напечатанных до ныне биографий, не могут быть признаны верными.

Начнем с того, что сам Сперанский – как очень часто люди простого происхождения – никогда не знал положительно своих лет. Известно ему было, что он родился в самый день нового года, но которого именно? Перед нами два письма, свидетельствующие о его недоумении: в одном, от 6 января 1815 года, благодаря одного из самых старинных и некогда самых близких своих приятелей, Петра Григорьевича Масальского, за поздравление с днем рождения, он прибавлял: «Целым годом вы сделали меня моложе, назначив мне 44 год, тогда как я полагал уже себе 45‐й», в другом от 1 января 1817‐го он писал своей дочери[657]: «Сегодня мне исполнилось 45 или 46 лет». – Эти цифры указывали бы на 1772‐й или даже 1773 год. Но впоследствии Сперанский, неизвестно почему, перешел вдруг к 1771 году.

В собственноручной его записке под названием «Эпохи М. Сперанского», писанной, как сам он на ней отметил, 1 мая 1823 года, сказано: «Родился 1 января 1771-го, почти в полночь». Это же число показано и в автобиографии его, напечатанной (по-французски и по-немецки) в 1822 году. Наконец, оно же выходило бы как по ревизской сказке, поданной 14 июля 1782 года, в которой Сперанский значится 11 лет, так и по ведомости об учителях Александро-Невской семинарии за 1795 год, где он отмечен 24 лет. Но все это, как доказывается справкою, взятою в 1846 году, из дел Владимирской духовной консистории, несправедливо. Метрических книг за 1771 и 1772 год не отыскано, но сохранились исповедные росписи, а в них за 1771 год у черкутинского священника Михайлы Васильева и жены его Прасковьи Федоровой сына Михаила еще не показано, за 1772 же год в росписи, поданной 6 июля, он означен полугодовым: следственно родился 1 января 1772 года. Этот год означен и на надгробном памятнике его в Александро-Невской лавре.

Обращаемся к первоначальной фамилии Сперанского. Мнения на счет ее тоже весьма различны. Один из людей, некогда особенно близких Сперанскому, в служебном отношении, барон Розенкампф, в записках своих (рукописных)[658] уверяет, будто бы родовое прозвание его было Уткин; другие называют его Надеждиным; но печатные биографии и И. И. Дмитриев[659] принимают, как теперь и г. Булгарин, фамилию Грамотина[660]. На это нет, однако ж, никаких доказательств. Предки Сперанского известны в двух только поколениях: дед, Василий Михайлов, который в шестидесятых годах прошлого столетия был священником при черкутинской Богородицкой церкви, и отец, Михайло Васильев, сперва дьякон, а потом, с 1771 года, тоже священник при Николаевской церкви того же села. Лица белого духовенства иногда имеют у нас особые прозвания, или фамилии, тогда только, когда они происходят из дворянства – фамилию их рода – или когда воспитывались в училищах – фамилию, даваемую по назначению духовно-учебного начальства. Но род Сперанского был не дворянский, и ни отец, ни дед его не обучались в тогдашних духовных школах. Сверх того, местные списки, ревижские сказки, исповедные росписи и другие церковные документы означают священников Василия (деда) и Михайлы (отца) единственно по отчеству и нигде не упоминают ни о Грамотиных, ни об Уткиных или Надеждиных. Прибавим, что в семействе черкутинском, как и вообще на месте родины Сперанского, где есть еще живые современники его отца, умершего в 1801 году, и тем более матери, скончавшейся только в 1824 г., также не сохранилось никаких сведений или преданий о родовом его прозвище и, напротив, все положительно утверждают, что такого никогда не было. Следственно все приведенные выше фамилии нельзя не признать за вымысел позднейших времен, когда прежний черкутинский священник начал уже занимать собою общественное внимание. Что же касается до фамилии Сперанского, то письменных документов о времени, когда она ему присвоена, в делах не найдено; но полагать должно, что местный архиерей – тогда Иероним – нарек ею сына черкутинского священника очень скоро и даже, может быть, тотчас по принятии его во Владимирскую семинарию, по крайней мере тогдашние соученики его (они были еще живы в 1847 году), Федор Федоров и Лаврентий Лавров, утверждают, что так он назывался с самых первых классов, а в ревижской сказке, поданной в 1782 году, когда мальчику был только 11‐й год, в числе учеников школы инфимы, т. е. низшего отделения семинарии, показан уже «Покровской округи, села Черкутина, попов сын, Михайло Сперанский»[661].

II. Г. Булгарин говорит, что Сперанский кончил образование свое в С.‐Петербургской Александро-Невской духовной академии.

Это не совсем точно. Сперанский никогда не был в академии и в самом Петербурге никакой духовной академии тогда еще не существовало. Образование свое он кончил в Александро-Невской Главной семинарии, учрежденной в С.-Петербурге по рескрипту 6 мая 1788 года, на имя митрополита Гавриила, взамен семинарий С.-Петербургской и Новгородской. Другим рескриптом, от 10 того же мая, и определением Св. синода 21 июля велено было в эту Главную семинарию присылать учеников и из других епархий – «надежнейших в благонравии, поведении и учении, и лучшего пред другими понятия» – для образования их к учительской в высших классах должности. В эту именно семинарию, в январе 1790 года, прислан был из Суздальской (прежней Владимирской) Сперанский[662], и в ней он и довершил свой учебный курс. В академию Главная семинария преобразована по указу 18 декабря 1797 года, когда его давно уже не было не только между ее учениками, но и между преподавателями[663].

III. Далее у г. Булгарина говорится, что Сперанский изучил в школах языки латинский и греческий, а современным языкам: немецкому, английскому и французскому, обучался у частных учителей на собственный счет, уже занимая в академии звание профессора словесности, а потом и математики.

