Воспоминания. Мемуарные очерки. Том 2

ПОЛЕМИКА Я. К. ГРОТА С Ф. В. БУЛГАРИНЫМ ПО ПОВОДУ БУЛГАРИНСКИХ «ВОСПОМИНАНИЙ»

В 1849 г. профессор Александровского университета в Гельсингфорсе, переводчик и исследователь скандинавской литературы Я. К. Грот (1812–1893) опубликовал в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 79–82) статью «Очерки из Финляндских походов в 1808 и 1809 годах (Статья первая)», где рассказал о творчестве шведско-финского поэта Йохана Людвига Рунеберга (1804–1877), бывшего ребенком во время этой войны и посвятившего ей сборник стихотворений «Fänrik Ståls sägner» («Рассказы фенрика Столя», 1848). При этом Грот заметил, что «несколько любопытных эпизодов из этой войны можно найти (к сожалению, не без примеси неточных и неверных показаний) в “Воспоминаниях” Фаддея Булгарина, участвовавшего в походе 1808 года» (№ 79. 13 апр.). Так началась «война о войне», растянувшаяся на полтора месяца. Свет на вспыхнувшую критическую баталию проливает переписка Грота с П. А. Плетневым. Имя Булгарина встречается там довольно часто, причем в контексте, как правило, резко негативном[734]. Однако письмо Грота от 8 декабря 1848 г., посвященное «Воспоминаниям» Булгарина, отличалось своей тональностью: «Последние дни я провел за изучением воспоминаний Булгарина о финляндском походе в 1808 году. При всех его недостатках, у него таки есть много интересного. Я готовлюсь начать статью, для которой мне нужно это чтение», – и через несколько дней, 14 декабря, сообщал: «Кончил выписку из Булгарина о войне в Финляндии 1808 года»[735]. Плетнев, согласившись в ответном письме, что «у Булгарина действительно много сохранено фактов», тем не менее язвительно заметил: «Жаль, что он их все повернул в одну сторону, именно к возвышению гнусной фигуры своей», и в очередном письме от 22 декабря предложил так вести полемику: «Когда будешь ты выводить наружу все глупости Булгарина, то ради Бога не давай такого оборота статье, будто она для этого написана. Нет, ты о своем пиши деле, а Булгарина бей по носу только при удобном случае, как советует Пушкин:

И поучительной лозой Зоила хлещет – мимоходом» (с. 373, 376)[736].

Статья Грота свидетельствует о том, что он прислушался к совету – в продолжении, содержавшем прозаическое переложение произведений Рунеберга с комментариями Грота (причем трудно было понять, какие сведения почерпнуты из поэтических сочинений Рунеберга, а какие представляют собой собственно комментарий), говоря о балладе, посвященной Я. П. Кульневу, Грот вновь коснулся «Воспоминаний» Булгарина: «Если верить г. Фаддею Булгарину, то и одежда Кульнева была такова, что иной легко мог принять его за казака; но Давыдов, описывающий ее иначе, заслуживает более веры, быв постоянным товарищем Кульнева в этом походе» (№ 82. 16 апр.).

Задетый Булгарин в очередном фельетоне потребовал доказательств: «Так дела не делаются в литературе. Укажите на неточные, неверные показания и докажите, а без того слова ваши – ветер, господин переводчик мечтаний шведского поэта! Говорить такие вещи без доказательств, это уж слишком много!»[737]

Булгарин опроверг замечание Грота, что книги П. П. Сухтелена и А. И. Михайловского-Данилевского хорошо известны в России: «Сочинение графа П. П. Сухтелена напечатано на французском языке, в числе 200 экземпляров, роздано автором приятелям и коротким знакомым в России и Швеции, и никогда не было в продаже. Следовательно, нельзя сказать, что оно повсеместно известно». По поводу ошибок и неточностей в своих мемуарах он писал: «Не могу пропустить этого без замечания. Описание действий корпуса графа Каменского и переход генерала Барклая де Толли чрез Кваркен написаны были мною за тринадцать лет до выхода в свет истории Финляндской войны А. И. Михайловского-Данилевского. Писал я по официальным документам, сообщенным мне его сиятельством графом А. А. Закревским, и по собственным моим воспоминаниям, потому что я был очевидным свидетелем и, смею сказать, участником подвигов русских воинов. Ни граф П. П. Сухтелен, ни А. И. Михайловский-Данилевский, ни граф А. А. Закревский, бывший тогда адъютантом графа Н. М. Каменского, и ни один из товарищей и сослуживцев моих не сделал замечания на счет неверностей и неточностей в моем описании Финляндской войны, равномерно не показано неверностей и неточностей в честной, умной и благородной критике моего труда, напечатанной в 6‐й книжке Военного журнала на 1848 год <…>».

Кроме того, он оспорил некоторые свидетельства самого Грота о событиях этой войны, уличив его в многочисленных ошибках. Так, Грот писал, что «начальники русского войска сближались с жителями, давая им балы и пирушки <…> наши офицеры знакомились и братались с финляндскими и шведскими. Между нашим авангардом и неприятельским арьергардом враждебные отношения превращались иногда в самые мирные: тогда противники друг с другом забавлялись игрою в кости, которая в то время была в большом ходу, и вместо стола служил им ряд барабанов, накрытых доскою. Сохранилось много анекдотов, свидетельствующих о рыцарском духе, оживлявшем образованную часть обоих войск». Это вызвало темпераментную отповедь Булгарина: «Никогда русские офицеры не играли в кости с шведскими офицерами на доске, положенной на барабаны; никогда мы не пировали с шведскими офицерами на форпостах, и хотя уважали их, но не имели времени дружиться и брататься. Авангард наш знал одного капитана Фукса, командовавшего в шведском арьергарде эскадроном Саволакских драгун. Мы менялись иногда провизиею с капитаном Фуксом, но до пиров и игры в кости никогда не доходило».

Указал он и на географические неточности, содержавшиеся в статье Грота (в № 80), заявив, что пролива Тайвола перед городом Куопио нет. «За какой пролив Тайвола удалился Сандельс? Сандельса встретили мы под Иорас-Киркой, преследовали до города Куопио, и он, защищавшись в городе пять часов сряду, сел с своим отрядом в лодки, в глазах наших, переправился чрез озеро Калавеси и переехал на другой берег, заняв крепкую позицию возле селения Тайвола. <…> Оровайс точно такой городок, как селение Тайвола – пролив. Оровайс просто кирка, а возле кирки находится только жилище пастора, кистера, всего несколько домов. Что такое называется кирка в Финляндии, это объяснено в моих “Воспоминаниях”. Ни городком, ни даже деревней не был никогда Оровайс, и это родилось в мечтаниях поэта».

