Воспоминания. Мемуарные очерки. Том 2

3) Что пруссаки, судя о войсках Наполеона по английским карикатурам, ожидали встретить в победителях при Ульме и Аустерлице «французских маркизов с их поварами и парикмахерами» (стр. 227)!

4) Что Наполеон перед Иенскою битвою, «подавив свое огорчение, написал письмо королю прусскому, где приглашал его к союзу, предоставлял ему не только Ганновер, но и полное влияние в северной Германии» (стр. 228).

5) Что после битв при Зальцбурге, Шлейце и Заальфельде пруссаки «лишились магазинов, от чего водворились в прусской армии не только недостаток, но даже голод» (стр. 230)!

6) Что когда пруссаки дрались при Иене и Ауерштедте, то они были тылом к Рейну, к которому прежде шли фронтом, а французы стояли тылом к Эльбе, а к Рейну лицом! Можете взглянуть на стр. 230, если нам не верите!

7) Что в Иенском сражении герцог Брауншвейгский был убит (стр. 231).

Не исчисляя ничего далее, осмеливаемся утверждать, что указанных нами семи подробностей не могли передать Ф. В. ни Сюше, ни Коломб. Положим, что они вовсе не знали событий похода герцога Брауншвейгского в Шампанию, переговоров и дел Наполеона с Пруссиею в 1805 и 1806 годах, и обстоятельств письма Наполеонова к прусскому королю; верим, наконец, мнению пруссаков, что Даву, Бернадотт и Ланн похожи на французских маркизов – пусть так: они не были историки, политики, дипломаты. Но как же они, самовидцы, могли говорить, что герцог Брауншвейгский был убит под Иеною, когда он был только ранен, бежал и умер в Альтоне уже в ноябре месяце? Как могли они рассказывать, что со взятием Шлейца и Заальфельда водворился голод в прусской армии, когда Шлейц и Заальфельд были передовые места при расположении прусской армии, магазинов запасных там не было – да и кто упреждает магазины в авангарде? – а были магазины в тылу прусской армии, и именно в Эрфурте, а главные в Наумбурге, Лейпциге и Магдебурге, что все досталось Наполеону уже по разбитии прусской армии? Наконец, если бы Сюше и Коломб говорили нам, положим, о повороте французов тылом к Эльбе, а пруссаков тылом к Рейну, мы осмелились бы им отвечать: мм. гг., позвольте доложить: Рейн и Эльба текут параллельно. Прусская армия составляла угол, стоя от Эрфурта до Лейпцига, с запада на восток, и от Эрфурта до Иены, с севера на юг. Наполеон повернул к Иене фронтом главной армии. Следовательно, пруссаки всячески были левым флангом к Эльбе и правым к Рейну, а Наполеон правым к Эльбе, а левым к Рейну. Тут что-нибудь да не так, и мы удивляемся, слыша подобную небылицу от вас, военных людей и самовидцев!

Но оставим поля битв и обратимся на что-нибудь ближе к нам, что даже мы сами можем поверить, как самовидцы. На стр. 196–197 находим в «Воспоминаниях» историю двух известных моряков, Хвостова и Давыдова, и – да простит нам почтеннейший Ф. В. нашу откровенность, хоть он и говорит, что «вся гвардия знала похождения Хвостова и Давыдова» и что он, Ф. В., «знал хорошо Хвостова и Давыдова», но рассказ его об них – ошибка на ошибке!

1. Начинается тем, что Рязанов, а не Резанов, находясь в Петропавловском порте, за столом, говорит: «Русская честь требует отмстить варварам!» – «Дайте только позволение, а я заставлю японцов раскаяться!» – отвечает Хвостов. Рязанов в порыве гнева пишет несколько строк в виде позволения и отдает Хвостову. Тот бежит на свой бриг и сбирается в поход. На другое утро Рязанов хочет взять позволение, но Хвостов не соглашается и немедленно отплывает в Японию.

Это что-то вроде повести о Бове королевиче[554]. Если бы так было дело, Рязанова и Хвостова надобно бы почесть сумасшедшими. План Рязанова был веден издалека, для него издавна готовили суда на острове Ситхе, и одно, тендер[555], построили нарочно, а другое, бриг, купили у американца Вульфа. Рязанов предписал после того Хвостову идти на Сахалин и другие острова, по словам его принадлежащие России, и если найдут они там селения японские, истребить их, стараясь щадить японцов, и потом, давши им почувствовать силу России, завести с ними сношения и торговлю. Давыдов немедленно отправился по назначению, а Хвостов повез Рязанова в Охотск. По прибытии сюда Хвостов готовился к отплытию, когда Рязанов потребовал к себе инструкцию, ему данную, и возвратил ее с двусмысленною припискою. Хвостов хотел объясниться, но Рязанов уже уехал из Охотска в Россию. Инструкцию можно было толковать положительно и отрицательно. Хвостов истолковал ее положительно и поплыл к Сахалину.

2. «С одним бригом Хвостов наделал столько хлопот японцам, что все их государство пришло в движение, брал суда, делал высадки, жег города и селения и только за недостатком боевых запасов возвратился в Петропавловский порт с богатейшею добычею».

Ничего этого не было. Хвостов нашел японцов на одном из Курильских островов, почитаемых принадлежащими России. Японцы встретили его неприязненно. Он сразился с ними. Ночью японцы без бою бежали и оставили крепость. Хвостов забрал себе припасы, сжег крепость и возвратился в Петропавловский порт. Богатейшая добыча состояла в немногих японских редкостях.

3. «В Петропавловском порте начальствовал тогда известный всему флоту капитан Бухарин. Тогда в Сибири бог весть что делалось!»

Мы сами были тогда в Сибири и смеем уверить, что в Сибири бог весть чего тогда ничего не делалось. Бухарин начальствовал в Охотске, а не в Камчатке, где был тогда начальником генерал-майор Кошелев.

4. «Бухарин посадил тогда под крепкий караул Хвостова и Давыдова и овладел всем их грузом!»

Нет! Они спокойно перезимовали в Камчатке, летом осмотрели Сахалин и осенью 1807 года прибыли в Охотск, а не в Петропавловский порт, где Бухарин, боясь ответственности за их поступки, арестовал их.

5. «Хвостов и Давыдов ушли из тюрьмы и пешком пробрались через всю Сибирь, не показываясь в городах и следуя проселочными дорогами. Они встретились в сибирских пустынях с известным в то время разбойником, начальствовавшим толпою беглецов. Присутствие духа и молодечество Хвостова и Давыдова понравились разбойнику, и он помог им пробраться в Россию!»

Почтеннейший Фаддей Венедиктович! Ведь это что-то вроде «сказки», а не похождения людей, которых вы знали хорошо в Финляндии и в Петербурге (стр. 197), похождения, которые «знали вся армия и гвардия!».

Правда, что нетерпеливые, пылкие Хвостов и Давыдов при помощи охотских жителей ушли из тюрьмы и пешком достигли реки Алдана. Здесь, в Якутске, явились они к почтенному тогдашнему начальнику Якутска Г. И. Карташевскому, и он отправил их в Иркутск, где их с почетом приняли бывший тогда губернатором Н. И. Трескин и все жители. Они оставались в Иркутске, пока не получено было повеление отправить их в Петербург. Тогда они спокойно поехали, с казенною подорожною, в удобной кибитке, провожаемые множеством друзей иркутских за Ангару.

Если все сии подробности не были известны Ф. В., если кто обезобразил ему историю Хвостова и Давыдова, как же мог он всему поверить – поверить, что Хвостов и Давыдов «прошли пешком из Камчатки через всю Сибирь, не показываясь в городах, проселочными дорогами» (которых нет в Сибири) и что им «помог пробраться в Россию известный разбойник, начальствовавший толпою беглецов», как будто этот разбойник был какой-нибудь воевода сибирский! Положим, Ф. В. верит, что «тогда в Сибири бог весть что делалось», но чем же воображает он себе Сибирь и еще более, за кого он нас принимает, рассказывая подобные небылицы, если он и не сам выдумал их?

Так же неверно представлена остальная часть истории Хвостова и Давыдова и самая смерть сих храбрых офицеров. И тут уж не чужие рассказы, не в Сибири происходило дело, а в Финляндии, перед глазами самого Ф. В. Что ж мы находим? Ф. В. уверяет, что после морской битвы, где храбрецы отличились, «главнокомандующий граф Буксгевден привез обоих друзей в главную квартиру и в награду за их подвиги велел отдать им гауптвахте генеральскую почесть!». Почтеннейший Ф. В.! разве какой-нибудь главнокомандующий имеет власть позволить подобные почести? И если Хвостову и Давыдову за их, согласимся, храбрый подвиг Буксгевден отдал такой почет, то что же должен был делать другим? Дело все происходило так: бывший тогда морской министр П. В. Чичагов, когда Хвостов и Давыдов приехали в Петербург (а не «внезапно явились» и «под суд отданы не были»), представил государю императору все дело и испросил им дозволение отправиться в Финляндию, государь император позволил, повелевая до времени оставить все дальнейшие исследования. Удальцы отправились и показали чудеса храбрости в деле с шведами между островами Суццалом и Ворцеллом, августа 18‐го 1808 года. Главнокомандовавший флотилиею капитан 1‐го ранга Селиванов, донося обо всем главнокомандующему, послал с донесением Хвостова. Заставши главнокомандующего на прибрежной пристани, Хвостов так восхитил его рассказом, что когда шли они в то время мимо гауптвахты и караул выбежал отдавать честь, Буксгевден обратился к окружавшим его и сказал с улыбкою, указывая на Хвостова: «Господа! честь сию отдают не мне, но победителю!» Вот все, а то ли находим в «Воспоминаниях» самовидца?

Так, в каком-то мифическом рассказе представлена смерть Хвостова и Давыдова… Но, довольно! Представленных нами замечаний достаточно для убеждения, что в книге Ф. В. Булгарина находятся не только что «ошибки в числах и именах», но и такие, которые не знаем чем может он оправдать! Сохрани нас Бог основать на этих ошибках обвинение против всего, что воспоминает Ф. В., но грустно думать, что если мы находим ошибки в том, что мы хорошо знаем, автор «Воспоминаний» дает нам право подозревать ошибки и в том, чего мы не знаем, но что знают другие… Для чего же вводить нас в такое грустное искушение? Для чего свое прекрасное, легкое, живое творение безобразить странными мнениями, не справиться ни о чем хорошенько – для чего вообще торопиться воспоминать?

Да не здесь ли тайна всего? Торопливость и поспешность отказываются[556] в подробностях, в общности, даже в слоге «Воспоминаний». Автор скачет на почтовых и забывает подорожную почти на всякой станции, а без подорожной смотритель почтовых станций литературы, критика не может дать ему лошадей, хотя он ехал бы даже по казенной надобности. Автор избрал в эпиграф свой слова: «Отцы и братие! еже ся где описал, или переписал, или не дописал, чтите, исправливая Бога для, а не кляните!» Эпиграф нисколько не оправдывает автора. Слова, им приведенные, написал смиренный инок, списывавший Несторову летопись, и прибавил далее к словам, приводимым Ф. В. Булгариным: «Зане ум молод, не домысли, а книги беша ветшаны», то есть: «Я молодым умом не домыслил, а книги, с которых списывал, были ветхие». Но Ф. В. не с ветхих книг списывал, и ум его, зрелый ум старца, не мог не домыслить. Следовательно, эпиграф ему не оправдание.