Здесь стекается несколько неточностей вдруг: 1) французскому языку Сперанский выучился по книжному, еще в Главной семинарии, потом приложил теорию свою к практике, живя в доме князя А. Б. Куракина, и наконец окончательно усовершенствовал познания свои в этом языке, взяв к себе на жительство переведенного им в гражданскую службу молодого кадета Сухопутного корпуса, который умер впоследствии председателем Симферопольской межевой комиссии и известен был всем, кто только знал самого покойного графа. Мы говорим о Франце Ивановиче Цейере, которого судьбы сорок лет неразрывно связаны были с судьбами его благодетеля; 2) по-английски Сперанский стал учиться тогда уже, когда был женихом, т. е. в 1797 году, следственно не состоя более в преподавательской должности; 3) за немецкий язык, прежде совершенно ему чуждый, Сперанский принялся уже в Пензе, в бытность там губернатором, и выучился ему сам, с помощью только Библии и лексиконов. Доказательством тому письма его к дочери, в зиму с 1818 на 1819 год[664], где чрезвычайно увлекательно описаны ход его успехов в знакомстве с немецким языком, железное усердие, посредством которого он их достиг, и радость при этом, как он его называл, «новом своем завоевании»[665]; 4) выше упомянуто уже, что Сперанский обучался и обучал не в академии, а в Главной семинарии; прибавим, что преподаватели ее имели титул не профессоров, а учителей; 5) Сперанский сперва был учителем математики (с 20 мая 1792), а потом уже (с 19 августа) и учителем физики и красноречия, и наконец (с 8 апреля 1795) еще учителем философии[666]; 6) в заметках г. Булгарина пропущено, точно так же как и в других биографиях, одно очень любопытное обстоятельство, именно, что 8 апреля 1795 года, следственно 23 лет от роду, Сперанский был назначен префектом Главной семинарии, должность при тогдашнем устройстве духовно-учебной части чрезвычайно важная, потому что в руках префекта сосредоточивалось все нравственное управление.

IV. «Я никогда не смел, – продолжает г. Булгарин, – расспрашивать его (Сперанского) о том, каким образом он вошел на поприще гражданской службы и оставил ученое звание. Известно, однако ж, что он преподавал уроки в доме князя Алексея Борисовича Куракина, занимавшего важную должность при генерал-прокуроре князе Вяземском. Князь Куракин часто разговаривал с профессором, был очарован его глубокими и разнородными познаниями и возвышенными идеями и предложил ему место частного своего секретаря, которое М. М. Сперанский принял охотно».

Сперанский, вопреки общему мнению, повторенному здесь и г. Булгариным, был взят в дом князя А. Б. Куракина совсем не в качестве учителя и никогда им там не был. Это засвидетельствовал нам единственный сын князя[667], прибавляя, что только при приготовлении его и двух его сестер[668] к первой исповеди Сперанский дал им двенадцать уроков в Законе Божием. Он поступил к князю прямо и исключительно для переписки по обширным частным его делам, вроде домашнего секретаря, вследствие рекомендации митрополита Гавриила и еще одного служившего при князе земляка; но вместе с тем оставался и при семинарских своих должностях до вступления на престол императора Павла. Об этих событиях и этой эпохе его жизни сохранилось много любопытных сведений, которые, впрочем, могли бы найти свое место только в более подробной биографии. Ограничимся приведением здесь прошения, поданного им 20 декабря 1796 года митрополиту Гавриилу и решившего участь дальнейшей его жизни. Вот оно, от слова до слова: «В Александро-Невской вашего высокопреосвященства семинарии нахожусь я с 1789 года[669], где, обучаясь и обучая разным предметам, определением вашего высокопреосвященства апреля 8 дня 1795 года данным, поставлен я семинарии префектом, философии и физики учителем и доселе должность мою проходил с возможною ревностию и рачением. Ныне же нахожу я сообразнейшим с склонностями и счастием моим вступить в статскую службу: того ради ваше высокопреосвященство всепокорнейше прошу сие мое прошение принять и, из Александро-Невской семинарии меня уволив, снабдить аттестатом». – «Жажда учения, – рассказывал он в Перми в 1813 году одному из пользовавшихся особенным его доверием тамошних жителей, – жажда учения побудила меня перейти из духовного звания в светское: я надеялся ехать за границу и образовать себя в немецких университетах; но вместо того завлекся службою…»

V. В «Воспоминаниях» приводится, что Сперанский занимал место секретаря при трех генерал-прокурорах: князе А. Б. Куракине, Беклешове и Обольянинове.

В числе генерал-прокуроров пропущен здесь князь Петр Васильевич Лопухин, занимавший должность после князя Куракина, с 8 августа 1798 года до 7 июля 1799 года. Сперанский никогда, впрочем, не имел ни места, ни обязанности секретаря при генерал-прокурорах. Он был экспедитором в генерал-прокурорской канцелярии, что соответствовало теперешней должности начальника отделения. Правителями же этой канцелярии в ту эпоху были: сперва Пшеничный, потом Духовницкий, после Аверин и наконец Безак.

VI. Г. Булгарин слышал, что о назначении Сперанского статс-секретарем в Государственный совет (в 1801 году) ходатайствовал граф В. П. Кочубей. Сперанский назначен был в эту должность без всякого постороннего ходатайства, по избранию тогдашнего начальника его, Дмитрия Прокофьевича Трощинского, которому поручено было образовать канцелярию Совета.

VII. «В Комиссии о составлении законов, – говорит автор “Воспоминаний”, – Сперанский (до 1812 года) составил две части Гражданского уложения и внес их в Совет. Третья часть, заключавшая в себе Коммерческий устав и Уголовное право, требовала только отделки».

Здесь очевидное недоразумение. И по началам теории, и по древним римским делениям, и по системе всех законодательств новейших Гражданское уложение составляется из трех частей, которые под разнообразными, частью несвойственными именованиями объемлют собою в существе всегда три главных предмета: 1) Права личные, 2) Права на имущества, и 3) Права по обязательствам и договорам. Устав коммерческий, а тем более Право уголовное никогда и нигде не входили и не могут входить в состав того разряда законов, который разумеет юриспруденция под именем Гражданского уложения (Code ou droit civil, Civilrecht). Сперанским действительно составлены были и Коммерческое уложение, и Уложение уголовное (в отдельном составе); но третья часть Уложения собственно гражданского права по обязательствам и договорам приготовлена была Комиссиею законов уже после него. Рассмотрение всех этих работ возобновилось опять с 1821 года, потом продолжаемо было с разными перерывами, пока наконец, в нынешнее царствование, работам законодательным дано иное, более практическое направление, доставившее России бессмертный памятник «Свода»[670].