Оспорил он и комментарий Грота к стихотворению Рунеберга «Дебельн»: «…переводчик говорит, что Дебельн лежал больной в постели, в городе Нюкарлеби, когда русский отряд, под начальством генерала Козачковского, подступил к городу. Больной, в постели, якобы говорит доктору: “Слышите ли, как пушки гремят? Там решается отступление финского войска. Мне надобно поспеть туда прежде, нежели успеют разбить мой (???) отряд. Загородят ли нам дорогу? Возьмут ли Адлеркрейца в плен?” и проч. Переводчик мечтаний шведского поэта объясняет, что больной Дебельн бросил лекарство, встал с постели, поспешил в сражение, и прибавляет: “Громкими криками встречен был Дебельн на поле сражения: ободренный присутствием любимого начальника, неприятель одержал поверхность над Козачковским и не пустил его в Нюкарлеби”. Мечты! Мечты! Я сам был в этом сражении и описал его с натуры в IV части моих Воспоминаний, на стр. 483–484. Дебельн не мог сказать мой отряд, потому что шведским отрядом противу Козачковского командовал шведский генерал Гриппенберг. К какой стати Дебельн вспоминает об одном Адлеркрейце? Противу графа Н. М. Каменского, под Оровайси, шведским войском командовал фельдмаршал Клингспор, и под ним шведскими полками начальствовал генерал Фегезак, а генерал Адлеркрейц командовал только финскими вооруженными крестьянами. Почему же именно Адлеркрейцу надлежало попасться в плен, если б Козачковский занял Нюкарлеби? Попался бы в плен Адлеркрейц, так с ним попались бы и другие. Генерал Гриппенберг оттого одержал поверхность над нами и отбил нас от Нюкарлеби, что у него было 2000 регулярного войска, столько же отличных саволакских и карельских стрелков, и что он занимал крепкую позицию, а у Козачковского всего с кавалериею было под ружьем только 1782 человека! Мы отступили не от натиска шведов, якобы воспламененных появлением Дебельна, а оттого, что убедились в невозможности овладеть с нашими силами шведскою позициею на возвышенностях, покрытых лесом, унизанных пушками и фальконетами, и примыкающею левым флангом к реке. Отступили мы, когда стало смеркаться, и неприятель нас не преследовал. Переводчик и объяснитель принимает мечты поэта за историю и еще называет свою статью “Очерки из Финляндских походов 1808 и 1809 года”! Подумаешь, что правда! Надлежало бы назвать статью “Очерки мечтаний шведского поэта, с ошибками и промахами русского переводчика и толкователя”. И этот господин переводчик упрекает меня в неточности и неверности показаний!!! Жаль мне вас, господа точные!»

Плетнев немедленно уведомил Грота о булгаринской реакции, предложив такой алгоритм дальнейшей полемики:

Главнейшее, что хочется мне передать тебе немедленно, заключается в выходке против тебя, которую сегодня в фельетоне Северной пчелы напечатал Ф. Булгарин за твои о нем два слова, деликатные и даже уважительные, когда ты сказал, что его показания о финляндской войне, к сожалению, не точны и не верны. За это он напорол против тебя несколько страниц.

Чувствую, что теперь уже необходимо тебе серьезно взяться для защиты своей статьи. Но в том-то и дело, что с таким человеком, грубым и дерзким, каков Булгарин, нужно, чтобы твои строки резко были противоположны его строкам. Начни с объяснения, в какой мере твоя статья есть рассказ исторический. Это должно быть коротко, определительно и точно. После перейди к показанию источников, которыми ты руководствовался, их достоверности. Цитаты должны быть строго библиографические. В-третьих, скажи, как необходимо было выйти разнице в историческом рассказе, когда за него берется иногда человек, рассматривающий событие при источниках своего рождения, хода и окончания; а иногда хоть и действующий в событии, но мелкий участник, род корнета, не видящего далее сабель своего фронта или взвода. В-четвертых, выпиши для примера несколько грубых и важных ошибок из воспоминаний Булгарина. О мелочах ни слова. Наконец, прибавь, что историку этого свойства не стоило бы и отвечать на его критику; но ты в его же назидание здесь исправляешь места, им криво понятые и переформованные (с. 424–425).

Письмо Грота от 30 апреля 1849 г. свидетельствует о том, что он «тотчас же принялся за возражение», при этом «не счел нужным писать его в виде особой статьи», а решил включить свои замечания в продолжение «Очерков из Финляндских походов». Он просил Плетнева прислать свое мнение о статье и «немедленно отправить ее к [редактору «С.‐Петербургских ведомостей» А. Н.] Очкину, с тем, чтобы он, не теряя времени, напечатал ее и притом постарался обойтись без опечаток» (с. 425), опасаясь, что Булгарин ими воспользуется. Плетневу статья понравилась, 4 мая он отвечал: «Получив твой ответ Булгарину, я тотчас прочел его и послал к Очкину. Надеюсь, что он не замедлит напечатать его исправно, как я просил его о том. Мне очень понравился благородный тон возражений твоих и дельность их. По моему мнению, более ничего не нужно на эти пункты. Булгарин, я знаю, напорет целый фельетон против этих строк твоих; но тебе не следует пускаться в дальнейшие объяснения» (с. 427).

Вторая статья Грота с ответом Булгарину вскоре вышла с тем же названием (Санкт-Петербургские ведомости. 1849. № 101. 8 мая)[738]:

Поводом к первой статье моей, недавно напечатанной под этим заглавием в «С.П[етер]б[ургских] ведомостях», были изданные финляндским поэтом Рунебергом стихотворения по тому же предмету. <…> В подробностях описываемых случаев поэт дал волю своему воображению: они не были выдаваемы мною за строгую истину. <…> Объяснения мои, приложенные к этим переводам, основаны были частию на прочитанных мною и сличенных между собой сочинениях о Финляндской войне, частию на преданиях и рассказах, слышанных от туземцев во время многолетнего пребывания моего в разных местах Финляндии. Но в первой статье моей, по самой цели ее, строгая история не могла быть главным предметом, чисто исторический элемент войдет в состав следующих статей.

В начале очерков моих, указывая на некоторые сочинения по этому предмету, упомянул я и о «Воспоминаниях» Фаддея Булгарина, но, из уважения к истине, должен был оговориться и заметил, впрочем, со всевозможной умеренностию, что в этих «Воспоминаниях» встречаются неточности и неверные показания (курсив Грота. – Н. А.). Может быть, в продолжении моих очерков нашел бы я случай подкрепить этот отзыв примерами, может быть, и не захотел бы я заводить тяжбу с литератором, которому нет места на поприще, мною проходимом. Для меня это было бы приятнее, а для автора «Воспоминаний» выгоднее, потому что тогда не обнаружилась бы во всей наготе ненадежность его памяти. Но в 91 № «Северной пчелы» помещена против моих очерков выходка, которою он сам накликает на себя эту беду. Г[осподин] замечатель, выписчик и корреспондент не вправе, однако ж, ожидать, чтоб я посвятил ему особую статью и отвечал по порядку на все его замечания, которые, по большей части, сами в себе заключают и свое опровержение: я буду только при случае, мимоходом, оценивать его показания, а впрочем, предоставляю себе, в сущности, следовать тому самому плану, который первоначально назначил себе.

Грот упрекал Булгарина в том, что тот якобы не знал о переводе на русский язык труда П. П. Сухтелена. Рассмотрев далее известные труды об этой войне, он резюмировал: «Потому и всякий, участвовавший в тогдашних походах, если иногда память ему изменит, найдет в этих превосходных сочинениях обильный источник воспоминаний. Но не всякий будет уметь воспользоваться, как следует, этими воспоминаниями. Таков и тот воспоминатель, который по поводу снисходительного отзыва об одном из его произведений набросал на бумагу множество новых воспоминаний, которые соперничествуют с прежними, как блистательное доказательство его сведений, основательности, благородства и памяти. Замечательнейшие как из тех, так и из других, будут со временем разобраны в этих очерках, – не для оправдания моего, в котором я не нуждаюсь и которым не дорожу, но в назидание самого воспоминателя и тех, кого слова его могли бы ввести в заблуждение касательно сущности дела. На первый случай ограничусь замечанием “стяжал критику” (выражение, которое можно найти в 4‐й части “Воспоминаний”, на стр. 392‐й)».

Удовлетворенный быстрой публикацией статьи, Грот писал 13 мая из Гельсингфорса: «Конечно, этою статьею удалось мне “взбесить бодливого врага”. Воображаю, как он зарычит, прочитав ее. Принять ли мне его рыкание молча или опять отвечать – будет зависеть от свойства его отражения и от мыслей, которые придут мне на ум при чтении его ответа. Может быть, я напишу и особый разбор “Воспоминаний” о войне, чтобы уж после не возвращаться к ним» (с. 431). Дальнейшая майская переписка Грота и Плетнева говорит о том, что они ждали ответа Булгарина в ближайшем субботнем фельетоне, оценивая ситуацию при помощи военной риторики: «…насколько я могу судить, Булгарин пустит свой ответ непременно в субботу (14 мая), как я ожидаю. Поспеши прочитать этот № Северной пчелы. Во время объявленной войны надо быть беспрестанно настороже, чтобы не проглядеть действий врага и оплошностью не попасть в беду» (с. 431), – предупреждал Плетнев 21 мая и снова давал рекомендации, как писать новую статью против Булгарина (с. 436). В свою очередь Грот, сообщая о встрече с графом Армфельтом, докладчиком по делам Александровского университета при его канцлере цесаревиче Николае Александровиче, писал: «Он знал о моей войне с Булгариным и объявил за верное, что этот опять будет отвечать» (с. 439).