Заключим. Все, что заметили мы, должно показать почтенному автору «Воспоминаний» старание не вредить его книге, но полезным указанием недостатков ее заставить его быть осмотрительнее. Как ни охотно желаем мы видеть следующие томы «Воспоминаний», но лучше согласимся ждать долее, пусть только явятся они в виде более усовершенствованном. Ложка дегтя портит бочку меду. Да примет автор девизом: festina lente, Августово, помнится, и весьма мудрое изречение[557]. Пусть он устранит от себя странные мнения, будет менее резким и более осторожным в решениях. Пусть «Воспоминания» из памяти поверяет письменными и печатными фактами. Пусть особенно будет он осторожен, передавая рассказы других, ибо мы верим, что сам он не прибавляет, не искажает и не выдумывает, да нам от того не легче. Здесь должен он помнить русскую пословицу: Не всякому слуху верь. Мы уверены, что какой-нибудь враль пересказал ему историю, например, Хвостова и Давыдова, но как мог он поверить безотчетно и пересказывать ее за достоверное? Почтенный автор согласится, что мы не к мелочам привязывались, и охотно готовы выслушать его оправдание, даже сердечно желаем, чтобы он оправдался, ибо замечания наши внушены были нам не неприязнью, но желанием добра. Мы также и не выбрали всего, что можно заметить – осталось еще многое! Рады будем, если заметки наши побудят Ф. В. Булгарина быть снисходительнее к другим. Возглашая себя поборником правды, он беспрерывно воюет с другими за мелочи, за обмолвки, за журнальные пустяки. Как без ошибок? «Врачу! исцелися прежде сам!»[558] Вот, например, речь об языке: мы ни слова не говорим о небрежностях языка, какие беспрестанно встречаются в «Воспоминаниях», а тем менее думаем выводить из них доказательства незнания русского языка, как нередко делает с другими Ф. В. Булгарин, и вовсе не приписываем ошибок его против языка отсутствию Н. И. Греча[559]. Другой пример: на стр. 236–237 Ф. В. приводит слова Гамлета и пишет так: to bee, or not to bee, но глагол быть пишется по-английски to be. Вышла смешная ошибка. Слово a bee значит по-английски пчела, и следовательно вместо: быть иль не быть Ф. В. заставляет Гамлета говорить: пчела иль не пчела! Это похоже на известную ошибку немца, который на щите в честь королевы Виктории написал вместо: God save the Queen (Боже! спаси королеву!), God shave the Queen (Боже! выбрей королеву!). Выведем ли из этого, что Ф. В. не знает по-английски? Нимало: ошибка, хоть и забавная! Да избавит только его Бог от опечаток другого рода, а подобные мы рады прощать!

Ответ Воспоминаний Фаддея Булгарина напоминаниям Н. А. Полевого

Алексей, не буди яр!

См. «Очерки русской литер[атуры]», Предисловие, стр. XXIX [560]

Сто раз русские журналы повторяли знаменитое восклицание г. Полевого: «Я знаю Русь и Русь меня знает!»[561], равняющееся Цесареву: «Veni, vidi, vici»[562]. Кажется, однако ж, что Русь не все знает. С удивлением смотрит она на множество томов, томиков и томишков, которыми известный ей г. Полевой обогащает русскую письменность и книгопечатание, и не знает, почему эти томы, томики и томишки, развозимые, разносимые и рассылаемые по всей Руси, не переходят из пределов письменности и книгопечатания в область литературы. Кстати, мы скажем причину. Есть сочинения, которые производятся головою и сердцем, и есть сочинения, которые составляются руками и смышленостью. Первые, дело ума и чувства, составляют капитал невещественный; вторые, дело рук человеческих, образуют капитал вещественный, что весьма хорошо изложено г-м Полевым в его работе «О невещественном капитале»[563]. Капитал невещественный принадлежит литературе, или, как мы говорим, области изящного, а капитал вещественный письменности и книгопечатанию, составляющим часть той силы, которая необходима для движения гражданских обществ – промышленности.

Неизвестно нам, знает ли Русь, что в письменности есть инструмент, вроде дагерротипа[564], посредством которого можно производить многие томы, независимо от науки, размышления и убеждения. Положите на стол несколько стоп бумаги и, например, «Историю государства Российского», соч. Н. М. Карамзина; наведите инструмент на эту «Историю», и на бумаге выльется «История русского народа»[565], наоборот или превратно, как в дагерротипной живописи[566]. Черты будут те же, но наоборот, т. е. если подлинник смотрел вправо, то сколок смотрит влево, где в подлиннике бело, там в сколке черно, и т. д. Наведя этот инструмент на сочинение Шмитта (Friederich von Smitt) «Suworow’s Leben und Heerzüge»[567] и на русскую книгу «Победы князя италийского, графа А. В. Суворова-Рымникского», и проч. (Москва, 1818 года)[568], вы произведете «Историю Суворова»[569]; устремив инструмент на Голикова «Деяния Петра Великого», на сочинение г. Бантыша-Каменского «Жизнеописания российских фельдмаршалов» и изданную братьями Заикиными книгу «Жизнь русских генералов»[570], вы будете иметь «Историю Петра Великого», «Русские полководцы»[571] и проч. и проч. Даже устремив его на красивые тетрадочки под заглавием «Картинки русских нравов»[572], произведете «Были и небылицы, или Свет и люди, под редакциею Ивана Балакирева» (Н. Полевой)[573]. Все будет то же, да не так, т. е. черты и порядок будут те же, но белое будет черным, а черное белым. Инструмент этот, с переменою нескольких оптических снарядов, можно употребить и для сколков созданий воображения. Например, из характера Карла Моора[574] можно вылить для сцены Ермака[575]; из «Коварства и любви» Шиллера русскую «Смерть или честь»[576]; из польской пьесы «Милость государева»[577] и повести г. де Местра[578] «Парашу Сибирячку»[579], из романов Вальтер-Скотта и Августа Лафонтена вообще романы и повести, и т. д.

С этим инструментом все равно, писать ли историю, издавать ли журнал или составлять драмы: тут нужны только искусство и ловкость, и вы без всякого внутреннего убеждения можете переменить мнение и образ воззрения на вещи и дела. Например, вы сегодня редактор «Сына Отечества», следовательно, можете порицать сколько угодно «Библиотеку для чтения», а завтра, определившись в сотрудники «Библиотеки для чтения», можете смело порицать прежних товарищей своих по изданию «Сына Отечества», и т. д. Инструмент этот, вровень к дагерротипу, мы называем полевотипом.

Г. Полевой в «Московском телеграфе» порицал все и всех и хвалил только себя и своих сотрудников. Это доказывалось в «Северной пчеле» в продолжение времени, когда издавался «Телеграф». Переселясь в Петербург, г. Полевой был попеременно сотрудником «Библиот[еки] для чтения», редактором «Сына Отечества», «Русского вестника», «Листка для светских людей» и потом сотрудником «Северной пчелы»[580]. «Сын Отечества», «Русский вестник»… что о них сказать!.. Mortui, sed non sepulti sunt (т. е. «Умерли, но не погребены»)[581]. Литературные листки перешли было в другую редакцию, расцвели и снова завяли. Сперва «Библиотека для чтения», а потом и «Северная пчела» откланялись очень вежливо почтенному своему сотруднику, и вот г. Полевой определился в сотрудники к г. Краевскому (одному из всех журналистов, которому он до сих пор не сотрудничал) и, как мы видели в объявлении, взялся редакторствовать в «Литературной газете». Чем это кончится, не предсказываем, хотя математически, по данным, и можно было бы вывести заключение. Если «Литературная газета» не занимательна (что доказывается неуспехом ее), зато уж судьба «Литературной газеты» по крайней мере столько же занимательна, как «Парижские тайны» и «Вечный жид» Евгения Сю! В который раз «Литер[атурная] газета» переменяет своего редактора, свой формат и свое направление? По пальцам не сосчитаешь. Теперь г. Полевой взялся поднять газету, так, как он брался поднять журналы «Сын Отечества» и «Русский вестник»… Поднять, легко сказать, да ведь надобна сила! Силы не видим, а сметка есть. Надобно обратить на газету внимание публики. Чем же? Г. Полевой знает дело. В 3‐м нумере «Литер[атурной] газеты», в 4‐м листе, на стр. 25‐й, он пишет: «Не говорим (должно читать: говорим) о критикантах, у которых одна обязанность: отделать книгу порядком, и своя публика, которая в восторге, если любимец ее отвалял кого-нибудь – браво! и делу конец». В силу этого мудрого правила надобно было, при желании поднять газету, отделать и отвалять (выражения г-на Полевого) что-нибудь такое, что обращает на себя общее внимание, чтоб внимание это отразилось на газету. Не прикидываясь излишне застенчивыми, мы, скромные «Воспоминания» Ф. Б., должны сказать, что нам посчастливилось обратить на себя внимание публики, и вот нас отделал и отвалял г. Полевой. Ведь иначе нельзя: г. Полевой, будучи сотрудником «Сев[ерной] пчелы», помещал же в ней критики противу изданий г-на Краевского, так будучи теперь его сотрудником, обязан критиковать Ф. Булгарина. Г. Полевой знает хорошо, как и где должно действовать, и не нам учить его.

И вот в третьем нумере «Литер[атурной] газеты» напечатана критика на «Воспоминания Ф. Булгарина», критика, которой дух, тон и направление ясно обнаруживают те чувства, какие питал и питает к Ф. В. писатель, который «знает Русь и которого Русь знает». В приступе к критике г. Полевой говорит: «Главное не в том, что потребны знание дела (т. е. при критике), осмотрительность и беспристрастие», и на этом правиле основал свою критику. Г-н Полевой, автор драмы: «Русский человек добро помнит»[582], оказал, мало сказать, услугу, нет, он оказал благодеяние Ф. Булгарину, написав на его «Воспоминания» критику, в которой все обвинения несправедливы и в которой видна ясно, как бревно на дороге, побудительная причина к восстанию противу Ф. Булгарина. Вот и доказательства.

1. Г-н Полевой говорит, что император Павел Петрович не отозвал Суворова из Италии и не приказывал русскому войску, составлявшему корпус генерала Германа, воротиться в Россию, но что Суворов по разбитии Корсакова сам должен был оставить Швейцарию. Кто только знает порядок дел, тот не усомнится, что Суворов не мог возвратиться в Россию, не будучи отозван. Война имеет свои случайности, и даже по разбитии Корсакова Суворов мог бы продолжить войну и войти вторично в Италию, в соединении с австрийцами, если б император Павел не прекратил военных действий. В «Воспоминаниях» сказано об Италии, потому что военные действия русских в Италии и в Швейцарии известны в военной истории под названием Итальянской кампании Суворова. Корпус Германа также был отозван. В военном и дипломатическом языке есть выражения, которых знающий человек не может заменять драматическими фразами.

2. Г. Полевой говорит, что австрийские императоры никогда не назывались германскими императорами, как сказано в «Воспоминаниях», но назывались римскими императорами, и это отречение от сего титула воспоследовало не по Пресбургскому трактату, но чрез полгода потом, августа 6‐го 1806 года. Берем первую попавшуюся нам под руки европейскую книгу: Universal-Lexikon, oder vollständiges encyclopädisches Wörterbuch herausgegeben von H. A. Pierer[583] (1835), том XV, стр. 271 и 272, и читаем: «Eine der wichtigsten Folgen des pressburger Friedens war die Errichtung des Rheinbundes (12 Juli 1806) durch Napoleon und die Niederlegung der teutschen Kaiserwürde (6 August 1806)[584] durch Franz II, Franz nahm nun den Titel Franz I, Kaiser von Oestreich an». Т. е. «Одно из важнейших последствий Пресбургского мира было учреждение Рейнского союза Наполеоном и сложение с себя титула германского (или, пожалуй, немецкого) императора Францем II. Франц назвался вторым[585] и принял титул императора австрийского». По-французски австрийские императоры назывались: Empereurs d’Allemagne (см. «Hist[oire] de France» par Bignon, pages 483, etc.). Ясно ли, г. Полевой? Как прикажете перевести teutscher Kaiser или Empereur d’Allemagne?