VIII. По свидетельству г. Булгарина, Сперанскому «дано было поручение преобразовать все духовные училища в России и устроить прочное их управление, что исполнено им с величайшею мудростию».

Это не совсем так. Сказанное поручение дано было не лично Сперанскому, а особенному Комитету о усовершенствовании духовных училищ, учрежденному по указу 29 ноября 1807 года из шести членов, в число которых назначили и его. Потом (по указу 26 июня 1808 года) этот временный комитет заменен был постоянною Комиссиею духовных училищ, где Сперанский также заседал только в качестве члена. В комиссии он сперва принял было на себя сочинение устава всех духовных училищ, и 9 февраля 1809 года действительно представил первую часть проекта устава академического – о внутреннем управлении академий. Комиссия совершенно одобрила все его предположения; но сам Сперанский, в то же время, по множеству и разнообразию других своих занятий, принужден был отказаться от составления остальных частей академического устава, равно как и уставов семинарий и училищ уездных и приходских; вследствие чего окончание дела возложено было от комиссии на другого ее члена, архиепископа Калужского (впоследствии Грузинского экзарха) Феофилакта, который и совершил его по первоначальным идеям и указаниям Сперанского[671].

IX. Продолжая далее, что важнейший труд Сперанского состоял в изменении финансовой системы, г. Булгарин излагает в нескольких словах начала его плана и последовавшую от него пользу.

Финансовые работы Сперанского были столь обширны, достигли такой степени развития и были окружены столь любопытными подробностями, что полное обозрение их могло бы составить предмет целого отдельного сочинения. Это не входило, конечно, в цель г. Булгарина; но и краткие указания, содержащиеся в его статье, далеки от полноты.

Пропущены многие даже из таких мер, которые были тогда всенародно постановлены и частию приведены в исполнение, принадлежа существенно к тому же плану, например: признание ассигнаций действительным государственным долгом; образование особенного капитала для погашения избытка ассигнаций чрез продажу государственных имуществ; учреждение Комиссии погашения долгов; открытие внутреннего для того займа; преобразование монетной системы; издание известного положения о нейтральной торговле, и проч. Все это было напечатано в современных правительственных актах и помещено потом и в Полном собрании законов.

Х. Фамилию супруги Сперанского г. Булгарин называет Стюенс (Stewenss).

Из множества семейных писем, английских, французских и русских, видно, что фамилия эта писалась Стивенс (Stevens). Мать Стивенс, о которой г. Булгарин упоминает, была урожденная Планта – семейство собственно швейцарского происхождения, но издавна поселившееся в Англии. Один из ее братьев, тогда инспектор Британского музея, известен уважаемою до сих пор в ученом мире историею Швейцарии (Histoire de la confédération Suisse)[672]. Сама г-жа Стивенс, оставшись после смерти мужа своего, бедного сельского священника близ Ньюкестля, за которого она вышла замуж по страсти, без всяких средств к существованию и еще с тремя малолетними детьми, прибыла в Россию, в 1790 году, для снискания себе здесь пропитания блестящими своими талантами. Упомянутый брат ее, очень подружившийся с известным протоиереем нашим Андреем Афанасьевичем Самборским, в бытность последнего священником при лондонской нашей миссии, рекомендовал ему свою сестру и через его посредство – Самборский состоял уже тогда законоучителем великих князей Александра и Константина Павловичей – она помещена была в дом Шуваловых.

XI. Зять графа Сперанского был не тайный советник, как говорит г. Булгарин, а действительный тайный советник, и назывался не Александр Васильевич, как сказано в «Воспоминаниях», а Александр Алексеевич[673].

XII. Г. Булгарин влагает в собственные уста графа Сперанского рассказ, что перевод его «О подражании Иисусу Христу» был им окончен и пересмотрен во время пребывания в Великополье. Имеющиеся у нас в руках подлинные современные письма свидетельствуют, что перевод «Подражания», начатый еще в 1805 году, окончен был в Перми и потом пересмотрен и исправлен в Пензе.

XIII. Указ 30 августа 1816 года приведен г. Булгариным весьма неточно, особенно же в последних, существенных его выражениях. Вот он в точном списке: «Пред начатием войны в 1812 году, при самом отправлении Моем к армии, доведены были до сведения Моего обстоятельства, важность коих принудила Меня удалить от службы тайного советника Сперанского и действительного статского советника Магницкого, к чему, во всякое другое время, не приступил бы Я без точного исследования, которое в тогдашних обстоятельствах делалось невозможным. По возвращении Моем приступил Я к внимательному и строгому рассмотрению поступков их и не нашел убедительных причин к подозрениям. Потому, желая преподать им способ усердною службою очистить себя в полной мере, Всемилостивейше повелеваем: тайному советнику Сперанскому быть пензенским гражданским губернатором, а действительному статскому советнику Магницкому воронежским вице-губернатором».

XIV. «В то же время (т. е. при назначении Сперанского губернатором), – прибавляет г. Булгарин, – государь пожаловал ему 7000 десятин земли».

Сперанскому пожаловано было не 7000, а 5000 десятин земли и не при назначении его губернатором, а через полтора года после того (23 января 1818) «в воздаяние, – как сказано в указе, – отличных трудов».

XV. В «Воспоминаниях» упомянуто далее, что в 1819 г. Сперанский назначен был сибирским генерал-губернатором и председателем двух комиссий: одной для исследования допущенных в Сибири злоупотреблений, другой для составления плана будущему ее управлению.

Никаких подобных комиссий никогда не существовало, и оба упомянутые поручения возложены были на Сперанского лично. В Сибири он наряжал потом несколько местных следственных комиссий, но единственно по собственному своему усмотрению, как главный начальник края.

XVI. Г. Булгарин говорит еще, что Сперанский назначен был сибирским генерал-губернатором после отрешения от должности иркутского гражданского губернатора Трескина.

Не после, а прежде. Сперанский, напротив, сам уже удалил Трескина от должности, по прибытии своем в Иркутск, и притом только в октябре 1819[674], вследствие рескрипта 19 сентября, которым он уполномочивался, «впредь до окончательного усмотрения, устранить Трескина на время от управления губерниею, если, по производству дел и по обозрению края, сие найдено будет нужным».