В итоге Грот решил «сработать на опережение»: написал статью, в которой дал основательную отповедь Булгарину в виде критического обзора его мемуаров, посвященных Финляндской кампании. Статья должна была явиться ответом, «заранее приготовленным», на ожидаемую реакцию Булгарина, которая, однако, не последовала.

Недоумевающий Грот писал Плетневу из Выборга 24 мая: «Сейчас читал я в трактире газеты и удивляюсь, что Булгарин все еще не отлаивается. Вероятно, он ждет продолжения моей статьи, а может быть и боится, что этот спор придаст мне некоторую известность ко вреду его. <…> Я решился послать к тебе теперь прилагаемую статью с тем, чтоб ты ее напечатал, только что Булгарин опять отзовется против меня. Тогда попроси Очкина тиснуть ее поисправнее. Ты увидишь, что я в ней вычеркнул карандашом два места, которые, как мне казалось, не благоразумно было бы напечатать, потому что они доставили противнику открытые на мне места. Лучше я об этих двух предметах упомяну мимоходом в очерках» (с. 437–438). Ожидания Грота и Плетнева оказались тщетны: «И в сегодняшнем номере Северной пчелы еще ни слова нет к тебе от Булгарина. Но это потому, что он переехал в Карлово. Оттуда явится что-нибудь в Ливонских письмах (цикл статей Булгарина. – Н. А.)» (с. 438), – писал Плетнев 25 мая. В результате статья так и не появилась в печати. Последнее упоминание о ней – в письме Грота от 27 мая: «…даже могу и совсем не напечатать ее, если ты меня убедишь, что это лучше» (с. 439).

В архиве Грота сохранились подробные выписки из булгаринских «Воспоминаний», озаглавленные «Примеч[ания] при чтении Записок Булгарина IV и V. Перечень военных действий во время похода 1808 г. в Финляндии» (Санкт-Петербургский филиал архива РАН. Ф. 137. Оп. 1. Д. 20. Л. 7–8 об.) и черновик статьи (Там же. Л. 1–6 об.), который публикуется ниже.

Я. К. Грот

Критический обзор сочинения «Воспоминания Фаддея Булгарина». Ч. IV и V

Большую часть этих двух книг составляет описание Финляндского похода в 1808 году. Автор был в то время корнетом уланского полка и в конце зимы, когда военные действия уже давно начались, отправлен был со своим батальоном на театр войны, а в исходе того же года возвратился в Петербург. Хотя таким образом участие в Финляндской войне было очень незначительно и хотя он, по тогдашнему чину своему, не мог ни видеть, ни знать многого, относившегося к войне, однако, все-таки тот, кто изучает ее во всей подробности, должен заглянуть и в рассказы г. Булгарина об этом предмете. Вот почему и я, предприняв написать ряд статей о походах 1808 и 1809 годов, счел обязанностью прочитать те главы «Воспоминаний», которые касаются Финляндской войны. Общее мнение мое об этих главах я уже высказал словами: «Несколько любопытных эпизодов из этой войны можно найти (к сожалению, не без примеси неточных и неверных показаний, в “Воспоминаниях” Фаддея Булгарина» (С. П[етер]б[ургские] вед[омости] № 79). Такое замечание не понравилось г-ну Булгарину, и он своим благонамеренным оправданием понудил меня выступить на довольно чуждое мне поприще полемики. В начале 2‐й статьи своей обещал я представить доказательства моего мнения и тогда же не приступил к тому. Так как, между тем, продолжение труда моего может по обстоятельствам замедлиться, а автор «Воспоминаний», конечно, с нетерпением ожидает, чтобы я подкрепил свои слова о его книге надлежащими указаниями, то я решился теперь же удовлетворить такому справедливому требованию. Правда, уже в первой статье моей, говоря о Кульневе, я показал, каким образом друг и сподвижник его, известный Давыдов, опровергает точное и верное сведение г. Булгарина о наружности Кульнева, но автор «Воспоминаний» как-то не заметил у меня этого места и благоразумно умолчал о нем. Правда и то, что он, еще в прошлом году прочитав в «С. П[етер]б[ургских] ведомостях» (№ 144) мнение просвещенного государственного мужа «О воспоминаниях г-на Булгарина касательно графа М. М. Сперанского»[739], мог бы не удивиться, что и в других главах той же книги открылись неточности и неверности; но как-то случилось, что он очень удивился. Обязанность критики – разрешить его недоумение.

Прежде всего взглянем, какими источниками кроме своей памяти он пользовался для рассматриваемых здесь «Воспоминаний». В конце 1 главы IV части он говорит: «Все случившееся до сих пор в Финляндии представил я в общем взгляде, как я слышал и как изобразили дела историки этой войны. Теперь стану рассказывать, что сам видел и что узнал в то время на месте, от товарищей». В V части на стр. 547 автор замечает: «Изображал я более то, что сам видел и испытал, и что тесно связано было с действиями корпуса графа Каменского, и пропускал иногда собственные впечатления, чтобы не прерывать и не затемнить повествования». Далее, на стр. 571, сказано: «Я описал только то, что сам видел и испытал, что передано мне друзьями моими и товарищами и что осталось навсегда запечатленным в моей памяти». Надобно согласиться, что в этих повторениях о содержании своих рассказов автор выражается не совсем определительно и точно. Сверх того г. Булгарин упоминает еще об официальных документах, которыми он пользовался, описывая поход 1808 года. Из всего этого можно заключить, что «Воспоминания» его распадаются на четыре разные составные части: одно сам он видел, другое слышал, третье прочитал у историков, четвертое извлек из официальных документов. Жаль, что автор не везде указал, каким именно из этих источников он пользовался, догадки наши должны в этом отношении часто заменять уверенность.

Пределы, назначенные мною для этой критической статьи, не позволяют мне разобрать сочинение г. Булгарина во всей его подробности. В статьях моих о Финляндских походах я, по обещанию, возвращусь к его книге[740]; здесь же займусь преимущественно такими чертами ее, о которых неудобно будет распространяться там. Настоящая цель моя – подтвердить замечание мое и недостатки, точнее неверности, во многих сведениях, сообщаемых автором, и таким образом оградить себя от упреков в несправедливом обвинении. Для этого достаточно будет нескольких указаний.

К IV части, на стр. 388, г. Булгарин говорит: «В 1803 году шведский король Густав-Адольф IV, недовольный миром России с Франциею, … велел пограничный мост, соединяющий Малый Аборфорс с островом Германсари и выкрашенный наполовину русским официальным цветом (белою и черною красками с красными полосками), а наполовину шведским цветом (серою краскою), весь выкрасить шведским цветом». В этих немногих строках целые три неточности; слова, в которых они заключаются, подчеркнуты мною. Малый Аборфорс есть рукав реки Кюменя, он отделяется от другого рукава ее, Большого Аборфорса, островом Гермунда (Гермундсари); как же мост может соединять реку с островом? Мост проведен через Малый Аборфорс, а соединяет он твердую землю с островом. Через этот мост проезжает всякий, кто из Петербурга отправляется в Гельсингфорс[741]. Если б автор, несколько лет тому назад возвращаясь домой из Финляндии, обратил внимание на этот мост, то не написал бы фразы, которая для знающего звучит так же, как если б кто сказал: «Исаакиевский мост соединяет Неву с Васильевским островом». Г. Булгарин считает серую краску официальным шведским цветом. Это было бы простительно всякому, но не тому, кто воевал со шведами, кто потом был в Швеции и описал свою прогулку по этому краю. Любознательный человек, а тем более литератор, даже и гуляя, замечает все, что ему на пути встречается. Желтый и синий цвет – вот национальные краски Швеции; они являются там на флагах, на знаменах, на мундирах; ими выкрашен был и мост, о котором речь идет. Забыть эти цвета можно, но вместо того, чтоб наобум написать: «серою краскою», – надобно было справиться у надежного человека. Если б я хотел быть строгим, то в выписанных словах мог бы отметить еще неточность: Густава-Адольфа IV никогда не существовало. В истории шведской упоминаются два Густава-Адольфа: один пал при Люцене, а другой утратил Финляндию. Но Густавов было четыре[742], и тот король, с которым император Александр начал Финляндскую войну, известен под именем Густава IV Адольфа. Положим, однако, что это мелочь, не стоящая внимания, и пойдем далее.