3. В «Воспоминаниях» (часть 2, стр. 221) сказано: «блистательные его победы (т. е. Фридриха Великого) в Семилетнюю войну над господствовавшим тогда народом в Германии, разбитие французов при Росбахе, успехи над русскими при Кунерсдорфе и Цорндорфе, и проч., давали пруссакам права на гордость». Г. Полевой исказил текст «Воспоминаний» и пишет: «Блистательные победы Фридриха Великого, успехи над русскими при Кунерсдорфе и Цорндорфе», и вслед за этим восклицает: «Помилуйте, Ф. В.! Да если уж Цорндорфскую битву включать в число Фридриховых побед, позвольте вам напомнить, что никогда Фридрих не был так страшно разбит, как во Франкфуртской или Кунерсдорской битве!» И мы, в свою очередь, восклицаем: помилуйте, г-н Полевой, зачем вы искажаете текст сочинения, выкинули всё находящееся между словами победы и успехи и тем дали превратный смысл речи?! Позвольте напомнить вам, что победы относятся к австрийцам, а к русским относится слово успехи, что вовсе не равно. В «Воспоминаниях» не сказано, что Фридрих Великий одержал победы над русскими под Цорндорфом и Кунерсдорфом, и это вы, г. Полевой, сами выдумали. В «Воспоминаниях» говорится о превосходстве прусского войска и тактике Фридриха Великого, что способствовало ему приобретать успехи даже над сильнейшим и храбрым неприятелем. Русских ужасно боялись в Германии, и успех прусского войска под Кунерсдорфом, в течение более нежели половины дня, убедил Фридриха, даже после проигранного сражения, что если случайно победа была исторгнута у него русскими, в соединении с австрийцами, то солдаты его, однако ж, в состоянии противиться знаменитой русской пехоте. Это найдете вы, г. Полевой, в «Истории Семилетней войны» Архенгольца[586]. Этого сочинения, которое мы хорошо помним, у нас нет теперь под рукою, но мы ссылаемся на Universal-Lexicon того же Пирера, том XXI, стр. 53. У Фридриха было 40 000, а у австрийцев и русских 60 000 человек под ружьем, и союзники стояли в укрепленном лагере. Фридрих атаковал их: «Der König beschloss für dem kommenden Morgen den Angriff; der Feind sollte in der linken Flanke und im Rücken zugleich angegriffen werden, aber unüberwindliche Terrainhindernisse hielten die Preussen auf, ermüdeten sie und brachen ihre Kräfte vor Anbeginn der Schlacht. Indessen wurde der Angriff auf den linken Flügel der Russen mit der gewohnten Tapferkeit ausgeführt; umsonst empfing ein Kartatschenfeuer aus 100 Kanonen die Stürmenden, die Schanzen wurden erstiegen, die Batterien erobert, die Russen vom linken Flügel suchten ihr Heil in der Flucht, und schon waren fast alle Kanonen in den Händen der Preussen. Es war Abends um 6 Uhr, der Sieg schien entschieden, und schon gingen die Eilboten vom Schlachtfelde mit der Siegesbotschaft ab, als sich das Kriegsglück auf einmal auf eine furchtbare Art wendete». Т. е.: «Король решился атаковать на другое утро неприятеля с левого фланга и с тыла, в одно время; но непреодолимые препятствия, представляемые местоположением, задержали пруссаков, утомили их и истощили их силы перед началом сражения. Между тем атака на левое неприятельское крыло произведена была с обыкновенным мужеством и, невзирая на картечный огонь изо 100 неприятельских орудий, шанцы пройдены, батареи взяты, русские с левого фланга обращены в бегство, и почти все неприятельские пушки были в руках у пруссаков. Было 6 часов вечера, победа казалась решительною, и уже с поля сражения высланы были гонцы с известием о победе, когда внезапно военное счастие переменилось ужасным образом». См. то же в Энциклопедическом лексиконе (по-русски), том III[587], стр. 214. Выписывать все будет много. Скажем в нескольких словах, что Лаудон, начальствовавший на правом фланге австрийцами и не принимавший весь день участия в сражении, пользуясь местоположением, удержал в это время картечными выстрелами прусскую кавалерию знаменитого Зейдлица, которая хотела смять австрийцев, и когда Фридрих, не довольствуясь своим успехом на левом фланге, двинулся на возвышения за русскими, чтоб истребить их, то Лаудон бросился в тыл и во фланг пруссакам, разгромил их картечными выстрелами и обратил в бегство. Когда можно говорить правду об Аустерлице, почему же не сознаться в том, что было за восемьдесят девять лет пред сим (в 1757 году)? Это было бы недостойно великого народа. Фридрих Великий был разбит под Кунерсдорфом, но имел успех над русскими, находившимися в этом сражении на левом фланге. Это уже напечатано в Энциклопедическом лексиконе. Г-ну Полевому угодно было, исказив текст, переделать успех в победу, вероятно на основании правила, изложенного им в приступе к критике: «Главное (в критике) не в том, что потребны знание дела, осмотрительность и беспристрастие». Искажать текст сочинения, выкидывать целые речения, чтоб обвинить противника, дело искусное! Поздравляем г. Полевого, но не завидуем ему.

4. Г. Полевой выписывает из «Воспоминаний»: «Фридрих Великий изобрел конную артиллерию» (стр. 224), и говорит: «Извините! Не бывши военными людьми («И по всему заметно!» – стих из «Горя от ума»), мы знаем, и как же вам, военному человеку, не знать, что конная артиллерия есть наше, русское изобретение, которое перенял у нас Фридрих!» И мы также восклицаем: извините; мы, как военные люди, знаем, а вы, не быв военными и желая уличить вашего противника в незнании, должны были бы прежде справиться в книгах. Вы знаете, что у нас не много книг в кабинете и что наша библиотека в Карлове, но из этих немногих книг вы можете узнать, кто изобрел конную артиллерию. Разверните: «Tafeln der Geschichte»[588], etc., von Dr. Eduard Vehse (1834)[589] и загляните на лист 55‐й, под годом 1740. А если вы предпочитаете справляться в русских книгах, то милости просим заглянуть в III том Энциклопедического лексикона, стр. 214: «Фридриху Великому приписывают введение конной артиллерии, в 1759 году, хотя достоверно известно, что полковые орудия при наших кавалерийских полках, имевшие прислугу, посаженную на верховых лошадей, подали ему первую идею о сем оружии». Это еще не конная артиллерия, и верховые лошади здесь прибавка сочинителя статьи. В Военном энциклопедическом лексиконе, части 7‐й, книжке 26[590], на стр. 311 напечатано: «Первые следы ее (т. е. конной артиллерии) являются у нас, в России, при императрице Елисавете Петровне, когда прислугу при легких единорогах приказано было сажать на лошадей. В 1759 году Фридрих Великий учредил у себя одну конную батарею из шести орудий. В 1791 году конная артиллерия была заведена во Франции, а в 1794 году и у нас. По докладу генерал-фельдцейхмейстера князя Зубова[591] высочайше повелено учредить пять конно-артиллерийских рот, из 14 орудий каждую, 7 шестифунтовых пушек и 7 четвертипудовых единорогов. Однако же прежде этого была сформирована конно-артиллерийская рота в Гатчинском отряде Павлом Петровичем, бывшим еще наследником престола», и т. д. Теперь извольте сделать вывод и заключение из всего здесь сказанного. При Елисавете Петровне сажали на лошадей прислугу при легких единорогах, а Фридрих Великий учредил конно-артиллерийскую батарею в 1759 году, и конная артиллерия заведена у нас около 1794 года, после французской, учрежденной в 1791 году. Из этого следует, что у нас было нечто вроде конной артиллерии и что Фридрих Великий первый ввел в употребление настоящую конную артиллерию и изобрел ее устройство, которое принято французами в 1791 году, а у нас около 1794 года! Вот где сущая правда! Надобно знать основательно дело, чтоб понимать; надобно знать, что значит посадить прислугу на лошадей и что значит иметь настоящих конных артиллеристов при орудиях. Не раз случалось в походах, что солдаты пешей артиллерии, добыв лошадей, ехали на них при орудиях, но это еще не конная артиллерия. Знаете ли вы употребление полевой конной артиллерии в чистом поле, г. Полевой? Весьма сомневаемся, а мы учились артиллерии и истории ее и знаем, что говорим.

5. В «Воспоминаниях» (часть II, стр. 232–233) сказано об объявлении, напечатанном в 1806 году противу Наполеона, вроде бесед графа Ростопчина с московскими жителями в 1812 году. Г. Полевой изволит сомневаться, что Ф. Б. читал это объявление, и указывает на XXIX том Собрания законов, где напечатано это объявление. Знали мы об этом, г. Полевой, и справлялись, а на поверку вышло, что это то, да не так! Что было писано для простого народа, то не внесено в Собрание законов. Далее не хотим пояснять, хотя имеем теперь в руках то объявление, о котором говорится в «Воспоминаниях». Ну что было бы, если б все, что было напечатано в 1812 году, внести в Собрание законов и государственных актов? Полноте, г. Полевой, вы не понимаете дела!

6. Г. Полевой изволит печатать, что Ф. Б. в «Воспоминаниях» говорит то, чего вовсе не бывало, и приводит эту небывальщину. Вот она: «1. Что при начале Прусской войны Наполеон чрезвычайно ласкал Пруссию и обещал ей большие выгоды, уговаривая не воевать». Если это неизвестно г. Полевому, то пусть он заглянет в сочинение человека, которому Наполеон в завещании своем на острове Св. Елены поручил написать историю дипломатии своего времени. Этот человек – Биньон, деятельно участвовавший во всех дипломатических делах того времени. Просим г. Полевого прочесть в «Histoire de France, depuis le 18 brumaire (Novembre 1799) jusqu’à la paix de Tilsit (Juillet 1807)» par M. Bignon (1836), главу XXXIX, где в заглавии выставлено: «Démonstrations bienveillantes de Napoléon pour la Prusse»[592], и в главе XLVI, стр. 424 и 425; тогда г. Полевой узнает, чего не знал. «2. Герцог Брауншвейгский воротился из похода во Францию, в 1792 году, потому что разбит при Вальми Келлерманом». И это кажется г. Полевому небывальщиной! Милости просим взглянуть в «Histoire des batailles, sièges et combats des Français, depuis 1792 jusqu’en 1815, etc., par une société de militaires et de gens de lettres, et publiée par Pierre Blanchard» (1818), в томе I, на стр. 44 и 56: «Combat de Valmy, 20 Septembre 1792»[593]. Ужели г. Полевому, который пишет «Историю Наполеона»[594] и разные истории, неизвестно, что герцог Брауншвейгский был разбит при Вальми; что по имени этой победы генерал Келлерман при учреждении империи получил звание герцога Вальмийского, Duc de Valmy; что после сражения под Вальми произошло отступление союзников, retraite des armées coalisées, 30 Sept[embre] 1792 (стр. 52) и, наконец, знаменитая конвенция? Конечно, недостаток продовольствия и болезни были также причиною отступления, о чем и сказано в «Воспоминаниях» (во 2‐м томе, на стр. 225), но если б союзники одержали победу при Вальми, то дела приняли бы другой оборот. Историк Наполеона не знает о последствиях сражения при Вальми и за что Келлерман награжден титулом герцога Вальмийского! Вот уже это так история!