XVII. Далее прибавлено, что Сперанский в 1821 году составил план управления Сибири, который приведен в действие под именем Сибирского уложения.

Все законоположения, составленные Сперанским для Сибири – числом десять – изданы были совокупно 22 июля 1822 года; но как ни одному из них в частности, так и всем вместе нигде не дано имени Сибирского уложения. Главное названо учреждением для управления сибирских губерний, а из прочих шесть вышли с именованием уставов и три под заглавием положений.

XVIII. Описывая возвращение Сперанского из Сибири, г. Булгарин говорит, что император Александр назначил его (сверх звания члена Государственного совета) членом Комиссии о составлении законов.

Сперанскому, при отлучках главноуправлявшего тогда Комиссиею законов князя Лопухина, трижды (в 1822, 1823 и 1824 годах) поручаемо было временное управление ею, но он никогда не был назначаем ее членом. Указом, данным Государственному совету 3 ноября 1821 и рескриптом от того же числа на имя князя Лопухина, он был только поставлен в сношение с комиссиею, для получения всех сведений и пособий по возобновленному в то время рассмотрению проектов уложений; но к самому составу ее он нисколько не принадлежал.

XIX. Граф Сперанский скончался в 1839 г., но не в январе, как пишет г. Булгарин, а 11 февраля.

ХХ. Говоря о том, что государственные труды отвлекали Сперанского от принятия деятельного участия в отечественной литературе, г. Булгарин прибавляет: «однако ж среди государственных трудов он успел написать и издать… 3) Правила высшего красноречия, напечатаны в 1844 году».

«Правила высшего красноречия» написаны были Сперанским, когда он состоял в числе преподавателей Александро-Невской семинарии, следственно не среди государственных трудов; изданы же через пять лет после его кончины. Первое видно из предисловия издателя книжки[675], последнее – из года издания, самим г. Булгариным приведенного[676].

Однако Корф не удовлетворился публикацией статьи. Он инициировал рассмотрение булгаринских воспоминаний о Сперанском в упомянутом выше негласном комитете, созданном для надзора за печатью, одним из инициаторов создания которого он был и в котором играл ведущую роль. Корф подготовил как доклад комитету, так и итоговое его заключение:

Журнал Комитета высочайше утвержденного во 2‐й день апреля 1848 года [677]

При обозрении последней (июньской) книжки журнала «Библиотеки для чтения» внимание комитета[678] остановлено было статьею «Воспоминания Фаддея Булгарина», в которой собраны, между прочим, разные подробности о покойном графе Сперанском.

Комитет не входит в разбор многих вкравшихся в эту статью исторических неверностей и ошибок, которые обличены уже особо одним из членов, близко изучавших биографию графа Сперанского[679]; но, обращаясь собственно к тому, что принадлежит в круг прямых его обязанностей, он нашелся в необходимости сделать на упомянутую статью следующие замечания:

1) Автор говорит, что император Александр поручал Сперанскому обработку всех важнейших дел и планов высшего государственного управления, передавал ему все поступавшие по этому предмету проекты и наконец поручил ему составление плана государственного образования. Независимо от первого вопроса: откуда взяты автором сведения, столь положительно выраженные, здесь рождается и другой: может ли частный человек распределять за эпоху, столь еще к нам близкую, и таким диктаторским тоном, славу государственных подвигов между Монархом и Его подданным?

2) В статье выведено, что Сперанский в 1812 г. пал жертвою вражды и зависти, которые успели очернить его и представить человеком вредным и опасным. Сочинитель прибавляет даже: «Не смею называть главных виновников несчастья Сперанского, хотя они все уже в могилах – там, где и жертва их злобы. Но могила не все прикрыла. Добрые и злые дела остаются и громко возопиют в потомстве». – Далее следуют подробности об удалении Сперанского в Нижний Новгород и Пермь, описание его ощущений и пр.

По мнению комитета, вся эта выходка совершенно неуместна в печати. Представляя все событие несчастием незаслуженным и плодом одних происков, она как бы накидывает, перед публикою, тень на характер императора Александра, а с другой стороны прямо намекает на мнимую известность автору самых виновников удаления Сперанского и вообще всех подробностей такого дела, которое правительством всегда оставляемо было под покровом тайны и слишком – как упомянул комитет – близко к нашей эпохе, чтобы частное лицо дерзало, без особого призвания и, вероятно, и без достаточных к тому сведений, приподнимать всенародно край этого покрова.

3) Говоря о представленном Сперанским в 1810 году финансовом плане, автор пишет, что этот план «принес величайшую пользу и приносит ее до сих пор, предварительным рассматриванием смет и последовательною поверкою издержек в Государственном контроле, который был страшен при покойном бароне Б. Б. Кампенгаузене, человеке с необыкновенным умом, деятельностию, беспристрастием и правдивостию». – Такую характеристику прежнего, выставленную как бы в противуположность и в укор последующему и настоящему, равно как и самое мнение, столь резко произносимое о пользе мер государственных, комитет не может также не признать совершенно неприличным.

4) В означенной статье приводится Указ 1816 года, которым Сперанский определен был снова в службу, в должность пензенского гражданского губернатора, но приводится не подлинными словами, а будто бы в виде извлечения его содержания, которое, между тем, представлено совершенно превратно. Так, в указе сказано, что не оказалось «убедительных причин к подозрениям» на Сперанского, тогда как в статье напечатано, что «по производственному следствию (сих слов совсем нет в указе) обвинения оказались неосновательными». – Такое искажение слов и смысла Высочайшего указа, в свое время гласно обнародованного, а теперь приводимого, как исторический цитат, в ином совсем виде, представляется комитету столько же дерзким, сколько и предосудительным.