На стр. 393 автор, исчисляя неприятельское войско согласно с показанием Михайловского-Данилевского, при слове «милиция» поставил в скобках: «vargering»[743] и в ученой выноске заметил: «Здесь мимоходом припоминаю изыскателям происхождения варягов, что это скандинавское прозвание вольных воинов и поныне существует в Швеции». Намек весьма глубокомысленный! Исследователи русской древности! поклонитесь перед проницательностью г-на Булгарина. Теперь разрешены окончательно все ваши споры о загадочном происхождении слова «варяг». Vargering – варяги – не ясно ли, что это родные братья? Однако ж вглядимся поближе в слово «vargering» и посмотрим, точно ли оно означает, как сказано в выноске, «вольных воинов». Устройство шведского войска было уже прежде объясняемо мною. До исхода 17 века в Швеции существовал рекрутский набор; но Карл XI освободил народ от этой повинности с тем, чтобы крестьяне сами на своей земле содержали солдат, которые в известные сроки являлись бы на учение, а в случае войны – на защиту отечества. Три хозяйства должны были содержать одного солдата, отведя ему особый участок земли и снабжая его амунициею. Этот порядок сохранился доныне, и такое войско называется «indelta». Но сверх того каждые шесть хозяйств содержат еще одного резервного солдата, однако ж без обязанности отдавать ему землю. Ясно, что резервного войска всегда бывает вдвое менее против indelta; резервный солдат также обязан участвовать в учениях и во всякое время быть готовым заменить выбывшего из indelta. Вот это-то резервное войско и называется «vargering». Но что это за слово? Оно происходит от французского глагола «varier» (по-шведски «vargera»[744]) и означает, что устройство западной военной силы несколько отличается от образования настоящего, коренного войска. Итак, вот к чему мы пришли, почтенные изыскатели происхождения варваров! Название «варяг» взято из французского языка, а мы до сих пор и не догадывались, несмотря на то, что это так просто! Но куда же девались «вольные воины» с их скандинавским прозванием? Спросите у г. Булгарина, который открыл мосты, соединяющие реки с островами; его показания всегда точны и верны.

IV глава, где автор желал изложить некоторые общие понятия о Финляндии и финнах, наполнена столь же грубыми ошибками. На стр. 437 читаем: «Древнейший город в Финляндии – Выборг, основанный, однако ж, датчанами в 1229 году»[745]. Тут нет ни словечка правды. Древнейший город в Финляндии, как можно прочитать во всяком учебнике, есть Або; но г. Булгарин открыл, что все историки до сих пор ошибались: по его словам, время основания этого города «относится к 14 веку», тогда как, по финляндским известиям, Або уже в исходе 12 столетия разорен был русскими, о чем упоминает и Карамзин в 85‐м примеч[ании] к III тому своей «Истории»[746]. Что касается до Выборга, то он основан не прежде 1293 года, и вовсе не датчанами, никогда так далеко не заходившими, а шведским полководцем Торкель-Кнутсоном, который покорил корелов и заложил Выборг для содержания их в повиновении. Тут же г. Булгарин исчисляет еще до 20-ти городов с означением года построения каждого из них. Но спрашивается, какой для читателя интерес в этой номенклатуре и хронологии, особливо когда последняя, судя по приведенным примерам, требует строгой поверки? И каким образом эта статья попала в «Воспоминания»? Таких воспоминаний довольно в каждом книжном шкапу, и они годятся только для справок – разумеется, если они так же точны и верны, как сообщенное показание о построении Выборга датчанами.

Вообще автор необычайно тверд в хронологии. В 4 части (стр. 438) он отсчитал Абоскому университету 250 лет существования, а в 5‐й (стр. 551) уже отпраздновал и трехсотлетний юбилей его, тогда как этот университет основан не ранее 1640 года. Тут автор щедро наддал целое столетие, так как прежде, говоря о самом Або, он у этого города отнял два века существования. Такое вознаграждение с одной стороны, конечно, справедливо, но с другой – не совсем удовлетворительно. Не посчастливилось г. Булгарину знакомство с двумя из важнейших городов Финляндии, Або и Выборгом! Но станем ли мы слишком строго судить того, кто окончательно объяснил вопрос о происхождении варягов?

Такова же сила автора в топографии. Не говорю уже о том, что он почти все названия переиначивает по-своему, что он, например, везде пишет «Индесальми» вместо «Иденсальми», что «Лин-Киро» у него превращается в «Лиль-Кирку»[747], точно так же, как колоши, североамериканское племя, в «галоши» (Ч. V, стр. 559) и т. п.: к сожалению, книга пестреется и более важными промахами в географическом отношении. Пример тому мы уже видывали в «Малом Аборфорсе». Таким же образом кирка Рауталамби (IV, [стр.] 425) помещена между озерами «Конивеси» и «Кивисальми». Озера «Кивисальми» в целой Финляндии нет и быть не может: это видно из самого окончания «сальми» – слова, которое по-фински значит «пролив». Кивисальми есть станция, лежащая у пролива, который соединяет озера Конивеси и Кейтеле. Но церковь Рауталампи вовсе не лежит между озерами, а при длинном и узком заливе (lampi) последнего из названных озер. На следующей странице опять упомянуто небывалое озеро Кивисальми[748].

Напрасно г. Булгарин ссылается на карту, приложенную к его «Воспоминаниям» и будто бы скопированную с карты официальной: его карте недостает точности и полноты. На ней нельзя, например, найти таких мест, как Рауталампи и Сикаиоки, которые не раз упоминаются в истории тогдашней войны и в самих «Воспоминаниях» г. Булгарина. Другие места, по самому размеру карты, не могли быть представлены с надлежащей верностью. Удивительно ли, что автор, не любя справляться с другими картами, кроме своей, открыл в Финляндии озеро Кивисальми?[749]

Целая половина первой статьи моей была посвящена изображению Кульнева, частью по новым, случайно доставшимся мне сведениям. Иноземный поэт[750], воспевший нашего героя, говорит в конце стихотворения:

Но честь тому, кто совершил Бесстрашно воина призванье! Хвалу от сердца мы поем Тому, кто бился молодцом, Чем ни был нам он в жизни – братом Иль грозным супостатом.