«4[595]. Что Наполеон перед Иенскою битвою, подавив свое огорчение, написал письмо к королю, приглашал его к союзу, предоставляя ему не только Ганновер, но и полное влияние в Северной Германии». Известно всем и каждому, что перед Аустерлицким сражением предложено было королю прусскому занять Ганновер и что Наполеон обещал не вмешиваться в дела Северной Германии, если Пруссия приступит с ним к союзу. Прелиминарные[596] пункты были уже готовы, но не подписаны, и Наполеон предлагал королю мир, на прежних условиях, в письме к нему из Бамберга, которое король прусский получил незадолго перед Иенскою битвою, уже после Саальфельдского дела. Как историку Наполеона и разных других историй это обстоятельство неизвестно, то и советуем ему прочесть отрывки из письма Наполеона в «Истории» Биньона, стр. 591, а все подробности тогдашних сношений Наполеона с Пруссиею в гл. LXIII. «5. Что после битвы при Заальцбурге (не Заальцбурге, а Саальбурге, г. Полевой; Зальцбург на австрийско-баварской границе, а Заальцбурга не существует и не существовало), Шлейце и З(С)аальфельде пруссаки лишились магазинов, отчего водворились в прусской армии не только недостаток, но даже голод». Тут историк Наполеона и разных других историй пускается в рассуждения: «Как-де мог водвориться голод в прусской армии со взятием Шлейца и З(С)аальфельда, когда Шлейц и З(С)аальфельд были передовые места при расположении прусской армии, магазинов запасных там не было, да и кто учреждает магазины в авангарде!» Искусство ваше в стратегии мы видели, г. Полевой, при расположении битв в драмах ваших «Ермак», «Елена Глинская»[597] и т. п., но, уж извините, после этого в руки не возьмем вашей «Истории Наполеона». Тут можно повторить вам стих из «Гамлета»: «За человека страшно!»[598] Ведь на поверку выходит, что вы, взявшись написать «Историю Наполеона», вовсе не изучали военной истории наполеоновского времени. Ужели вы не знаете, г. Полевой, что первый и второй планы войны герцога Брауншвейгского были наступательные и что он намеревался начать военные действия на Майне и перейти после к Рейну, полагая, что Наполеон будет стоять в оборонительном положении во Франконии[599] (Биньон, стр. 173). В этой цели на пути были заготовлены значительные магазины в Саальбурге, Саальфельде, Шлейце и других местах, хотя главные запасы собраны были в Дрездене, Лейпциге и Наумбурге. Но когда Наполеон внезапным наступательным движением ниспровергнул все расчеты герцога Брауншвейгского, тогда он должен был принять план оборонительный, и Саальбург, Саальфельд, Шлейц поневоле должны были сделаться передовыми местами, чего прежде вовсе не было в предположении. Что там были магазины, это вы прочтете во всех военных историях: «Le Prince Louis, ignorant encore que Tauenzien avait été la veille chassé de la position de Schleitz, crut devoir défendre Saalfeld où se trouvaient des magasins considérables» (см. Биньона, стр. 594). Т. е.: «Принц Лудовик, не зная, что генерал Тауенцин был прогнан накануне из своей позиции при Шлейце, полагал, что должен защищать Саальфельд, где находились значительные магазины». Ясно ли? Кому верить: Биньону ли, которому Наполеон поручил написать историю своего времени, или г. Полевому, который пишет «Историю Наполеона»? Воля ваша, а уж мы верим более Биньону. Г. Полевой не верит, что в прусской армии водворился недостаток!!! Точно так, милостивый государь, потому что Наполеон из Бамберга быстро двинулся в Саксонию, где были запасы, и принудил прусскую армию отступать к Веймару и Иене путем, где не было ничего заготовлено.

Займитесь историею войн Наполеоновых, г. Полевой; вы все это увидите в печати, потому что так было на деле. «6. Что когда пруссаки дрались при Иене и Ауерштедте, то они были тылом к Рейну, к которому шли фронтом, а французы стояли тылом к Эльбе, а к Рейну лицом. Можете взглянуть на стр. 230, если не верите!» Это поместил г. Полевой в небылицы! О, великий стратегик! Г. Полевой приглашает тех, которые бы не поверили, что это напечатано в «Воспоминаниях», заглянуть на 230 страницу, а мы приглашаем его заглянуть в «Историю» Биньона, на стр. 595, где напечатано: «Par ces marches respectives l’armée Prussienne était complètement tournée; les Prussiens avaient le dos au Rhin; les Français, le dos à l’Elbe». Т. е.: «Этими движениями прусская армия переменила совершенно дирекцию; пруссаки были тылом к Рейну, а французы тылом к Эльбе». Опять спрашиваем: кому же верить, Биньону или г. Полевому? Уж лучше поверить Биньону! А что говорит г. Полевой о параллельном течении Эльбы с Рейном, о поворотах армии, о флангах и углах, все так забавно, что мы не могли не расхохотаться, но не выписываем, потому что это уж слишком… «7. Что в Иенском сражении герцог Брауншвейгский был убит». Попали! Чтоб одним словом сказать, что прусская армия лишилась полководца, смертельно раненого и вскоре потом умершего, мы сказали убит. Нет, не убит, а смертельно ранен и умер вскоре… Это то же, что: нет, не ел, а кушал. Ужасное невежество Ф. Булгарина!

7. Окончив все обвинения в военно-историческом отношении, которых справедливость здесь обнаружена, г. Полевой переходит к изустным преданиям и рассказывает историю о Хвостове и Давыдове по-своему, называя рассказ Ф. Б. небылицею и чем-то вроде сказки о Бове королевиче. Авторитет г. Полевого тот, что он был в то время в Сибири. Позвольте не верить вам, г. Полевой. Когда Хвостов и Давыдов были в Сибири, вам было девять лет от рождения, вы никак не могли знать о ходе дел военных или политических[600]. Из каких источников почерпал свои известия г. Полевой, который преважно свидетельствует собою, говоря: «Мы сами были тогда в Сибири!» От кого мог слышать о подобных делах девятилетний мальчик? Мы же ссылаемся на всех товарищей и сослуживцев, что о Хвостове и Давыдове точно так рассказывали, как напечатано в «Воспоминаниях». Ведь «Воспоминания» не история. В «Воспоминаниях» припоминается о том, что рассказывали в свое время и что всех тогда занимало. Впрочем, рассказ, находящийся в «Воспоминаниях Ф. Б.», подтверждается современным письмом В. М. Головнина к адмиралу П. И. Рикорду, напечатанным в конце 2‐го тома «Воспоминаний» (стр. 250 и 251), и точно так же рассказывал нам это дело почтеннейший адмирал П. И. Рикорд, при соредакторе и сотруднике «Сев[ерной] пчелы» Алексее Николаевиче Грече, когда уже печатались «Воспоминания». Кому верить, общему ли мнению и самовидцам-современникам В. М. Головнину и его высокопревосходительству Петру Ивановичу Рикорду, или г. Полевому? Уж лучше поверить общему мнению и двум столь почтенным лицам, каковы В. М. Головнин и П. И. Рикорд. Когда идет дело о морских офицерах, то мы верим адмиралам, очевидцам и современникам. Г. Полевой, приводя все обвинения юридически, по пунктам, начиная свои небылицы о Хвостове и Давыдове, говорит: «Начинается тем, что Рязанов не Резанов». А зачем же вы сами, г. Полевой, называете его Резановым, а не Рязановым? В вашей автобиографии, т. е. в книге «Очерки русской литературы», в статье «Несколько слов предварительно», на стр. XXVII, вы пишете: «Напрасно мирил и ладил дело Н. П. Резанов, зять Шелехова, бывший впоследствии камергером, обер-прокурором и потом послом в Японию(и)». Зачем, г. Полевой, ставить это в ошибку, когда вы, бывшие в Сибири, так же пишете фамилию Резанова? В письмах В. М. Головнина к П. И. Рикорду, в приложениях ко 2‐му тому «Воспоминаний», также говорится везде о Резанове, а не о Рязанове.

8. Г. Полевой насмехается и шутит над тем, что в «Воспоминаниях» ссылаются на рассказы маршала Сюшета и прусского майора Коломба. Что ж тут смешного? Полководцы и опытные воины охотно рассказывают о битвах, в которых они участвовали, для наставления молодых офицеров. Притом вы, г. Полевой, поступили несправедливо, приводя при каждом вашем ложном обвинении мнимые ссылки Ф. Б. на Сюшета и Коломба. Ф. Б. ссылался на них только в том, что и французы, и пруссаки дрались храбро при Иене и Ауерштедте, а в других делах Ф. Б. ссылался на книги, выписывая заглавия и указывая на страницы. Г. Полевой удивляется, как мы могли противоречить Биньону на счет мнения его о Питте. Вероятно, г-н Полевой столько же знает Питта, сколько Биньона. Пусть г. Полевой прочтет в «Revue des Deux Mondes» 1845 года статью о политических мужах Англии, а в том числе и о Питте. Надобно, однако ж, знать язык, а читатели «Северной пчелы», может быть, вспомнят, что в этой газете уже обнаруживали познания г-на Полевого во французском языке. Переводя отрывок из Барантовой «Истории герцогов бургундских»[601], г. Полевой vaisselle (посуду) называл бельем, вывел на сцену сиров Барских, и т. п. А грипусье? Ужели вы забыли это милое грипусье (т. е. gris-poussière, тогдашний модный цвет), от которого несколько месяцев хохотала читающая публика[602]! Г-ну Полевому кажется непостижимым, что Питт не доверял правительству, учрежденному во Франции Наполеоном, и советовал союзникам не прежде мириться с ним, как учредив в ней правительство миролюбивое, чуждое войны и завоеваний, что, впрочем, и сбылось в 1814 году. Виноват ли Ф. Б., что г-ну Полевому кажется все это мудреным!

9. Г. Полевой говорит, что в «Воспоминаниях» встречаются беспрестанно небрежности языка, не указывая, однакож, на них, и намекает, что это случилось по причине отсутствия Н. И. Греча, который бы поправил эти небрежности. Когда дело идет о языке, не вам бы, г. Полевой, говорить, а не нам бы слушать! Конечно, другой скорее заметит небрежность или обмолвку в языке, нежели сам автор, и Ф. Б. не только не спорил, что Н. И. Греч лучше его знает язык, но даже за честь поставляет себе называться его учеником, и весьма был бы рад, если б Н. И. Греч мог пересмотреть каждое его сочинение. За двадцать лет пред сим даже все первоклассные авторы просили друзей своих пересматривать вперед их сочинения и делать заметки, потому что, как выше сказано, у самого автора может ускользнуть то, что другому бросается в глаза. Все писания г-на Полевого, когда он был сотрудником «Северной пчелы», выправлял не один Н. И. Греч, а и Ф. Б., и Алексей Николаевич Греч, и даже корректоры. Ссылаемся на всю редакцию «Северной пчелы» и на рукописи г-на Полевого, хранящиеся у нас. Слог у г. Полевого есть, в этом мы не спорим, а напротив, отдаем ему охотно справедливость, но правильности в языке нет и не бывало, что даже доказывает и критика на «Воспоминания».

Теперь предстоит вопрос: что заставило г. Полевого вооружиться противу «Воспоминаний» Ф. Б. с таким ожесточением, что он даже искажает текст, переиначивает смысл в целых периодах и навязывает на автора то, чего он вовсе не думал? Вот где le pot aux roses[603]! В «Воспоминаниях» Ф. Б. сказано (стр. 246): «Есть у нас драмы, и даже некоторые из них очень хорошие, но русской трагедии в новом вкусе нет. Нет ничего такого, что бы мы могли поставить, хотя на низшей ступени, за “Валленштейном”, “Орлеанскою девою”, “Вильгельмом Теллем”, “Дон Карлосом» Шиллера, “Эгмонтом” и “Гецем фон Берлихингеном» Гёте. Терпенье, подождем!» Кто дерзнул поставить г. Полевого ниже Шиллера и Гёте? Это разгневало ужасно г. Полевого, и он приплел к «Воспоминаниям» все сказанное Ф. Б. в фельетонах «Северной пчелы» о нынешних драмах, писанных якобы стихами, пятистопными ямбами, а в самом деле рубленою и крошеною прозою, и, перемешав все эти суждения, восклицает: «Кончено с русской(ю) драмой(ю)! Внимайте вы все, Кукольник, Хомяков, Розен, Ободовский, Муравьев, Гедеонов, Полевой, Ротчев» и проч. Зачем вы призываете других внимать, когда догадываетесь, что дело идет о вас, г. Полевой? Зачем вмешали вы сюда С. А. Гедеонова! Он написал только одну драму, и прозою[604]; Ф. Б. именно часто благодарил его в «Сев[ерной] пчеле»[605], и, что всего важнее, драма г-на Гедеонова появилась на сцене, когда «Воспоминания Ф. Б.» уже оканчивались печатанием. В «Воспоминаниях» сказано, что есть драмы хорошие, и точно есть: «Рука Всевышнего отечество спасла» и «Скопин Шуйский»[606] хорошие драмы, потому что г. Кукольник поэт. Его драма «Торквато Тассо»[607], хотя и писана не для сцены, но очень хороша. У г. Кукольника есть и талант, есть и мысль, и чувство; и вся беда в том, что он слишком много, слишком скоро пишет и не внемлет ничьим советам. Г. Ободовский только переводит, и переводит прекрасно; он написал одну драму, и премиленькую[608]. Драм, сочиненных гг. Розеном и Ротчевым, мы не видали[609], а драмы г. Хомякова и драму г. Муравьева вы же хулили, г. Полевой. Вы написали, т. е. выкроили из польской драмы и повести де Местра, одну только хорошую драму: «Параша Сибирячка», и мы отдавали вам, отдаем и будем отдавать за нее полную справедливость.