Наконец, 5) Приводя частный разговор свой с Сперанским о постигнувшем его в 1812 году несчастии, автор влагает в уста покойного графа следующие слова: «Если б я был в фамильных связях с знатными родами, то, без сомнения, дело приняло бы другой оборот. Кто хочет держаться в свете, тот должен непременно стать на якорь из обручального кольца». – Едва ли нужно замечать, что если слова сии и были точно сказаны в минуту откровенной и не совсем, может быть, осторожной беседы, то, верно уже, не для оглашения их перед современною публикою, и комитет смеет думать, что нельзя допускать, чтобы память государственного человека, так сказать вчера еще оставившего поприще, а с тем вместе, в некотором отношении, и самый образ действия правительства были поносимы приписыванием первому подобных мнений.

Вследствие всех сих замечаний комитет полагал бы представить министру народного просвещения: 1) сделать автору приведенной статьи строгий за нее выговор и 2) сделать соответственное внушение и пропустившим оную ценсорам, ибо если не было на прямой их обязанности сверять Указ 1816 года с подлинником, то никак, однако же, не следовало им пропускать прочих выше сего замеченных мест, по явной их неуместности в печати.

Таковое заключение свое Комитет осмеливается всеподданнейше повергнуть в Высочайшее Его Императорского Величества благоусмотрение.

№ 17

25 июня 1848 г.[680]

На докладной записке возглавлявшего комитет Д. П. Бутурлина, к которой был приложен этот журнал (т. е. протокол заседания), 27 июня император наложил следующую резолюцию: «Совершенно справедливо, сообщить о сем г[енерал]-а[дъютанту] г[рафу] А. Ф. Орлову»[681].

29 июня Бутурлин передал министру народного просвещения С. С. Уварову замечания императора, дословно воспроизводящие замечания комитета[682], тот 7 июля сообщил об этом попечителю Петербургского учебного округа М. Н. Мусину-Пушкину, который через Петербургский цензурный комитет 11 июля отправил Булгарину точный текст императорских замечаний с заключением, что «вследствие всех сих замечаний его императорское величество высочайше повелеть изволил: сделать автору приведенной статьи строгий за нее выговор»[683].

Поскольку текст Корфа был опубликован в газете с изменениями, 2 июля 1848 г. он написал письмо министру народного просвещения графу С. С. Уварову:

Г-н Булгарин напечатал в «Библиотеке для чтения» статью о покойном графе Сперанском, изобилующую как погрешностями, так и рассуждениями, совершенно неуместными в тексте, предназначенном для публики. Комитет наш обратил внимание императора на последние, я же позволил себе ответить от себя лично на первые некоторыми замечаниями, каковые поместил в «Русском инвалиде» (24‐го числа прошлого месяца). Возражая на утверждения автора касательно первоначальной фамилии графа, я писал: «Лица белого духовенства обыкновенно имеют у нас особые прозвания, или фамилии, тогда только, когда они происходят из дворянства – фамилию их рода – или когда воспитывались в училищах – фамилию, даваемую по назначению духовно-ученого начальства» и далее: «следственно, все приведенные выше фамилии нельзя не признать за вымысел позднейших времен, когда прежний черкутинский церковник начал уже занимать собою общественное внимание». – Однако, к великой моей досаде, обнаружил я в печатном листке вместо первого из двух слов подчеркнутых слово иногда, которое полностью извращает не только смысл, но даже и грамматическое строение фразы, а на месте второго – священник, отчего вышло, что я Сперанского превратил в бывшего священника. Я незамедлительно написал редактору газеты письмо с просьбой поместить извещение об этих абсурдных опечатках; каково же было мое изумление, когда из его ответа узнал я, что речь идет вовсе не об опечатках, а просто-напросто об исправлениях, сделанных цензором Крыловым, в доказательство чего были мне предоставлены листы с собственноручной правкой этого господина.

Поскольку под статьей стоит моя фамилия, благоволите согласиться, господин граф, что мне в моем положении неприятно и странно представать перед публикой в столь смешном виде. Благоволите же позволить мне воззвать к Вашему чувству справедливости в отношении поступка беззаконного и, осмелюсь сказать, бессмысленного, совершенного г-ном Крыловым, который вместо того чтобы запретить или вычеркнуть то, что счел он предосудительным, присвоил себе право вносить в статью свои поправки, что противоречит даже закону (Устав о цензуре. С. 15), и предавать тиснению за чужой подписью бессмыслицу собственного изобретения, даже не предупредив об том автора.

Уваров написал ему следующее:

В ответ на письмо Ваше от 2 июля, касающееся исправлений, которые цензор Крылов позволил себе внести в статью Вашу о г-не Сперанском, спешу сообщить Вашему сиятельству, что сделал я этому цензору строгий выговор; имея дело со статьей подписанной, обязан он был всенепременно с Вами поделиться своими сомнениями. Если желательно Вам объявить об ошибках, допущенных в печатной статье, предложил бы я Вам поместить об том извещение в публичных листках; сие явилось бы, полагаю, наилучшим способом исправить оплошность цензора; добавлю, что когда бы редактор «Инвалида», прежде чем отдавать статью в печать, обратился к начальству вышестоящему, замечание цензора поставлено было бы на голосование, и все сие происшествие не имело бы места.

Благоволите, господин барон, принять уверения в совершеннейшем моем почтении.

Граф Уваров.

3 июля 1848 года

На Карповке[684]

Булгарин, который в это время, как всегда, проводил лето в своем поместье Карлово (под Дерптом) и не знал ни о заключении негласного комитета, ни о реакции царя, попытался печатно ответить на критическую статью Корфа. Весь очередной свой фельетон из цикла «Журнальная всякая всячина» он посвятил этому сюжету. Лишь в середине июля он был подан в цензуру, поскольку нужно было время на то, чтобы газета с текстом статьи Корфа дошла в Дерпт, Булгарин обдумал и написал свой ответ и переслал его в Петербург. Поскольку цензурный комитет был напуган выговором цензорам за пропуск булгаринских воспоминаний о Сперанском, он передал Корфу новый текст Булгарина на эту тему. Корф прочел его и снабдил подробными замечаниями (они даны под строкой курсивом). В результате цензурный комитет запретил публиковать ответ Булгарина.

Журнальная всякая всячина

Однако ж в моем ливонском уединении я не только не получаю, но даже не вижу русских газет и журналов (кроме своей газеты и журналов, издаваемых министерствами), и не только не тоскую, а напротив, весьма счастлив и доволен. – Приятель мой прислал мне на днях № 138 «Русского инвалида», в котором напечатана статья, до меня касающаяся. Из уважения к лицу, написавшему эту статью, почитаю долгом отвечать на объяснения.