Прекрасное движение, выразившееся в стихах, переданных этим слабым переводом, осталось чуждым изобретателю заметок, выписок и корреспонденций[751]. Этому не должно удивляться: нельзя требовать, чтобы газетный труженик, обрекший себя на самую прозаическую, мелочную работу, способен был разделять возвышенные чувства поэта. Но показать, что всякое доброе слово о бывшем неприятеле невыносимо для нашего слуха, значит поступить уже слишком не рыцарски, особливо, когда это слово высказано было писателем, который, в то же время, так благородно сочувствует славнейшим русским полководцам. Всем известное благородство г. Булгарина не позволяет, однако ж, сомневаться в благонамеренности отзывов его о поэте, которого сам он выхвалял, бывало, под именем Рюнберга. Чтобы отстранить недоразумение автора «Воспоминаний», прибавлю, что, смотря на предмет с его точки зрения, у нас нельзя и не должно было бы отдавать справедливость и Наполеону, а тем менее переводить сочинения о нем французов, например, Тьера[752]. К счастию, немногие разделяют этот взгляд г. Булгарина. Просвещенное наше правительство первое подает пример уважения к исторической истине, и не по воле ли самого монарха военный наш писатель Михайловский-Данилевский изобразил в верной картине военные дела царствования императора Александра? Блеск русского оружия таков, что нет надобности скрывать похвальные стороны побежденного неприятеля. Чувствуя это, г. Булгарин как в «Воспоминаниях», так и в других творениях своих позволяет себе иногда почти с каким-то своего рода энтузиазмом говорить о прежних врагах России и таким образом забавно противоречит самому себе.

«В то время, когда происходило сражение при Оровайсе, Козачковский подступал к Ню-Карлеби, но был сбит Гриппенбергом, не мог овладеть сим городом и остановился вблизи его». Так говорит Михайловский-Данилевский в своем описании Финляндской войны (стр. 255). Переведя отрывок из стихов Рунеберга, изображающих участие Дебельна в деле под Нюкарлеби, я передал остальное в самых кратких словах, заимствованных, однако ж, у поэта. Г. Булгарин, называя эти слова мечтами, прибавляет: «Дебельн не мог сказать мой отряд, потому что шведским отрядом противу Козачковского командовал шведский генерал Грипенберг». Дебельн мог сказать мой отряд, потому что действительно его отряд был в числе войска, которым командовал Грипенберг[753]. Поэт не выдумал, что Дебельн лежал больной в Нюкарлеби, но, узнав о сражении близ этого города, поспешил на место и там «принял начальство над своими любимыми бьернеборгцами[754]», как говорит один писатель в своей истории этой войны. «После битвы, – рассказывает другой, – Дебельн воротился верхом в город и слег опять, так что до конца похода должен был оставаться в бездействии». Сухтелен тоже приписывает ему неудачу Козачковского. Но г. Булгарин, который, как он уверяет, сам участвовал в этом сражении, ничего не слышал о Дебельне, да и знать о нем не хочет. Жаль, что битва Козачковского так коротко и только мимоходом описана как у Сухтелена, так и у Михайловского-Данилевского; таким образом, более подробные показания о ней г. Булгарина можем мы сличать только с известиями шведов, а этого недостаточно для совершенного разъяснения всех обстоятельств.

Сбираясь отправиться на войну, больной Дебельн, при мысли о шведской армии, стоявшей южнее близ Оравайса, в стихотворении Рунеберга говорит, между прочим: «Загородят ли нам дорогу? Возьмут ли Адлеркрейца в плен?» Противник мой возражает: «К какой стати Дебельн вспоминает об одном Адлеркрейце? Противу графа Н. М. Каменского под Оровайси шведским войском командовал фельдмаршал Клингспор, и под ним шведскими полками начальствовал генерал Фегезак, а генерал Адлеркрейц командовал только финскими вооруженными крестьянами. Почему же именно Адлеркрейцу надлежало попасть в плен, если б Козачковский занял Нюкарлеби? Попал бы в плен Адлеркрейц, так с ним попали бы и другие». Вопросы эти опять показывают, как мало автор «Воспоминаний» успел ознакомиться с тогдашним положением дел в шведской армии. Рунеберг, лучше его изучивший современные обстоятельства, не напрасно заставляет Дебельна вспомнить об одном Адлеркрейце. Этот генерал, который после взятия Левенгельма в плен Кульневым, сделался начальником штаба шведской армии, был одним из замечательнейших лиц в неприятельском стане. Решителен и храбр, но благоразумен и хладнокровен, он был душою военных действий со стороны шведов, и потому-то иностранный историк, приступая к описанию Оравайского дела, выразился так: «Чтобы задержать Каменского, пока не будет очищен путь на север, генерал-майор барон Адлеркрейц остановился при Оравайсе». Фельдмаршал Клингспор был тут же, но ни историк, ни поэт не упомянули о нем, как о полководце неискусном и слабом. На одного Адлеркрейца шведы возлагали всю свою надежду, от него ожидали они решения судьбы своей, и вот причина обстоятельства, которое озадачило г. Булгарина, разрешающего, впрочем, с удивительною легкостию и труднейшие задачи.

Откуда почерпнул он в приведенном примечании сведение, будто Адлеркрейц «командовал только финскими вооруженными крестьянами»? Нужна удивительная решимость и храбрость особого рода, чтобы возражать так опрометчиво, а с другой стороны, нельзя и критику обойти без особого самообладания, чтобы терпеливо опровергать такие возражения. В своих «Воспоминаниях» (IV, [стр.] 484) тот же г. Булгарин сказал при этом случае: «Шведскими полками командовал генерал Фегезак, а финскими и крестьянами Адлеркрейц», и потом в выноске исчислил как шведские, так и финские полки. Это сведение извлечено им довольно точно из книги Михайловского-Данилевского (стр. 249), но при переходе из «Воспоминаний» в «Северную пчелу» остались под командою Адлеркрейца «только» финские крестьяне; а куда же подевались финские полки? Их г. Булгарин забыл, и под пером его главный неприятельский военачальник в Оравайском сражении сделался только предводителем шайки вооруженных поселян! Но это нужно было, чтоб яснее выставить все ничтожество Адлеркрейца. Кто не согласится, что подобные показания и верны, и точны? Можно ли не сочувствовать г-ну Булгарину, когда он, убежденный в своей правоте, восклицает о своем критике с негодованием: «И этот господин переводчик упрекает меня в неточности и неверности показаний», – и когда он потом прибавляет с состраданием: «Жаль мне вас, господа точные!»?

Хотя всеми предыдущими замечаниями намерение мое, а с ним и справедливое требование почтенного автора «Воспоминаний» достаточно выполнены, однако ж я должен еще поговорить о двух предметах, поразивших меня при чтении 4‐й и 5‐й частей этого сочинения. Я едва верил глазам своим, встречая почти на каждой странице грамматические неисправности в книге старого литератора, который едва не в каждом нумере своей газеты выдает себя за блюстителя чистоты русского языка и беспрестанно указывает у других малейшие, часто даже мнимые погрешности в этом отношении. Как вам понравится, например, следующий способ выражения: «Каким образом граф Буксгевден надеялся опрокинуть, разбить и даже отрезать Клингспору ретираду от Улеаборга и принудить к сдаче, когда у Клингспора было» и т. д. (IV, [стр.] 395)? Дательный падеж: Клингспору отнесен здесь к трем глаголам, требующим винительного; при грамматическом разборе этого падежа выйдет, что Клингспор надеялся опрокинуть, разбить ретираду и ее же принудить к сдаче. На стр. 417 (IV) читаем: «Для открытия сообщения между Барклаем-де-Толли послан был внутрь края полковник Властов», – и недоумеваем, какое сообщение возможно между одним человеком или одним предметом.

Стр. 428: «Хотя бы Рахманову и удалось удержать город, то все же нам было бы плохо». Давно ли союзу хотя соответствует то? Стр. 413: «При хозяйке оставался работник, кухарка и служанка». Стр. 483: «Картечи и сильный ружейный огонь принудил…» Эта ошибка повторяется беспрерывно. Стр. 474: «Бурка составляла все его прикрытие от непогод», – сказано в описании; но слово прикрытие не употребляется в этом смысле, какой здесь ему придан. Стр. 482: «Однажды отряд наш едва не подвергнулся разбитию»; выражение это звучит нехорошо и напоминает мне слова, сказанные по случаю какой-то критики: «Однажды один автор подвергся разбитию в войне на перьях». Творительные падежи часто ставятся г. Булгариным очень неловко, напр., стр. 389: «почел себя оскорбленным поступком»; стр. 394: «Кульнев, будучи тогда полковником Гродненского гусарского полка и командующим авангардом»; [стр.] 398: «он мог быть обойденным Клингспором»; [стр.] 444: «тишина лесов прерывается … шелестом, производимым крупным зверем» и т. п. Всякий, кто выражается тщательно, избегает на письме подобных оборотов, в которых согласование причастия с существительным в падеже нередко производит неприятное действие на слух, но может затемнить и смысл. Особенно так не должен выражаться тот, кто имеет притязание служить образцом классического слога.