На прочее почитаем излишним отвечать. Дело в том, что из множества упреков «Воспоминаниям» в неточности, несправедливости, незнании истории оказалось все несправедливым, и справедлива только одна опечатка в английском слове. Великое же дело сотворили вы, г. Полевой. А чай, как радовались! Давно уже сказал Ф. Булгарин, что благодетели его – враги его, и вот пример, что самый ожесточенный и непримиримый из его противников сел на мели с одною опечаткою, решившись уничтожить, отделать книгу! Покорнейше благодарим!

За похвалы вовсе не благодарим, а за ложные обвинения сто раз повторяем нашу благодарность!

Н. А. Полевой

Полевотип, или Нечто о Воспоминаниях Ф. В. Булгарина

Чем тебя я огорчила, Ты скажи, любезный мой! Русская песня [610]

Статья предыдущая, которую прочитали наши почтенные читатели, была уже в наборе, когда нам принесли 20‐й № «Северной пчелы», и в нем увидели мы ответ «Воспоминаний Фаддея Булгарина напоминаниям Н. А. Полевого», то есть ответ Ф. В. Булгарина на нашу критику его «Воспоминаний». Длинно и тяжело растянулся этот ответ на пяти огромных столбцах «Сев[ерной] пчелы», вытеснил критику, политику, разные известия и грозно устремился – на «Литературную газету»? – скажете вы – нет, на Н. А. Полевого, писавшего критику. «Бедный Н. А. Полевой! Испугается он!» Не бойтесь: Н. А. Полевой чисто русский человек, и ему, как русскому, чувство страха неизвестно. Боится он только худых дел, да того, что на совесть падает, а в остальном помнит русские присловья: «Страшен сон, да милостив Бог!» – «Ступай страху прямо в глаза, страх от тебя побежит!».

Мы решились оставить в «Лит[ературной] газете» статью, писанную нами против заметок в № 13‐м «Сев[ерной] пчелы». Пусть она покажет, чего мы желали от «Сев[ерной] пчелы», в каких отношениях хотели мы быть с «Сев[ерной] пчелою». Не того хочет «Северная пчела», не того хочет Ф. В. Булгарин! Воля их, и мы уж не виноваты. Жалеем сердечно и с прискорбием думаем, что напрасно увлекается добрая «Сев[ерная] пчела» по пути невыгодному. Позднее раскаяние иногда не выкупает мгновения безрассудной отваги.

Ответ еще не кончен – должно ли отвечать на него? Должно, ибо он делится на несколько частей и, предполагая опровергнуть его по всем статьям, мы берем теперь некоторые из них, совершенно отдельные от главного дела.

Но почему говорим мы, что ответ устремлен не на критику «Воспоминаний», а на Н. А. Полевого? Какое тут дело до Н. А. Полевого? Какие могут быть отношения между Н. А. Полевым и «Воспоминаниями» Ф. В. Булгарина? Дело в критике, а не в том, кто писал критику. Н. А. Полевой не думает скрывать, что критика была писана им, но имя его не было подписано под статьею. Или, когда автор ответа читал критику, ex ungue leonem[611] он узнал руку, писавшую ее? Или он вспомнил былое и как говорил Пушкин:

Воспоминание невольно перед ним Свой длинный развивало свиток?[612]

Одним словом, почему говорим мы, что по тем или другим причинам ответ устремлен не на критику «Воспоминаний», а на Н. А. Полевого? Не угодно ли прочитать ответ. Так начинается он:

«Сто раз русские журналы повторяли знаменитое восклицание г. Полевого: “Я знаю Русь и Русь меня знает”, равняющееся Цесареву: veni, vidi, vici. Кажется, однакож, что Русь не все знает. С удивлением смотрит она на множество томов, томиков и томишков, которыми известный ей г. Полевой обогащает русскую письменность и книгопечатание, и не знает, почему эти томы, томики и томишки, развозимые, разносимые и рассылаемые по всей Руси, не переходят из пределов письменности и книгопечатания в область литературы. Кстати, мы скажем причину. Есть сочинения, которые производятся головою и сердцем, и есть сочинения, которые составляются руками и смышленостью. Первые, дело ума и чувства, составляют капитал невещественный; вторые, дело рук человеческих, образуют капитал вещественный, что весьма хорошо изложено г-м Полевым в его работе: “О невещественном капитале”. Капитал невещественный принадлежит литературе или, как мы говорим, области изящного, а капитал вещественный письменности и книгопечатанию, составляющим часть той силы, которая необходима для движения гражданских обществ, – промышленности.

Неизвестно нам, знает ли Русь, что в письменности есть инструмент, вроде дагерротипа, посредством которого можно производить многие томы, независимо от науки, размышления и убеждения. Положите на стол несколько стоп бумаги и, например, “Историю государства Российского”, соч. Н. М. Карамзина; наведите инструмент на эту “Историю”, и на бумаге выльется “История русского народа”, наоборот, или превратно, как в дагерротипной живописи. Черты будут те же, но наоборот, т. е. если подлинник смотрел вправо, то сколок смотрит влево, где в подлиннике бело, там в сколке черно, и т. д. Наведя этот инструмент на сочинение Шмитта (Friedrich von Smitt) “Suworow’s Leben und Heerzüge” и на русскую (?) книгу “Победы князя итальянского, графа А. В. Суворова-Рымникского” и проч. (Москва, 1818 года), вы произведете “Историю Суворова”; устремив инструмент на Голикова “Деяния Петра Великого”, на сочинение г. Бантыша-Каменского “Жизнеописание российских фельдмаршалов” и изданную братьями Заикиными книгу “Жизнь русских генералов”, вы будете иметь “Историю Петра Великого”, “Русские полководцы” и проч. и проч. Даже устремив его на красивые тетрадочки под заглавием “Картинки русских нравов”, произведете “Были и небылицы, или Свет и люди, под редакцией Ивана Балакирева” (Н. Полевой). Все будет то же, да не так, т. е. черты и порядок будут те же, но белое будет черным, а черное белым. Инструмент этот, с переменою нескольких оптических снарядов, можно употребить и для сколков созданий воображения. Например, из характера Карла Моора можно вылить для сцены Ермака, из “Коварства и любови” Шиллера русскую “Смерть или честь”, из польской пьесы: “Милость государева” и повести г. де Местра “Парашу Сибирячку”, из романов Вальтер-Скотта и Августа Лафонтена вообще романы и повести, и т. д. Инструмент этот, вровень к дагерротипу, мы называем полевотипом».

Спрашиваем всякого беспристрастного и даже пристрастного читателя: на критику ли «Воспоминаний» или прямо на Н. А. Полевого устремляется ответ? Здесь следуют другие вопросы: что должен делать Н. А. Полевой? Защищать свою литературную известность, доказывать, что его томы, томики и томишки заслужили некоторое внимание соотечественников; что самые враги его отдавали справедливость его некоторым заслугам; что книгопродавцы (в глазах Ф. В. Булгарина это доказательство литературного достоинства книги, о чем он говорил многократно) не отказываются покупать рукописей Н. А. Полевого; что имя его известно в переводах иностранцам[613] (опять важное доказательство литературной славы в глазах Ф. В. Булгарина!); что даже сам Ф. В. Булгарин удостоивал хвалы Н. А. Полевого, даже назвал его когда-то вторым Ломоносовым[614]? К чему все это? Беден, жалок тот писатель, который должен защищать свою славу или известность! В течение двадцати девяти лет занятий литературою томы составились из того, что писали о сочинениях Н. А. Полевого, и никогда и ничего не писал он в защиту своих сочинений, в защиту достоинства их. Уж, конечно, не трусость заставляла его молчать – нет! уверенность, что тут судьею должна быть публика. Да если бы Н. А. Полевой и доказывал, что он великий писатель, идет ли все это к делу и, повторяем, какое отношение между литературною известностью Н. А. Полевого и его критикою на «Воспоминания» Ф. В. Булгарина? Н. А. Полевой может быть плохим писателем, а критика его на «Воспоминания» дельною. Говорите о «Воспоминаниях», оправдайтесь в замечаниях на них, а какое тут дело до томов, томиков и томишков Н. А. Полевого? Другой вопрос: к чему тут остроумное превращение Н. А. Полевого в какой-то полевотип, инструмент вроде дагерротипа, и уверение, что он переделывает чужое, подражает чужому без науки и размышления? Rira bien qui rira le dernier[615]. Удивляясь обширной памяти Ф. В. Булгарина, разве Н. А. Полевой также не мог бы сказать, что «инструмент», о котором говорит Ф. В. Булгарин, точно существует, но не один, а многие, и кроме «полевотипа» есть еще булгаротип, и что им также можно «производить многие томы», независимо от «науки и размышления»; что стоит положить его на статьи о нравах Жуи – явятся статейки о нравах русских; от книги самовидца Сарагосской осады произойдут «Воспоминания об Испании»; от книг каких-нибудь других писателей – «Россия в историческом отношении»[616], а от Статистики Зябловского[617] – в статистическом отношении[618]; от «Юрия Милославского» – явится «Дмитрий Самозванец», от патриотических драм Р. М. Зотова – «Шхуна Нюкарлеби», от «Парижских тайн» Евгения Сю – «Петербургские нетайны»[619], от «Ос» Альфонса Карра[620] – «Комары»[621] Ф. В. Булгарина, и проч. и проч. Но повторяем, к чему все это? К тому только, чтобы тешить свою досаду? В доказательство, что неостроумная выдумка полевотипа нисколько не оскорбляет нас, мы берем на себя название Полевотипа, но, смотрите, почтеннейший Ф. В., может быть, вы раскаетесь в изобретении «полевотипа», да будет поздно – впрочем, продолжим.

«С этим инструментом (Полевотипом) все равно, писать ли историю, издавать ли журнал или составлять драмы: тут нужны только искусство и ловкость, и вы без всякого внутреннего убеждения можете переменять мнение и образ воззрения на вещи и дела. Например, вы сегодня редактор “Сына Отечества”, следовательно, можете порицать сколько угодно “Библиотеку для чтения”, а завтра, определившись в сотрудники “Библиотеки для чтения”, можете смело порицать прежних товарищей своих по изданию “Сына Отечества”, и т. д. Г. Полевой в “Московском телеграфе” порицал все и всех и хвалил только себя и своих сотрудников. Это доказывалось в “Северной пчеле” в продолжение времени, когда издавался “Телеграф”. Переселясь в Петербург, г-н Полевой был попеременно сотрудником “Библиотеки для чтения”, редактором “Сына Отечества”, “Русского вестника”, “Листка для светских людей” и потом сотрудником “Северной пчелы”. “Сын Отечества”, “Русский вестник”… Что о них сказать?.. Mortui, sed non depulti sunt (т. е. «Умерли, но не погребены»). Литературные листки перешли было в другую редакцию, расцвели и снова завяли».