Дело идет о М. М. Сперанском, о котором я высказал, что знаю об нем и что можно было высказать, в пятой части моих «Воспоминаний». Автор статьи «Русского инвалида» полагает, что я рано вспомнил о М. М. Сперанском – и находит ошибки в представленных мною фактах и числах[685]. Уважаю каждое чистосердечное мнение и благонамеренное суждение, и прошу снисхождения к моему собственному мнению.

В светских обществах и в нашем миниатюрном литературном мире известно, что один весьма почтенный ученый и заслуженный муж занимался собиранием материалов для составления полной биографии М. М. Сперанского в законодательном отношении[686], потому что он более всех участвовал в исполнении великого предначертания наших государей к составлению полного и систематического Собрания законов. Таким образом, биография Сперанского будет заключать в себе историю русского законодательства в царствование императора Александра и нынешнее благополучное царствование. Нет никакого сомнения, что творение, написанное человеком умным, талантливым и знающим совершенно законодательство, будет любопытно, поучительно и важно во всех отношениях, особенно потому, что из всех наших историй невозможно составить никакого систематического понятия о законодательствах каждой эпохи. Но мне кажется, что биография Сперанского в этом деле будет дело постороннее или, как говорится, hors d’oeuvres[687]. Жизнеописания важны только тогда, когда лицо действовало самостоятельно, как, например, наши дипломаты от кончины Петра Великого до вступления на престол императора Павла Петровича, и наши полководцы, облеченные полною властию. Но Сперанский вовсе не действовал самостоятельно в русском законодательстве, а только исполнял волю законодателей[688].

Сто раз слышал я от него (а верно слышали и все приближенные к нему люди), что он никогда не навязывался ни с какими проектами и тогда только делал, когда ему что-либо поручали. Об этом я сказал и в моих «Воспоминаниях». В частной жизни Сперанского замечателен только один период, а вся его служба есть только честное, умное и человеколюбивое исполнение своих обязанностей, и это можно высказать несколькими словами, а именно, что он везде был примерный начальник, примерный подчиненный, умный, ученый и трудолюбивый исполнитель поручений. Иное дело, если б Сперанский написал записки о своей жизни, с собственными суждениями о делах и лицах, тогда это заменяло бы недостаток самостоятельности в действиях[689]. Мне кажется, что Сперанский именно принадлежит к тому роду людей, о которых не только современники, но даже история может только вспоминать[690]. Разум и познания Сперанского были велики, и следы этого остались в исполнении данных ему поручений; душа Сперанского была неисчерпаемый источник благости и высоких чувствований, и если, по мнению почтенного автора статьи в «Русском инвалиде», и об этом предмете говорится неуместно, то и чувства благодарности и привязанности современников были бы также неуместными! И на чем бы тогда основался будущий историк? Просим извинения у почтенного автора статьи в «Русском инвалиде», но я того мнения, что любить, быть благодарным, справедливым и говорить истину, хотя бы вполовину, всегда уместно, и даже над свежею могилою добродетельного мужа, каков был Сперанский[691]. Я не писал биографии Сперанского, я только вспомнил об нем в моих «Воспоминаниях», вспомнил со слезами, с чувством беспредельной к нему любви и уважения[692].

Теперь взглянем на неверности и недоразумения в моих «Воспоминаниях», которые почтенный автор взялся исправить перед публикою, как сказано в статье: «для потомства».

По первому пункту. Я не имею, с моими «Воспоминаниями», ни малейшего притязания на жизнь в потомстве; но если эти «Воспоминания» дойдут до потомства, то ему совершенно будет равно, в 1771 году родился Сперанский или в 1772 или в 1773, как полагает неопределенно почтенный автор статьи, оканчивая свои изыскания о годе рождения Сперанского словами: «но впоследствии Сперанский неизвестно почему перешел к 1771 году». Я вообще люблю последствия и привык беспредельно верить Сперанскому, и если он впоследствии определил год своего рождения, то неизвестность причин не должна, кажется, опровергать собственного показания. Вероятно, Сперанскому известны были причины, почему он назначил 1771 год годом своего рождения, и потому в «Воспоминаниях» моих это не неверность и не недоразумение[693].

По второму пункту. Сказано в «Воспоминаниях», что первоначальная фамилия Сперанского была Грамотин. Так называет Сперанского и И. И. Дмитриев, бывший в весьма коротких сношениях с Сперанским, по своему званию министра юстиции и литератора. Если это неверность и недоразумение, то почтенный автор статьи не исправил их своими догадками, сказав: «не сохранилось никаких сведений или преданий о родовом его прозвище и, напротив, все положительно утверждают, что такого никогда не было». После этого и говорить нечего![694]

По третьему пункту. У кого и как учился Сперанский французскому и английскому языку, дело совершенно не важное. Главное здесь характеристика. В «Воспоминаниях» сказано, что Сперанский изучил эти языки уже в зрелых летах, и это яркая черта, означающая беспрерывное стремление к приобретению познаний. Имена учителей и порядок перехождения от одного предмета к другому в учительском звании – также мелочи, что не займут потомства, а для меня, современника, вовсе незанимательны[695].

По четвертому пункту. В «Воспоминаниях» моих я сказал: «известно, что он, т. е. Сперанский, преподавал уроки в доме князя А. Б. Куракина». Почтенный автор статьи говорит, что я ошибся, следуя в этом деле общему мнению. Почтенный автор статьи основывается на показании единственного сына князя А. Б. Куракина, якобы Сперанский не был учителем в доме, а дал только двенадцать уроков, и был домашним секретарем в доме князя, исключительно для частной переписки. Не подвергаю сомнению ничьих показаний, но не могу слепо верить тому, чтоб Сперанский, профессор или старший учитель в семинарии, покровительствуемый знаменитым митрополитом Гавриилом, решился принять звание домашнего секретаря для частной переписки!!! В душе Сперанского всегда таилась благородная гордость, и он не был в такой нужде, чтоб идти в писцы, потому что домашний секретарь, для частной переписки, то же, что писец[696]. – Должен я мимовольно высказать, что словесные показания о первых годах службы выслужившихся чиновников весьма часто бывают неточны. В этом я особенно удостоверился, собирая сведения о М. М. Сперанском. Собственных слов Сперанского не привожу (хотя мог бы подкрепить мои показания свидетельством живых людей), но предположения, что Сперанский был домашним секретарем у князя А. Б. Куракина, для частной переписки, никак не могу принять! À tout seigneur tout honneur[697][698].