Примеры эти приведены мною наудачу при беглом перечитывании 4‐й части; легко было бы растянуть список подобных промахов на несколько страниц, но довольно и этого для верного суждения о языке «Воспоминаний» г. Булгарина. Вообще прочитанные мною главы их напечатаны чрезвычайно небрежно, как образчик грубых опечаток, которыми они наполнены, довольно указать две или три. На стр. 403 (IV) сказано, что гр[аф] Буксгевден «просил скорой и сильной позиции» (вм[есто] помощи); стр. 423: «Нам шло о существование» (последнее выражение составляет целый период, замкнутый с обеих сторон точкою). Такие опечатки могут быть простительны в ежедневной газете, даже в журнале, но не в книге. Умалчиваю о неверностях в наименовании лиц, чинов, званий и т. п. Замечу только мимоходом, что ленсманы (länsman) превращены в «ландсманов» (стр. 398 и 494) и что «пасторатом» (стр. 452) названо жилище пастора, т. е. дом, где он живет, тогда как под этим словом разумеется всегда целый округ, находящийся под ведением одного пастора и имеющий одну общую церковь.

Другое, чем я поражен был при чтении «Воспоминаний» г. Булгарина о Финляндской войне, совсем в ином роде. Нельзя не позавидовать редкому счастию автора при встречах его с особами прекрасного пола. Всякий раз, когда он начинает говорить о какой-нибудь даме, можно наперед уже знать, что это будет необыкновенная красавица. Не думаю, чтоб кто другой мог похвалиться подобным счастием. Было ли это действием особенно благоприятной автору судьбы или иное что, не умею объяснить, но только сроду не встречал я разом столько красавиц, как в немногих главах «Воспоминаний» г. Булгарина. Читатель может сам судить о том, когда я приведу оттуда несколько мест, где упоминается о таких встречах: Ч. IV, стр. 452: «Дочери пастора были красавицы»; [стр.] 454: «Потом, обратясь к дочери хозяина, девочке лет десяти, удивительной красавице…»; Ч. V, [стр.] 502: «буфетом управляла дочь хозяина, молодая, прекрасная девица»; [стр.] 509: «Теперь только заметил я, что жена моего доброго хозяина красавица»; [стр.] 551: «Улеаборгские женщины славятся своею красотою (?) и образованностью»; [стр.] 557: «Женщина была прекрасная»; [стр.] 558: «В доме у них жила вдова, с дочерью, красавицею» и т. д.

Довольно. При мысли о стольких привлекательных образах, живущих в памяти автора, нельзя удержаться от желания, чтобы ко 2‐му, буде можно великолепному, изданию «Воспоминаний» приложена была галерея прекрасных женщин, которых г-ну Булгарину случилось видеть в Финляндии.

Еще более были бы ему благодарны читатели, если б он будущее издание своей книги украсил, кроме того, по крайней мере, двумя рисунками: 1. видом новоизобретенного моста, соединяющего реку с островом; 2. изображением вольного воина со скандинавским прозванием – родоначальника варягов.

КОММЕНТАРИИ

ВОСПОМИНАНИЯ

Текст печатается по изданию: Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. СПб.: Изд. М. Д. Ольхина, 1846–1848. Ч. 1–6.

Первая часть вышла 7 декабря 1845 г. (см. объявление о выходе: Северная пчела. 1845. № 277. 8 дек.; цензурное разрешение от 6 октября 1845 г., цензор А. В. Никитенко), почти одновременно с выходом отдельного издания первая часть была опубликована в «Библиотеке для чтения» (1845. Т. 73. № 12. Паг. I. С. 133–252; цензурное разрешение от 30 октября 1845 г., цензоры: А. В. Никитенко, А. И. Фрейганг) – декабрьский номер журнала вышел 10 декабря (см.: Северная пчела. 1845. № 278. 10 дек.). Одновременный выход отдельного издания и журнального варианта определялся маркетинговой стратегией Булгарина и его издателя Ольхина, что стоило Булгарину больших усилий, о чем свидетельствуют его письма к цензору А. В. Никитенко (см. их в приложении). Публичная версия, предложенная читателю, гласила: «Издание предпринял М. Д. Ольхин и вознамерился поместить две первые части в принадлежащем ему наполовину журнале “Библиотека для чтения” и отпечатать отдельно известное число экземпляров. Приятно ли, неприятно ли автору, делать нечего! Таков век; волею неволею полезай в журнал, когда так хочется издателю!» (Ф. Б. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1845. № 277. 8 дек.). Булгарин писал А. В. Никитенко 4 декабря 1845 г.: «У нас с Ольхиным заключено условие, что кто будет виноват, если “Биб[лиотека] для чт[ения]” и “Воспоминания” не выйдут вместе, тот платит другому 4 000 руб. сер. <…> не задерживайте ради Бога и всего для вас святого, здесь идет дело о 4 000 руб. сер[ебром]» (т. 2, c. 137). Следом появилось объявление о выходе отдельного издания первых двух частей, с указанием: «Первая часть вышла, а на вторую выдается билет» (Северная пчела. 1845. № 279. 11 дек.).

В журнальном варианте отсутствовали эпиграф, посвящение, предисловие, нумерованные концевые пояснения и приложения. Кроме того, при сопоставлении журнального текста с текстом отдельного издания «Воспоминаний» выявлены разночтения, вызванные в том числе и вмешательством цензуры (см. об этом указанные письма Булгарина к Никитенко). Так, в варианте «Библиотеки для чтения» в ряде случаев смягчены высказывания Булгарина по «польскому вопросу» (см. комментарии). О том, что текст «Воспоминаний» при публикации в журнале подвергся редакторской правке, свидетельствуют также разночтения, связанные с колебаниями норм орфографии того времени, например: лице, прикащик, эгоисм, шнуровка и др. – в отдельном издании; лицо, приказчик, эгоизм, снуровка – в журнальном варианте.

В течение более полутора столетий «Воспоминания» Булгарина не переиздавались, хотя эта потребность отмечалась историками литературы. Выход в свет первого переиздания (М.: Захаров, 2001), со значительными купюрами и многочисленными искажениями текста, при отсутствии минимального справочного аппарата, не решил проблему. Вопреки утверждению издателя, что «текст печатается полностью по первому и единственному изданию М. Д. Ольхина в шести томах», в переиздании, во-первых, в усеченном варианте дано авторское название текста (опущено: «Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни»), во-вторых, отсутствует большой фрагмент текста, включающий все булгаринские Пояснения к 1‐ой части, содержащие историю рода Булгариных, и все Приложения (не говоря уже о произвольно сокращенных авторских примечаниях, см., к примеру, 1‐е примеч. на с. 118: «Где ныне проезд на певческий мост», в оригинале далее: «…между Главным штабом его императорского величества и эрдерцир-гаузом»). Текст пестрит многочисленными опечатками (при этом искажение одной буквы нередко меняет смысл, к примеру, вместо фразы оригинала «Я был смешан в толпе…» – «Я был смешон в толпе…» (с. 118); река Кагул, место побед русского оружия, становится древнеримским консулом «Катулом» (с. 130)); пропусками букв, слогов и части предложений (так, в предложении оригинала «Тогда все, носившие немецкое платье, покрывали голову огромными париками» опущены первые три слова, превращая текст в бессмыслицу (с. 69)); встречается и произвольная замена слов: к примеру, женская одежда «с фалборками» превращается в одежду «с фалдами» (с. 65); вместо «Прабабушка моя … помнила … все происходившее в ее детстве и молодости» – «…понимала… все происходившее в ее детстве и молодости» (с. 66); Павел I «дал свободу» не «польским» (как в оригинале), а «июльским узникам» (с. 94); вместо «лица близ поляков, проживавших в Петербурге» – «лица без поляков» (с. 95); «люди высшего общества» в переиздании стали «людьми высшего образования» (с. 96), граф А. С. Ржевуский – «Ржевский» (с. 95), граф А. С. Строганов – «Строгов» (с. 99); появляется фраза, отсутствующая в оригинале (т. е. у нее нет авторского аналога): «Все, что было сделано вследствие этого направления, данного им своей Империи» (с. 86) и т. д. См. также рецензию А. И. Федуты на это издание (Критическая масса. 2002. № 1. С. 124–126).