Вот уж это нехорошо, почтеннейший Ф. В., потому что вы вспомнили то, что говорите на 47 стр. введения ваших «Воспоминаний»; вы приняли средство, впрочем, самое невинное, и иногда верное – иногда, но не всегда, и здесь оно вовсе не годится. Оставя в покое «Телеграф» и что доказывалось в «Северной пчеле» – мало ли что не только доказывалось, но даже было доказано и в «Телеграфе» – скажите, что ж тут худого, что Н. А. Полевой был редактором «Сына Отечества» и сотрудником «Библиотеки для чтения», «Русского вестника» и «Северной пчелы»? Нам кажется, это доказательство, с одной стороны, что Н. А. Полевого считали достойным участия в их трудах редакторы упомянутых журналов, и, право, мы не видим тут никакого бесчестия; с другой стороны, здесь доказательство самобытности мнений Н. А. Полевого, ибо именно несоглашение его с литературными мнениями тех изданий, где он участвовал, заставляло его отказываться от участия. Худо то, что Ф. В. Булгарин старается вывесть, будто Н. А. Полевой изменял свои мнения и что от его редакции погибли «Сын Отечества» и «Русский вестник», как будто он не знает, что, принявши «Сын Отечества» в 1837 году с 600 подписчиков, Н. А. Полевой оставил его с 2000, и почему именно оставил! Если история «Русского вестника» ему неизвестна, пусть он спросит у Н. А. Греча. Да что тут спрашивать! Ф. В. очень хорошо все сам знает, для чего ж говорит он не то? Но продолжим.

«Сперва “Библиотека для чтения”, а потом и “Северная пчела” откланялись очень вежливо почтенному своему сотруднику, и вот г. Полевой определился в сотрудники к г. Краевскому (одному из всех журналистов, которому он до сих пор не сотрудничал), и, как мы видели в объявлении, взялся редакторствовать в “Литературной газете”».

Опять намек, что «Библиотека для чтения» и «Северная пчела» рады были отделаться от навязчивого сотрудника! Мы осмеливаемся напомнить Ф. В. Булгарину, что он просил и умолял Н. А. Полевого (на это есть свидетели, есть у Н. А. Полевого и письменные доказательства) продолжать сотрудничество в «Северной пчеле», но Н. А. Полевой вежливо отказался, после чего остался и теперь остается в приязненных отношениях с редакторами «Северной пчелы», Н. И. и А. Н. Гречем. Но «Библиотека для чтения»? Что именно Н. А. Полевой, несогласный с мнениями ее, но также сохраняя взаимную приязнь с редактором ее, отказался сам от участия, ссылаемся на почтенного редактора «Библиотеки для чтения», который и теперь готов допустить мнения и статьи Н. А. Полевого в свой журнал, как с благодарностью готова была принять их, до критики «Воспоминаний», «Северная пчела». «Определился в сотрудники к г-ну Краевскому», сказано довольно неучтиво, но положим, что «определился», не доказательство ли, что А. А. Краевский, которого многие, не понимающие, что можно быть различных мнений и взаимно уважать друг друга, почитали врагом Н. А. Полевого, охотно согласился отдать ему управление редакциею «Литературной газеты», не стесняя его мнений? Ф. В. Булгарин говорит, что будто «всю жизнь прожил он в стеклянном доме без занавесок» (Воспоминания, т. I, стр. 45). Н. А. Полевой в стеклянном доме не жил, и жить не согласится, потому что такой дом ломок, не по русскому климату, да и сам он не пчела, которую, как любопытное насекомое, садят в стеклянный улей, но, положа руку на сердце, может сказать, что дети его не постыдятся ни гражданской, ни литературной жизни своего отца.

«Чем это кончится (сотрудничество в “Литературной газете”), не предсказываем, хотя математически, по данным, и можно было бы вывесть заключение. Если “Литературная газета” не занимательна (что доказывается неуспехом ее), зато уж судьба “Литературной газеты” по крайней мере столько же занимательна, как “Парижские тайны” и “Вечный жид” Евгения Сю! В который раз “Литературная газета” переменяет своего редактора, свой формат и свое направление? По пальцам не сосчитаешь! Теперь г. Полевой взялся поднять газету, так, как он брался поднять журналы “Сын Отечества” и “Русский вестник”…»

Сказанное о «Литературной газете» до нас не касается, но мы знаем одно, что Н. А. Полевой не брался ни ронять, ни поднимать «Литературной газеты», а просто решился посвятить труд и время на образование хорошего, дельного повременного издания и быть свободным при изъяснении своих мнений, которые почитает справедливыми и полезными при нынешнем состоянии русской литературы и критики. Если думает кто-либо, что заведывание редакциею «Литературной газеты» значит признание Н. А. Полевым всех мнений А. А. Краевского, тот ошибается. Самобытность направления была притом первым условием, и такое условие нисколько не удивило г-на Краевского, охотно на него согласившегося.

«Поднять, легко сказать, да ведь надобна сила. Силы не видим, а сметка есть. Надобно обратить на газету внимание публики. Чем же? Г. Полевой знает дело. В 3‐м нумере “Литературной газеты”, в 4‐м листе, на стр. 25‐й, он пишет: “Не говорим (должно читать: говорим) о критикантах, у которых одна обязанность: отделать книгу порядком, и своя публика, которая в восторге, если любимец ее отвалял кого-нибудь – браво! и делу конец”. В силу этого мудрого правила надобно было, при желании поднять газету, отделать и отвалять (выражения г-на Полевого) что-нибудь такое, что обращает на себя общее внимание, чтобы внимание это отразилось на газету. Не прикидываясь излишне застенчивыми, мы, скромные “Воспоминания” Ф. Б. (О! помилуйте!) должны сказать, что нам посчастливилось обратить на себя внимание публики, и вот нас отделал и отвалял г. Полевой. Ведь иначе нельзя: г. Полевой, будучи сотрудником “Северной пчелы”, помещал же в ней критики противу изданий г-на Краевского, так будучи теперь его сотрудником, обязан критиковать Ф. Булгарина. Г. Полевой знает хорошо, как и где должно действовать, и не нам учить его».

Мы уже объяснили, что независимость мнений была первым условием между А. А. Краевским и Н. А. Полевым. Ссылаемся на А. А. Краевского, и доказательства тому увидят читатели «Литературной газеты» впоследствии, ибо так же свободно будет противоречить «Литературная газета» А. А. Краевскому в том, в чем она с ним не согласна. Но с чего берет Ф. В. Булгарин, что «Литературная газета» отделала и отваляла его «Воспоминания», дабы подняться и обратить на себя внимание публики? О «Воспоминаниях» говорено, как говорилось о других книгах, и будет говориться, говорилось потому, что она новая и, надобно сознаться, любопытная книга. Вот все. Но любопытно, почему, выписывая слова Н. А. Полевого, «Северная пчела» обезобразила их и придала совершенно противный смысл? По выписке Ф. В. Булгарина выходит, что Н. А. Полевой принимает правилом, и даже мудрым, «отделать и отвалять» книгу, но то ли сказано было в «Литературной газете»? Именно, как будто предчувствуя, что автор «Воспоминаний» не останется равнодушным к нашей статье, что ему «не поздоровится от этаких похвал» (см. «Горе от ума»), мы просили не смешивать «отделыванья» и «отвалянья» с критикою, и притязаний авторского самолюбия с делом. Прочтите 25-ю стр. в III отделении № 3‐го «Литературной газеты». К чему же такие уловки?

«И вот в третьем № “Литературной газеты” напечатана критика на “Воспоминания Ф. Булгарина”, критика, которой дух, тон и направление ясно обнаруживают те чувства, какие питал и питает к Ф. Б. писатель, который “знает Русь, и которого Русь знает”. В приступе к критике г. Полевой говорит: “Главное не в том, что потребны знание дела (т. е. при критике), осмотрительность и беспристрастие”, и на этом правиле основал он свою критику».

Опять перевернуты те же самые слова «Литературной газеты»! В одном месте их выписали без начала и конца, а здесь выписывают одно начало! Но что же выходит наконец из всего этого вступления в ответ на критику?

«Г-н Полевой, автор драмы: “Русский человек добро помнит”, оказал, мало сказать услугу, нет, он оказал благодеяние Ф. Булгарину, написав на его “Воспоминания” критику, в которой все обвинения несправедливы и в которой видна ясно, как бревно на дороге, побудительная причина к восстанию против Ф. Булгарина. Вот и доказательства!»

Боже великий! Какою же длинною, кривою, ухабистою дорогою, каким проселком доехал «Ответ» до самой простой истины, до того, что Н. А. Полевой «написал на “Воспоминания” критику, в которой все обвинения несправедливы!» Оставим «бревно на дороге» и восстание против Ф. В. Булгарина (как будто против какого-нибудь властителя русской литературы!), но стоило ли, надобно ли было перебрать всю жизнь Н. А. Полевого для приступа к делу? Не дает ли скорее все это подозрения читателям «Северной пчелы», что критика рассердила автора «Воспоминаний», а ведь известное дело: «Ты сердишься, Юпитер, следовательно, ты не прав!»[622] Невольно вспоминаем русскую песню: «Чем тебя я огорчила!» Не лучше ли было прямо, просто начать словами: «В “Литературной газете” напечатана критика на мои “Воспоминания”. Она обвиняет меня несправедливо, и вот доказательства»? Затем следовало опровергнуть обвинения и сказать: «Видите, мм. гг., что критика несправедлива». Так следовало поступить литератору столь почтенному, старцу по годам и по заслугам в литературе, когда сам Ф. В. сознается притом, что критика «оказала ему благодеяние». Теперь мы уверены, что гнев автора «Воспоминаний» обратил уже в пользу Н. А. Полевого половину судей. Что, если и другая половина… Позвольте: неужели-таки решительно все обвинения на «Воспоминания» Ф. В. Булгарина несправедливы, все до одного? Что за дивное явление непогрешительности в нашем грешном мире! Что за Ахиллес такой «Воспоминания», что у них даже и пяты уязвимой нет[623]? Неужели критика «Литерат[урной] газеты» все говорила неправду. Ведь она честно вышла на бой и говорила в виду нескольких тысяч читателей. «Вот доказательства!» Смело сказано, но позвольте-ка, м. г. Ф. В., поразобрать ваши доказательства и узнать, доказательны ли они! Пожалуйте-ка их сюда! Что, если они окажутся на скудельных[624] ногах кривых силлогизмов? Мы осмеливаемся доложить вам еще, что из «Воспоминаний» выбрали мы немногое, а если вы и докажете справедливость немногого, замеченного в «Воспоминаниях», многое осталось еще такого… Словом, хладнокровно, спокойно мы принимаемся за доказательства правоты «Воспоминаний», и как ни избиты известные слова Мольера, но они так кстати здесь, что нельзя не повторить их – tu l’as voulu, George Dandin, tu l’as voulu, tu l’as bien voulu![625] Ждем окончания «ответа» и тогда – поговорим обо всем. До свидания в будущую субботу!

Полевотип.

Января 24, 1846 года

Полевотип

(Статья вторая)

В наше время мы теперь или всё знаем, или хотим всё знать, и если не можем проникнуть истины, то лжем и клевещем, чтобы только показаться всезнающими.

Слова Ф. В. Булгарина. Воспоминания, ч. II, стр. 178 [626].

Месяца сафара 9‐го дня, 1262 года эгиры[627], а по нашему счислению в пятницу, января 25-го, сего 1846 года, явилось окончание ответа Ф. В. Булгарина, ответа, которым обещал он доказать, что все обвинения наши на «Воспоминания» его несправедливы. Доказал ли он? По крайней мере, он торжествует после каждого доказательства и в конце ответа бьет торжественный марш. «Из всех упреков оказалось все несправедливым», восклицает он, «и справедлива только опечатка в английском слове» (т. е., что Ф. В. заставил Гамлета вместо «быть иль не быть» сказать: «пчела иль не пчела»), и «самый ожесточенный и непримиримый из моих противников сел на мели с одною опечаткою, решившись уничтожить, отделать книгу. Покорнейше благодарим!»

Благодарить еще не за что, почтеннейший Фаддей Венедиктович, можно бы здесь сказать, – успеете еще поблагодарить после, но мы почитаем более любопытным указать на слова: «самый ожесточенный и непримиримый из противников решился отделать, уничтожить!» Вот как! За то, что осмелились мы заметить кое-что, мы уже самый ожесточенный, непримиримый враг! Как вам это покажется?