По пятому пункту не спорю. Был ли он секретарем или экспедитором в Министерстве юстиции – для потомства все равно, и для характеристики Сперанского – менее нежели ничего[699].

По шестому пункту. Почтенный автор статьи говорит, что Сперанский был назначен статс-секретарем не по ходатайству графа В. П. Кочубея, но без всякого постороннего ходатайства, по избранию тогдашнего начальника его Д. П. Трощинского. Быть может! Но как письменных доказательств на то, по чьему ходатайству Сперанский был назначен статс-секретарем, не существует, то я поверил слуху, т. е. словам самого М. М. Сперанского[700]. Впрочем, и это не важно для потомства и не изменяет характеристики Сперанского.

Противу седьмого пункта. В пятой части моих «Воспоминаний» на стр. 592 сказано: «В комиссии о составлении законов Сперанский составил две части Гражданского уложения и внес их в Совет. Третья часть, заключавшая в себе Коммерческий устав и Уголовное право, требовала только отделки». Противу этих слов почтенный автор статьи представил возражение, основывая его на классическом или систематическом разделении законодательства, по древнему римскому делению и по всем новейшим системам, для доказательства, что Устав коммерческий и Уголовное право никогда и нигде не входили и не могут входить в состав того разряда законов, который разумеет юриспруденция под именем Гражданского уложения (Code du droit civil, Zivilrecht). Да разве я, автор «Воспоминаний», утверждал где-либо, что Коммерческий устав и Уголовное право входят в один разряд с правами личными, правами на имущество и правами по обязательствам и договорам, тремя основаниями Гражданского уложения??? Предполагаемый тогда Свод законов разделялся на три части или на три отделения не по школьному, но по практическому порядку. Первые две части или два отдела долженствовали заключать в себе Гражданское уложение, а третья часть Устав коммерческий и Уголовное право. Это вовсе не означает смешения всех этих отделов в одну категорию. В полном курсе математики начинают с арифметики, потом переходят к алгебре, планиметрии, стереометрии, тригонометрии прямой и криволинейной, потом к дифференциальным и интегральным исчислениям, и все это составляет математику, которую вы, при издании, можете разделить на сколько угодно частей и отделов, и хотя предметы имеют свое особое свойство, но все вместе устремлены к одной цели. Я писал не биографию Сперанского и не историю законодательства; не мог и не должен был распространяться и разбирать (по ниточке) все действия Сперанского и, желая представить только его характеристику и биографический очерк, вовсе не останавливался на мелочах. Почтенный автор статьи говорит: «Сперанским действительно составлены были и Коммерческое уложение, и Уголовное уложение, в отдельных составах, но третья часть Уложения собственно Гражданского – Права по обязательствам и договорам – приготовлена была Комиссиею законов (т. е. о составлении законов) уже после него». Из этих слов выходит, что Сперанский составил два первые отдела Гражданского уложения (т. е. права личные и права на имущества), Коммерческий устав и Уголовное право, и все мое преступление в кратком биографическом очерке и характеристике Сперанского заключается в том, что одно отделение Гражданского уложения приготовлено было комиссиею![701] Но для характеристики Сперанского довольно и того, что он сделал, по сознанию почтенного автора статьи! Впрочем, я писал не наобум! По возвращении моем в столицу я буду иметь честь представить уважаемому мною автору статьи записку (на французском языке), составленную одним из приближенных лиц к М. М. Сперанскому и пересмотренную им самим[702]. На основании этой записки и французский писатель Шницлер сказал то же, что сказано в «Воспоминаниях»[703]. В заключение скажу об этом седьмом пункте, что если б ось земная поколебалась (метафора, вроде преувеличения моих суждений о Сперанском), и миру угрожало разрушение, и если б спасение его зависело от изменения моего мнения о Сперанском, то и тогда, на развалинах мира, я бы воскликнул: «Сперанский, один Сперанский исполнил волю наших Мудрых Законодателей, и все его умные и сведущие сотрудники трудились по его указанию и заслуживают за то полную нашу благодарность!» Сперанского нет на свете, и после него не осталось наследников его имени и его значения, следовательно правда – голос души, а не лесть![704]

Противу осьмого пункта скажу почти то же. Здесь речь идет о словах, а не о делах. Почтенный сочинитель статьи говорит, что преобразование духовных училищ поручено было не лично Сперанскому, а Комитету, а из слов самого же почтенного сочинителя статьи выходит, что все сделано им самим, Сперанским, или «по первоначальным идеям и указаниям Сперанского»[705].

Противу 9 пункта. Почтенный автор статьи доказывает, что я, в изложении трудов Сперанского по финансовой части, пропустил многое. Справедливо! В «Воспоминаниях» я вспомнил только о важнейших трудах, предоставляя будущему его биографу все подробности[706].

Против 10 пункта. Фамилия супруги М. М. Сперанского пишется по-английски, как мне сказано, – Stewents и произносится Стюенс, а почтенный автор статьи утверждает, что эта фамилия пишется Stewens и произносится Стивенс[707]. Я последовал мнению одного из сыновей воспитанниц г-жи Стюенс, или Стювенс – но спорить не намерен, хотя знаю, что для произношения собственных имен ни во французском, ни в английском языках нет постоянных правил, и еще более убежден, что для потомства нет важности в том, Стюенс или Стивенс была супруга М. М. Сперанского[708].

Против 11 пункта. Mea culpa, mea maxima culpa![709] Виноват! Зять Сперанского был точно действительный тайный советник и назывался Александр Алексеевич! Товарищ мой, Н. И. Греч, засвидетельствует, что мой природный недостаток состоит в том, что я никак не могу упомнить чинов и имени и отчество![710] А ведь А. А. Фролов-Багреев был моим судьею в 3‐м департаменте Правительствующего сената[711], и я часто видал его, когда он жил с М. М. Сперанским, на Фонтанке, в доме Лыткина! Имени и отчества М. М. Сперанского я никогда не забуду, а Александра Алексеевича забыл, в чем и виноват!