Попытки научного комментария к мемуарам Булгарина были предприняты в белорусском издании первой части «Воспоминаний» (Булгарын Ф. Выбранае / Сост., вступ. статья и коммент. на белорусском яз. А. И. Федуты. Мiнск: Беларускi кнiгазбор, 2003) и в сильно сокращенном варианте, адресованном широкому читателю (СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2012; сост., вступ. статья и коммент. Н. Н. Акимовой).

В комментариях к настоящему изданию оговариваются разночтения вариантов текста отдельного издания и журнальной публикации, имеющие смысловой характер.

Орфография и пунктуация источника приведены в соответствие с современными нормами, при этом наиболее характерные стилистические особенности сохранены. К ним относятся написания, отражающие орфоэпические особенности (например, турбан, успокоивать), в том числе связанные со словообразованием и формами склонения имен существительных (например, на фортепиане, во множ. числе – домы, учители, мебели), со словообразованием прилагательных и местоимений (например, шляхетный, у всех их), сохранены вариативные написания в окончаниях существительных (например, счастье/счастие, в родительном падеже – народа/народу, кадет/кадетов), а также существительных, прилагательных и местоимений в творительном падеже (например, судьбой/судьбою, новой/новою, своей/своею), вариативные написания предлогов чрез/через, пред/перед, противу/против. Вариативные написания имен собственных изменены на современные, если не подразумевают фонетических различий (Радзивил/Радзивилл, Строгонов/Строганов). По тем же принципам унифицированы цитаты из других источников, приводимые в комментариях.

Все постраничные примечания принадлежат Булгарину. Переводы иноязычных выражений, не поясненные автором, даются в комментариях.

Булгарин и его рецензенты нередко ссылаются в тексте на ту или иную страницу своих «Воспоминаний». В настоящем издании номера указываемых ими страниц заменены на номера страниц настоящего издания.

Текст воспоминаний подготовлен Н. Н. Акимовой. Комментарии написаны Н. Н. Акимовой (ч. I, Более нежели введение или предисловие, гл. 6–7, Приложения; ч. II, гл. 1, 3, 4, Эпилог, Приложения; ч. IV; ч. V, гл. 1, 3, 4; ч. VI, гл. 1, 2, 4); А. И. Федутой и А. И. Рейтблатом (ч. I, гл. 1–5, Пояснения; ч. II, гл. 2; ч. III; ч. V, гл. 2; ч. VI, гл. 3, 5).

Эпиграф на титуле книги (в данном издании – на шмуцтитуле) представляет собой цитату из приписки монаха Лаврентия в конце Лаврентьевской летописи (1377): «И ныне, господа отци и братья, оже ся где буду описал, или переписал, или не дописал, чтите, исправливая Бога для, а не клените…» (Полное собрание русских летописей. СПб., 1846. Т. 1. С. 209); приписывалась Нестору (см.: Михельсон М. И. Русская речь. Свое и чужое: Опыт русской фразеологии: В 2 т. М., 1997. Т. 1. С. 130). При публикации была допущена опечатка: «исправлявливая» вместо «исправливая» (эпиграф без опечатки приведен Булгариным в его фельетоне, посвященном выходу «Воспоминаний», см.: Северная пчела. 1845. № 277. 8 дек.), см. этот же эпиграф, открывающий первое собрание сочинений Булгарина, с более точным указанием на источник: «Из припис[ки] к Лаврентьевскому списку Нестора» (Булгарин Ф. В. Сочинения: В 5 т., 10 ч. СПб., 1827–1828. Ч. 1. Титульный лист). Ранее этой цитатой завершил свой «Опыт краткой истории русской литературы» Н. И. Греч (СПб., 1822). В журнальной редакции эпиграф отсутствовал. В отдельном издании третьей части «Воспоминаний» (СПб., 1847) в эпиграфе, сопровождавшем каждую часть, исправлена указанная опечатка, а в отдельном издании четвертой части (СПб., 1848) появляется новое указание на источник: «Послесловие в древней летописи». По всей видимости, исправления были вызваны рецензией Н. А. Полевого, посвященной второй части «Воспоминаний», в которой Полевой хотя и не уличил Булгарина в искажении цитаты, но привел ее в правильной редакции и расширенном виде, с более точным указанием источника, дав понять, что Булгарин этого источника не знает: «Слова, им приведенные, написал смиренный инок, списывавший Несторову летопись <…>. Но Фаддей Венедиктович не с ветхих книг списывал… Следовательно, эпиграф ему не оправдание» (Литературная газета. 1846. № 3. 19 янв.). При публикации шестой части эпиграф впервые появился не только в отдельном издании, но и в журнальной редакции (Библиотека для чтения. 1849. Т. 93. Отд. I. С. 141).

В посвящении на втором шмуцтитуле имеются в виду жена Булгарина (с 1825 г.) Елена Ивановна Иде (1808–1889) и их сыновья Болеслав (1832–1890), Владислав (1834–1894), Мечислав (1836–1862), Святослав (1840–1874) и дочери Елена (в замужестве фон Александрович; 1838 – ?) и Анеля (1844 – ?), умершая в младенчестве.

ЗНАКОМСТВО С НАПОЛЕОНОМ НА АВАНПОСТАХ ПОД БАУЦЕНОМ 21 МАЯ (Н. С.) 1813 ГОДА

Печатается по: Знакомство с Наполеоном на аванпостах под Бауценом 21 мая (н. с.) 1813 года: (Из воспоминаний старого воина) // Булгарин Ф. Полное собрание сочинений. СПб., 1843. Т. 5. С. 38–40.

В первой публикации (Сын Отечества. 1822. № 41. С. 13–20. Подп.: Ф. Б.) подзаголовок был иным: «(Из записок польского офицера, находящихся еще в рукописи)».

ВСТРЕЧА С КАРАМЗИНЫМ

Печатается по: Встреча с Карамзиным (Из литературных воспоминаний) // Булгарин Ф. Полное собрание сочинений. СПб., 1843. Т. 5. С. 168–174.

Впервые опубликовано: Встреча с Карамзиным (Из литературных воспоминаний) // Альбом северных муз <…> на 1827 год. СПб., 1828. С. 137–168.

8 Ф. Б. Путь к богатству: (сновидение) // Северный архив. 1825. № 1. С. 85–100. Притча входила в Сочинения Булгарина.

К ПОРТРЕТУ НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА ГРЕЧА

Печатается по: К портрету Николая Ивановича Греча // Греч Н. И. Соч. СПб., 1838. Ч. 5. С. I–ХХ.

ПОЕЗДКА В ГРУЗИНО В 1824 ГОДУ

Печатается по: Поездка в Грузино в 1824 году // Новоселье. СПб., 1846. Ч. 3. С. 201–220. Воспоминания были републикованы в сб.: Аракчеев: свидетельства современников / Сост. Е. Е. Давыдовой, Е. Э. Ляминой и А. М. Пескова; вступ. ст. Е. Э. Ляминой; подгот. текста и коммент. Е. Е. Давыдовой, Е. Э. Ляминой. М., 2000. С. 252–263. В настоящем издании частично использованы примечания из этого сборника.