Qui méprise Cotin, n’estime point son roi, Et n’a, selon Cotin, ni roi, ni Dieu, ni foi![628]

Истина не новая! Итак, мы теперь сидим на мели с одною опечаткою? Что ж тут нам сидеть? Нельзя ли как-нибудь сдвинуться с мели! Велим буксировать нашу ладью пароходу истины, развернем паруса под благоприятный ветер правды, за которую мы стоим. Может быть, «Ответ» Ф. Б. не совсем еще посадил нас на мель, может быть, торжество его не совсем так громко, как он уверяет! Что, если оно успех вроде успехов Фридриха Великого под Кунерсдорфом, даже нечто вроде 28‐го Наполеоновского бюллетеня, за которым следовал знаменитый 29‐й бюллетень[629], данный в Молодечно[630], на родине творца «Воспоминаний»[631]. Сближение любопытное! Ф. В. вообще любит исторические сближения, даже говорит, что самый «год его рождения ознаменован началом переворота, подобно землетрясению и вулканическим взрывам изменившего вид и внутреннее устройство не только Европы, но даже Америки» (т. I, стр. 51). Посмотрим, не увидим ли и здесь какого-нибудь землетрясения и вулканического взрыва!

Смотрим и видим, что кроме опечатки есть и еще кое-что, на что согласился Ф. В. Он не спорит за мнение свое о Карамзине, за мнение свое об нынешнем обществе, за мнение о способностях деловых людей, за свое изложение характера и темперамента, за небывалый отзыв Колычева из Парижа! Он говорит даже, что маршал Сюше вовсе не рассказывал ему прусского похода, а говорил только о храбрости пруссаков, и что герцог Брауншвейгский точно был ранен, а не убит в битве октября 14-го. Называя все это «прочим», Ф. В. сознается, что «на прочее почитает он излишним отвечать»! Довольно странно, однако ж, не отвечать на предметы столь важные, когда нас уличали в незнании или искажении их! Не в «Воспоминаниях» ли напечатано (стр. 210), что описание Аустерлицкого сражения Ф. В. «слышал в 1811 г. из уст знаменитого маршала Сюше»? Не там ли сказано: «Не мое дело описывать подробности несчастного для Пруссии дня 14/26 октября – все мы читали об этом, а кроме того я слышал рассказы самовидцев, маршала Сюшета (т. е. Сюше, Suchet) и одного из лучших прусских офицеров, майора Коломба»? А теперь что говорит Ф. В. Булгарин? «Вы поступили несправедливо, г-н Полевой, приводя при каждом вашем ложном (как это учтиво!) обвинении мнимые ссылки Ф. Б. на Сюшета и Коломба. Ф. Б. ссылался на них только в том, что французы и пруссаки дрались храбро при Иене и Ауерштедте, а в других делах Ф. Б. ссылался на книги, выписывая заглавия и указывая на страницы». Во-первых, выписанные нами слова показывают, что Сюше говорил не об одной храбрости пруссаков, а во-вторых, во всем описании Прусской войны, занимающем в «Воспоминаниях» стр. от 228 до 232‐й, нет ни одной ссылки на книги! Вот уж подлинно мнимые ссылки!! Еще забавнее оправдание о смерти герцога Брауншвейгского. «“В Иенском сражении герцог Брауншвейгский был убит!” – “Попали!” (Северная пчела, стр. 83). Чтоб одним словом сказать, что прусская армия лишилась полководца, смертельно раненного и вскоре потом умершего, мы сказали: убит. Нет, не убит, а смертельно ранен и умер вскоре! Это то же, что не ел, а кушал! Ужасное невежество Ф. Булгарина!» – Не знаем, невежество ли и «ужасное» ли, но, кажется, нельзя сказать: «все равно ел или кушал», если бы кто сказал, что Багратион был убит под Бородиным, как нельзя сказать, что герцог Брауншвейгский убит под Иеною, а умер через шесть недель потом. Сознаемся здесь в маленькой хитрости нашей: мы нарочно написали, что герцог был ранен смертельно под Иеною, уверенные, что при плохом знании, какое оказывает Ф. В. в военной истории, он не заметит нашей хитрости. Так и сделалось. Ф. В. подтверждает, что герцог убит или ранен (ведь это все равно – ел или кушал) под Иеною, а он был ранен под Ауерштедтом! Незнание военного дела в «Воспоминаниях» простирается до того, что Ф. В. пишет, будто Иенское и Ауерштедтское сражение происходило 14/26 октября (стр. 230), а оно было 14 октября (2‐го по нашему стилю), а 26‐го Наполеон был уже у Берлина! Как вам кажется, мм. гг., такой рассказ, где до такой степени перепутаны имена, числа и дела? «Воспоминания не история!» – восклицает Ф. В. (С[еверная] п[чела], стр. 102). Что ж они такое? Сказки! «Какой точности ищет г-н Полевой в именах и числах? Просто смешно!» Конечно, смешно, да только от такого смеха не поздоровится «Воспоминаниям», и мы имели право сказать, что некоторые из воспоминаний Ф. В. похожи на сказку о Бове Королевиче!

Таково то, на что Ф. В. даже и отвечать не хочет. Обращаемся к ответам его, к тому, где, как он уверяет, он все ниспроверг и доказал несправедливость обвинений. Таких доказательств является девять. Переберем их все. Позволите, почтеннейший Ф. В.?

1. Мы сказали, что Суворов не был отозван из Италии, а Герман из Голландии, как утверждается на стр. 201 «Воспоминаний» («Император Павел Петрович отозвал Суворова из Италии и генерала Германа из Голландии»). – «Кто только знает порядок дел, тот не усомнится, что Суворов не мог возвратиться в Россию, не будучи отозван. Война имеет свои случайности, и по разбитии Корсакова Суворов мог продолжать войну и войти вторично в Италию, если бы император Павел не прекратил военных действий. Корпус Германа также был отозван. В военном и дипломатическом языке есть выражения, которых знающий человек не может заменять драматическими фразами» (С[еверная] п[чела], стр. 79). Боже мой! Что ж это такое? Не Суворов ли беспрестанно просил отзыва из Италии при интригах гофкригсрата, и не император ли Павел писал ему: «Пренебрегите интригами, истребляйте общего врага», к чему Растопчин прибавил от себя: «Молю вас, останьтесь и побеждайте!» Не от 21‐го ли июля император, вместо отзыва, повелел Суворову идти в Швейцарию, говоря: «Здесь главный подвиг войны, разрушение беззаконного правления Франции»? Где же тут отзыв и прекращение войны? Но как Суворов мог возвратиться в Россию, не будучи отозван? Очень просто – он и не думал возвращаться. Сентября 15‐го Суворов двинулся в Швейцарию, дрался на Сен-Готаре, и 16‐го разбил в Мутене французов, узнал о разбитии Корсакова и должен был отступать, помышляя только о спасении остатка своих утомленных войск. «Суворов мог продолжать войну и идти в Италию!» Вот уж это из рук вон! Как же, по каким случайностям войны, мог он идти в Италию обратно, имея едва ли двадцать тысяч, без запасов, без артиллерии, и осенью перебираться обратно за Альпы, ввиду тройного числа победителей Корсакова? Но что «отзыва» не было, доказательство, что, отступив в Граубинден, Суворов получил известие о разрыве России с Австриею, но и тут отзывать его не думали и хотели соединиться с Пруссиею и сражаться, и уже 22 октября, когда император уверился в ненадежности союза Австрии и Англии, Суворову велено было идти в Россию. Корпуса же Германова вовсе не отзывали. По разбитии англичан и русских, причем Герман попался в плен, главнокомандующий герцог Йоркский заключил договор с французами, очистил Голландию, и остаток русских зимовал в Англии, ибо император Павел весною 1800 года снова хотел начать экспедицию, о чем шла деятельная переписка, так что несоглашение Англии было здесь одною из причин разрыва. Как историку, как военному человеку, как литератору, как современнику не знать всех этих подробностей! Не понимаем, какой это дипломатический язык, в котором знающий человек не может заменять выражений драматическими фразами, но или упрямство в несоглашении, или, извините, незнание истории видим без всяких фраз!

2. Ф. В. решительно спорит, что римский император назывался германский император и что отречение от сего титула последовало по Пресбургскому трактату. «Берем первую попавшуюся нам под руки европейскую книгу – как это громко! – и читаем: Eine der wichtigsten Folgen des pressburger Friedens war die Niederlegung der deutschen Kaiserwürde, а по-французски австрийские императоры назывались Empereurs d’Allemagne. Ясно ли, г-н Полевой?» (С[еверная] п[чела], стр. 79). Да, ясно, что мы правы. «Одним из последствий Пресбургского мира было», как говорит европейская книга, разве то же, что говорили «Воспоминания», что по условиям Пресбургского мира «император германский лишился титула и стал называться императором австрийским» (стр. 217). Ясно ли, г-н Булгарин? – повторим мы в свою очередь. Мало ли что было последствием Пресбургского мира – и война с Пруссиею, и Тильзитский мир, и завоевание Испании, и Эрфуртский конгресс, ибо, разбей мы Наполеона, не было бы Пресбургского мира и всех этих последствий его. Мы и не спорим, что запросто называли римского императора немецким, германским, как великобританского короля называют английским, нидерландского голландским и российского императора русским, и даже царем (Sa Majesté Czarienne). У нас называли даже римского императора цесарским императором. Но мы говорили о настоящем титуле императора, уничтоженном в 1806 году, и который был: «такой-то, Божиею милостию, избранный римский император, всегда августейший, король германский», и проч., как и империя именовалась Римскою, Sacrum Romanum imperium. Но что это за европейская книга, которую так важно берет и читает Ф. В. Булгарин и которая говорит вздор? Это Пиреров конверсационс-лексикон[632]!! Пожалуйста, не смейтесь: неловко.

3. Спор о Питте. Ответ Ф. В. твердит одно: «Г-ну Полевому кажется непостижимым, что Питт не доверял правительству, учрежденному во Франции Наполеоном, и советовал союзникам не прежде мириться с ним, как учредив в ней правительство миролюбивое, чуждое войны и завоеваний. Виноват ли Ф. Б., что г-ну Полевому кажется все это мудреным!» (С[еверная] п[чела], стр. 83). Виноват Ф. В. в том, что плохо знает историю, говорит за истину небылицы и еще обвиняет других в незнании. Он советует нам прочитать статью о Питте в «Revue des Deux Mondes». Мы и ему не посоветуем учиться истории из журнальных статей, а объясним ему историческое значение Питта в немногих словах. Питт первый постиг тайну могущества Англии, состоящую в обладании морями, во всемирной торговле и в государственном внутреннем кредите. Война на материке Европы была средством к развитию могущества Англии во всех сих отношениях. Никогда Питт не думал о мире Европы, еще менее о миролюбивых правлениях, а только достигал своей цели. Посмотрите на Англию в 1789 году и на Англию в 1802 году, когда люди, не понимавшие глубокой политики Питта, ни его системы государственного кредита, трепеща побед Наполеона, крича о гибели Англии от долгов, принудили Питта оставить министерство. Он выставил вместо себя политическую куклу, Аддингтона, и допустил заключить Амиенский мир. Остановка движения капиталов и промышленности, развитие планов Наполеона на Сен-Доминго и Луизиану[633], угрожавшее колониальной системе Англии, мгновенно показали англичанам ошибку мира. Питт тотчас подкрепил волнение умов, усилил его всеми средствами, даже клеветами, сатирами, пасквилями, и война загорелась снова, едва прошел год, и вражда превратилась в остервенелую ненависть против Наполеона. Вспомните заговор Пишегрю и Моро[634], которым руководил Питт. Теперь уже не тайна и доказано напечатанными актами, что герцог Энгиенский готов был явиться во Францию при первом известии о смерти Наполеона. Наполеон хотел задавить Англию высадкою. Питт вооружил Европу. А остановка пособия Англии в 1805 году союзным державам, когда флоты Англии деятельно рассыпаются всюду, не яркая ли это черта политики Питта, эгоистической, если угодно, но мудрой, имевшей целью величие Англии, и наконец вполне достигнувшей сей цели, ибо мысль Питта продолжили Персеваль и Кастлериг, поставившие Англию выше Франции, среди первых государств Европы. Мудрено ли, что человеку, знакомому с историею, и особенно изучавшему Питта, одно из первых лиц в новейшей истории Европы, мудрено ли, что понятия Ф. В. о Питте, достойные каких-нибудь учебников, показались не мудреными, но – забавными? За что ж он сердится?