Против 12 пункта. Где и когда был начат, кончен и исправлен перевод книги «О подражании Иисусу Христу», кажется мне столько же важным, как и то, где была куплена бумага на напечатание этой книги. Если потомство почтет это важностию, то я радуюсь, что по моей незначительности я не дойду до потомства![712]

Против 13 пункта. Указ, оправдывающий М. М. Сперанского, я поместил только в его сущности и умышленно не хотел поместить последних его выражений. Авторская воля, которую могу объяснить словесно[713].

Противу 14 пункта. В «Воспоминаниях» сказано, что Сперанскому пожаловано 7000 десятин земли, а почтенный автор утверждает, что 5000. Ainsi soit-il![714][715]

Противу 15 пункта спорить не буду, потому что сказанное почерпнул из вышеупомянутой записки, на французском языке, пересмотренной Сперанским[716].

Противу 16 пункта. Вот одно замечание, которое я принимаю, потому что оно входит в разряд характеристики Сперанского. Он отрешил Трескина. Дело важное, возвышающее характер обожаемого мною мужа! Это непременно исправлю, если мои «Воспоминания» доживут до второго издания, и покорнейше благодарю почтенного автора статьи за поправку[717].

Противу 17 пункта. Я сказал, что Сперанский составил Сибирское уложение. Почтенный автор статьи возражает, что десять законоположений для Сибири, составленные Сперанским, изданы совокупно и названы: Учреждением для управления Сибирских губерний. Справедливо! Но если в литературном сочинении частное выражение должно почитать ошибкою, то и я вправе заметить почтенному автору статьи, что он, обвиняя меня, сам впадает в то же самое прегрешение, называя в VII пункте обвинений Комиссию о составлении законов Комиссиею законов. И я вправе сказать, что Комиссии законов у нас никогда не было, как говорит почтенный автор, что у нас не было никогда Сибирского уложения! Это то же, что: bonnet blanc, et blanc bonnet[718]. Ужели это будет ошибка, за которую взыщет потомство, если я скажу: «Приятель мой поехал в Сибирь», вместо того, чтоб сказать: «Приятель мой поехал в Сибирские губернии»[719].

Противу 18 пункта. Был ли Сперанский членом Комиссии о составлении законов, по возвращении из Сибири, или только поставлен в сношения с комиссиею, это совершенно не важно ни для потомства, ни для характеристики Сперанского. Главное в том, что ему было поручено рассмотрение составляемого тогда проекта Уложения, в чем сознается и сам почтенный автор статьи, т. е. что высокий ум и глубокие познания Сперанского были оценены. Мне только это и нужно![720]

Противу 19 пункта. Сперанский скончался точно 11 февраля, а не в январе 1839 года. Но как во вступлении к статье сказано, что исправление неверностей и недоразумений в характеристике Сперанского предпринято для потомства, то мне кажется, что не только для потомства, но и для современников разница в нескольких днях кончины не составляет важности. Я даже не помню, в каком месяце умерли Кольберт, Питт, Каннинг, но знаю, что это были великие мужи![721].

Противу 20 пункта. Чтоб доказать любовь Сперанского к литературе, я сказал, что он даже среди государственных трудов успел написать и издать в свет несколько сочинений. Почтенный автор уличает меня в неверности показаний, а именно, что одно сочинение Сперанского написано им в то время, когда он был преподавателем в семинарии, и издано, по моему же показанию, после его кончины[722]. Не знаю, что скажет публика и потомство, но я почитаю эту неверность маловажною. Для характеристики Сперанского важно то, что он и посреди государственных трудов занимался литературою, и это верно[723].

Вот и все обвинения. Писал я не юридическую записку, где от каждого слова и выражения требуется математической верности, писал не полную биографию, а представил характеристику, т. е. ум и душу Сперанского, так, как понимал[724], и излил чувства собственной души к мужу, которого любил как отца родного и которого память священна для всех знавших его. Почтенный автор статьи в «Русском инвалиде» упоминает о Записках (рукописных) барона Розенкампфа, бывшего некогда одним из близких к Сперанскому людей, в служебном отношении[725]. Эти рукописные Записки и другие бумаги барона Розенкампфа о Сперанском мне известны[726], но я, по известным мне причинам, не принял ни одной мысли и ни одного показания господина барона. Для биографического очерка я руководствовался двумя документами: рукописною запискою на французском языке, составленною близким к Сперанскому лицом, и другою запискою, приготовленною для Энциклопедического лексикона[727]. Обе эти записки пересматривал сам Сперанский, исключил из них все похвалы и оставил одну сущность, не вдаваясь в мелочи[728]. Что Сперанский сам пересматривал эти записки, на то могу представить неопровержимые доказательства, и даже намерен представить в будущих томах «Воспоминаний». Во всяком случае долгом считаю поблагодарить почтенного автора статьи в «Русском инвалиде» за то, что он обратил внимание на мои «Воспоминания», которые потому только мне дороги, что в них я могу излить чувства моей благодарности к благородным людям и выставить их ум, душу и заслуги, а если ошибся или ошибусь в числах и в подлинных названиях казенных бумаг, в числе, в имени и отчестве эпизодического лица, то думаю, что и публика и потомство не поставят мне этого в вину[729]. Принимая даже все исправления, представленные почтенным автором статьи «Русского инвалида», мой портрет Сперанского останется тот же! Пятна отысканы на раме портрета, а не на холсте[730]. При случае смою эти пятна на раме[731], но ни за что в мире не изменю ни одной черты в портрете, потому что пишу по чувству и по убеждению. Finis![732]

Если б дело шло не о графе М. М. Сперанском, я бы промолчал. Но как искусная критика побочных обстоятельств могла бы подвергнуть сомнению сущность дела, именно характеристику незабвенного мужа, я должен был объяснить, что хотя рама портрета может быть дурна, но если портрет верен, то цель художника достигнута[733].

Карлово, 13 июля 1848