ВОСПОМИНАНИЯ О НЕЗАБВЕННОМ АЛЕКСАНДРЕ СЕРГЕЕВИЧЕ ГРИБОЕДОВЕ

Печатается по: Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове // Булгарин Ф. Полное собрание сочинений. Новое, сжатое издание, исправленное и умноженное. СПб., 1844. Т. 7. С. 245–257.

Опубликовано впервые: Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове // Сын Отечества. 1830. № 1. С. 3–42. Подп.: Ф. Б.

В комментарии использованы примечания Н. К. Пиксанова, сделанные при републикации воспоминаний в сборнике «А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников» (М., 1929).

А. С. Грибоедов познакомился с Булгариным в июне 1824 г. и быстро подружился с ним (см. публикуемые в настоящем издании воспоминания Булгарина «Как люди дружатся»). Опубликованный в начале сентября 1824 г. в журнале «Литературные листки» (№ 16) памфлетный диалог «с ключом» «Литературные призраки» (в нем Грибоедов, выведенный под именем Талантин, был противопоставлен невежественным и не признающим необходимости высокой цели в поэзии А. А. Дельвигу, Е. А. Баратынскому и др.) был негативно воспринят Грибоедовым. Он написал Булгарину письмо о разрыве отношений, но вскоре вновь сблизился с ним. Грибоедов подготовил примечания к публикуемым в «Северном архиве» (1825. № 8, 9) путевым запискам Д. И. Цыкулина. Булгарин взял на себя проведение в печать «Горя от ума» (большой фрагмент пьесы ему удалось опубликовать в 1825 г. в своем альманахе «Русская Талия»); хлопотал за Грибоедова, когда тот был арестован по делу декабристов; оказывал ему услуги бытового характера. Выйдя из заключения летом 1826 г., Грибоедов поселился на даче у Булгарина и поместил в «Северной пчеле» (без подписи) очерк «Загородная прогулка» (1826. № 76) и стихотворение «Хищники на Чегеме» (1826. № 143; с хвалебным примечанием Булгарина). Уезжая в Персию, Грибоедов оставил Булгарину список «Горя от ума» с надписью «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов». Во время пребывания Грибоедова в Персии Булгарин информировал его о ситуации в Коллегии иностранных дел и часто выполнял поручения по приобретению необходимых вещей и книг. После гибели Грибоедова Булгарин опубликовал обширные републикуемые «Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове», вывел его (под именем Светловидова) в своем романе «Памятные записки титулярного советника Чухина <…>» (СПб., 1835), неоднократно писал о нем в рецензиях и фельетонах (см.: Северная пчела. 1831. № 31, 32; 1839. № 190; 1849. № 111; и др.). Их переписку см.: Грибоедов А. С. Полн. собр. соч. СПб., 2006. Т. 3; Рус. старина. 1874. № 6. С. 284–285; Рус. вестник. 1894. № 3. С. 199–201. Подробнее об их взаимоотношениях см.: Мещеряков В. П. А. С. Грибоедов. Литературное окружение и восприятие. Л., 1983. С. 152–185; Вацуро В. Э. Страничка из жизни Грибоедова // Пушкин и другие. Новгород, 1997. С. 172–175; А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980 (по указ.).

27 Речь идет о гравюре Н. И. Уткина 1829 г. Она была впервые опубликована в том же номере журнала «Сын Отечества и Северный архив», что и републикуемые воспоминания Булгарина о Грибоедове. Оригиналом гравюры явился акварельный прижизненный портрет Грибоедова работы М. И. Теребенева, вделанный в переплет списка «Горя от ума», подаренного Грибоедовым Булгарину. Портрет воспроизведен (в черно-белом варианте) в: Литературное наследство. М., 1946. Т. 47/48. С. 151. Известны и другие портреты Грибоедова: акварель Мошкова (1827), воспроизведена в: Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений. СПб., 1911. Т. 1; акварель Горюнова (?), воспроизведена в: Там же. СПб., 1913. Т. 2; рисунок М. Д. Резвого на списке «Горе от ума», сделанном А. И. Черкасовым (1825), воспроизведен в: Гладыш И. А., Динесман Т. Г. Горе от ума. Страницы истории. М., 1971. С. 30, и др. См.: Попова Н. И. Иконография А. С. Грибоедова // А. С. Грибоедов: Материалы к биографии: сб. науч. тр. Л., 1989. С. 184–198.

42 В то время была напечатана только сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» (Московский вестник. 1827. № 1. С. 3–10). Целиком трагедия Пушкина «Борис Годунов» была опубликована в 1831 г.

43 См.: Сиротка, или Картина человечества, во вкусе фламандской школы: (Отрывок из рукописи «Русский Жилблаз, или Похождения Ивана Выжигина» // Северный архив. 1827. № 1. С. 87–99.

52 Примечание было сделано при перепечатке воспоминаний во втором издании Сочинений Булгарина (ч. 12) в 1830 г. Отрывки из «Грузинской ночи» были впервые напечатаны в «Русском слове» (1859. № 5. С. 89–95, 115–116).

74 Иронический намек на «Евгения Онегина», где в первой главе текст строф XIII и XIV заменен тремя строками точек.

78 См.: Дополнение к статье «Воспоминания об А. С. Грибоедове». Описание последнего долга, отданного ему в Тифлисе // Сын Отечества и Северный архив. 1830. № 2. С. 84–87. Текст был помещен без подписи, его автор – В. Н. Григорьев.

КАК ЛЮДИ ДРУЖАТСЯ

Печатается по: Как люди дружатся (Справедливый рассказ) // Северная пчела. 1837. № 47. 2 марта. Подп.: Из воспоминаний Ф. Б.

5 Автоэпитафия А. Пирона такова:

Ci-gît Piron, qui ne fut rien, Pas même académicien. Здесь лежит Пиррон, который был ничем, даже не стал академиком (фр.).

В стихотворном переводе В. Васильева:

Пирон почиет здесь. Он был такой тупица, Что в Академию – и то не смог пробиться. (Французская классическая эпиграмма. М., 1979. С. 225).

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИВАНЕ АНДРЕЕВИЧЕ КРЫЛОВЕ И БЕГЛЫЙ ВЗГЛЯД НА ХАРАКТЕРИСТИКУ ЕГО СОЧИНЕНИЙ

Печатается по: Воспоминания об Иване Андреевиче Крылове и беглый взгляд на характеристику его сочинений // Северная пчела. 1845. № 8, 9. 11, 12 янв. Подп.: Ф. Б.

Благодарю Н. В. Самовер и Е. Э. Лямину за ценные советы и уточнения к примечаниям к данному мемуару.

[ВОСПОМИНАНИЯ О ПИСАТЕЛЯХ]

24 Стихотворение А. А. Дельвига «До рассвета поднявшись, извозчика взял Александр Ефимыч с Песков…» Булгарин цитирует, по-видимому, по памяти. В оригинале: «Оттопырен карман: в нем торчит, как чурбан / Двадцатифунтовая тетрадь» (Дельвиг А. А. Соч. / Изд. подгот. В. Э. Вацуро. Л., 1986. С. 165).

111 Булгарин имеет в виду свою книгу «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях» (СПб., 1837), две части которой, посвященные статистике, он писал при участии Н. А. Иванова.

ВОСПОМИНАНИЯ О ВАСИЛЬЕ АНДРЕЕВИЧЕ КАРАТЫГИНЕ

Печатается по: Воспоминания о Василье Андреевиче Каратыгине // Северная пчела. 1853. № 64. 21 марта. Подп.: Ф. Б.

КРАТКИЙ БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТА АЛЕКСАНДРА ИВАНОВИЧА МИХАЙЛОВСКОГО-ДАНИЛЕВСКОГО

Печатается по: Краткий биографический очерк генерал-лейтенанта Александра Ивановича Михайловского-Данилевского // Северная пчела. 1848. № 252, 254. 9, 11 нояб.