4. Приступаем к предмету, где оправдания Ф. В. маленький chef d’oeuvre[635]. Речь о победах Фридриха под Кунерсдорфом и Цорндорфом. Ф. В. (Северная пчела, стр. 79) утверждает, что он говорил не о победах, а об успехах Фридриха, которые «давали пруссакам право на гордость». Да какие же тут успехи, если при Кунерсдорфе Фридрих был разбит наголову, потерял из 45 тысяч почти 20 тысяч, 13 генералов, более 500 офицеров, 170 пушек и до 30 знамен, бросался в отчаянии в битву, ища смерти, и восклицал: «Ужели для меня не сыщется ядра?» Насильно увлечен он был с поля сражения, и если бы Салтыков пошел тогда в Берлин, то и война кончилась бы покорностью Фридриха. «Успехи, г-н Полевой, успехи! Я не говорил “победы” – вы искажаете мои слова, а успехи были!», и в доказательство слов Ф. В. два раза ссылается на Энциклопедический лексикон, том III, стр. 214, и опять на драгоценного Пирера!! Неужели в самом деле Ф. В. учится истории из конверсационс-лексиконов? И вот плоды такого учения: «Говорится о превосходстве прусского войска и тактике Фридриха, что способствовало ему приобретать успехи даже над сильнейшим и храбрым неприятелем. Русских ужасно боялись, и успехи прусского войска под Кунерсдорфом, в течение более половины дня, убедили Фридриха, даже после проигранного сражения, что если случайно победа была у него исторгнута русскими, в соединении с австрийцами, то солдаты его, однако ж, в состоянии противиться знаменитой русской пехоте». Затем следует описание Кунерсдорфской битвы – из Пирера, из Энциклопедического лексикона и из брошюрки Архенгольца, изданной в 1793 году. Пирер говорит, что русские были уже разбиты, als sich das Kriegsglück auf einmal auf eine furchthare Art wendete[636], а сам Ф. В. изъясняет, что это Kriegsglück[637] состояло в том, что, когда русских разбили, Лаудон, не принимавший весь день участия в битве, «бросился в тыл и во фланг пруссакам и обратил их в бегство». Нечего сказать! Знаток в тактике Ф. В.! Мы посоветуем ему не изучать Фридриховых битв ни в Энциклопедическом лексиконе, ни у Пирера, ни в брошюрке Архенгольца, который был прусский майор и далее своего майорского ранга ничего не видал, ни даже у Темпельгофа и Каусслера[638], которые пристрастны, как немцы. Пусть Ф. В. достанет и развернет карты и планы, сообразит известия с обеих сторон, поверит их описаниями Жомини, в его обширном и важном творении[639], а также с гениальными замечаниями Наполеона, и тогда он убедится, что успехи Фридриха под Кунерсдорфом были плохие, что Кунерсдорфская битва была выиграна не случайно и не потому, что Лаудон, очертя голову, бросился на пруссаков. Главная ошибка Фридриха состояла именно в противоположном тому, что взводит на него Ф. В. Булгарин, именно в том, что Фридрих, вообще презирая своих неприятелей – важный недостаток, бывший в его характере – особенно презирал русских. «Русские [—] толпа грубых варваров!» – говорил он, когда рассуждали о плане войны. «Желаю, чтобы В[аше] В[еличество] не разуверились в том по собственному опыту!» – отвечал ему Кейт, отличный генерал, долго служивший в России, друг Миниха и Ласси. Фридрих не верил и жестоко осуждал Левальда за Эгерсдорфскую битву[640], где мы в первый раз дрались с пруссаками. Под Цорндорфом, при второй встрече нашей с пруссаками, Фридрих сознался в удивительной стойкости русских и сказал свои знаменитые слова: «Мало того, что русских победишь – всего труднее добить их!» И все еще заблуждение Фридриха было таково, что при Кунерсдорфе он отважился напасть на 80 000 русских и австрийцев с 45 000, и дорого заплатил он здесь за урок. План баталии был составлен превосходно Лаудоном. Салтыков был полководец не гениальный, но умный. Под начальством его находились Фермор и Румянцов, и далеко не случайность, не Kriegsglück, но верная тактика, мужество русских и безрассудная отвага Фридриха доставили нам победу, которая есть одно из великих событий нашей военной истории. Но положим, что сначала в битве был выигрыш на стороне Фридриха, мог ли он гордиться успехами? Вам, Ф. В., «десять лет не сходившему с коня в битвах, с оружием в руках прошедшему всю Европу, от Торнео до Лиссабона, и видевшему вблизи вековых героев» (Воспоминания, т. I, стр. 45), должно быть хорошо известно, что треть битв бывает таких, где счастие кажется сперва склоняющимся на сторону побежденных в окончании, но никогда побежденные не приписывают себе успеха, отдавая противнику победу. Не говоря о стратегических битвах и рассматривая только тактические, в противоположность Аустерлицу, Иене, Ауерштедту вспомните о Маренго, Ваграме, Эйлау, Люцене, Лейпциге, Ватерлоо[641], где была та же самая история, как и под Кунерсдорфом, но скажем ли, что при Маренго Меласу, при Ваграме эрц-герцогу Карлу, при Эйлау Беннигсену, при Люцене Витгенштейну, а при Лейпциге и Ватерлоо Наполеону принадлежали успехи и противникам их победа? Не желаем таких успехов вашим «Воспоминаниям»!

5. «Знаете ли вы употребление конной артиллерии, г-н Полевой? Весьма сомневаемся, а мы учились артиллерии и истории ее, и знаем, что говорим!» Так восклицает Ф. В., когда речь дошла до конной артиллерии. Осмеливаемся отвечать ему: не только употребление артиллерии, но и историю ее мы знаем, а чтобы Ф. В. учился артиллерии и истории ее – сомневаемся; если же он и учился, то давно забыл. И, увы! громкое мы не повело его далеко! «Вы знаете, что у нас немного книг в кабинете и что наша библиотека в Карлове, но и из этих немногих книг вы можете узнать, кто изобрел конную артиллерию». Мы не знаем и знать не обязаны, много или мало книг в кабинете Ф. Б. и где его библиотека, и даже есть ли у него какая-нибудь библиотека, а что его изложение истории конной артиллерии неверно и доказывает нашу справедливость – вот это мы знаем очень хорошо. Если Ф. В. берет артиллерию как отдельную часть войска, у которой есть своя тактика, то устроителями ее не были ни русские, ни Фридрих, а французы и Наполеон. Дело в том, кто первый изобрел конную артиллерию, то есть такую, которая есть часть полевой, но для большей движимости коей впрягается под орудия лишнее число лошадей и прислуга сажается на лошадей? Следы такой артиллерии, как всех почти человеческих изобретений, отыскиваются вдали, и еще король Карл VIII сажал прислугу артиллерии на лошадей. Но у нас, и именно, Миних учредил, а Шувалов[642] утвердил, чтобы прислуга полевой артиллерии при конных полках была на лошадях; тогда введены были и коноводы, коих ныне бывает у нас при легком конном 3, а при батарейном конном орудии 5. Эта артиллерия так вредила пруссакам, именно в то время, когда Фридрих имел успехи, а мы побеждали его, что после блистательных успехов при Кунерсдорфе он завел конную артиллерию у себя, и то ограничился одною ротою из 10-ти 6-фунтовых пушек. В первый раз рота эта была употреблена при Ландсгуте, в 1706 году[643], где… Да, жаль, что говорить-то нелегко с людьми, которые плохо знают военную историю, даром что учились артиллерии и истории ее! Вот мы теперь сблизились к двум главным статьям, где оказывается уже такое незнание истории современной и военной, что оно непростительно подпрапорщику, не только ротмистру Наполеона[644]!

6. В ответах своих Ф. В. говорит смело, сражает противника, чем попало, и торжествует победу громко, да все это успехи вроде кунерсдорфских! Когда дошло до похода герцога Брауншвейгского, он советует нам прочитать «Histoire des batailles, sièges et combats des Français» Бланшара. Мы посоветуем ему самому не читать этой вздорной компиляции, познакомиться с политическою историею революции вообще, а для военных дел читать Жомини, Дамаса[645] и Дюмурье[646], бывшего в 1791 году главнокомандующим французских войск. Определим, в чем дело: в «Воспоминаниях» сказано о знаменитом походе австрийцев и пруссаков в 1792 году (стр. 222–223): «В 1792 г. он (герцог Брауншвейгский, убитый под Иеною) был назначен главнокомандующим союзной прусско-австрийской армии, но был разбит при Вальми французским генералом Келлерманом, получившим впоследствии (за что?) звание герцога Вальмийского, Duc de Valmy, и, заключив конвенцию с республикою, возвратился в Германию». Так ли? Но как же могло не изумить нас незнание, показываемое сими словами, в таком деле, которое было одним из важнейших, могло изменить весь ход революции и долго оставалось тайною непостижимою! Действительно, не странное ли дело? После несчастной для французов кампании 1791 г. Австрия и Пруссия соединяются. Две австрийские армии во Фландрии и на Рейне, Клерфета и Гогенлоге, и 16 тысяч пруссаков и гессенцов угрожают Франции и наконец 120 000 пруссаков, австрийцев и эмигрантов идут к Парижу. Их поход кажется торжественным шествием. Король прусский и бурбонские принцы ведут войско. Главнокомандующий, герцог Брауншвейгский (который был потом убит под Иеною) объявляет грозный манифест в Кобленце июля 25-го. У французов нет ни денег, ни войск; Лафайет бежит; безначалие достигает высшей степени; Людовика XVI арестуют, объявляют республику, но гибель близка! Союзники почти без сопротивления занимали города, и августа 30‐го стали в Вердюне, на половине пути от Рейна до Парижа. Конвент готовился уже оставить Париж. Всю защиту Франции составлял Дюмурье, стоя с 25 тысячами в лагере, в Оргонском лесу. Вдруг проходит две недели без действия. Союзники опять движутся вперед; Дюмурье отступает, и сентября 14‐го укрепляется уже у Сен-Менегула. Сюда приводят к нему Бернонвиль 10 тысяч, Келлерман 20, и при других отрядах составляется до 70 тысяч жалких, оборванных, голодных, неопытных солдат, без запасов, почти без артиллерии. Новое бездействие союзников. Они движутся наконец на отряд генерала Келлермана при Вальми, 20 сентября. Келлерман трепещет, готов бежать. Начинается пальба, продолжается несколько часов, союзники прекращают ее, и – вот что известно под именем Вальмийской победы. Десять дней опять союзники бездействуют и вдруг начинают отступать, бегут, бросают обозы, раненых, гибнут и едва успевают спасти бедные остатки их армии за Рейном. Кюстин берет Майнц и Франкфурт. Дюмурье бьет Клерфета при Жемаппе, занимает Брюссель, Ахен, Монтескиу Савоию, Ансельм Ниццу; Неаполь признает республику; Пруссия с таким упорством отказывается от войны, что успехи других в 1793 году не могли побудить Пруссии на союз; она заключает мир, в апреле 1794 г., и соблюдает его даже до 1806 года. Что могло быть причиною такого переворота, начавшегося с похода 1791 года? В чем была тайна этого похода? Союзники обвиняли взаимно друг друга и ссылались на осеннюю погоду, голод и болезни, но доказано положительно, что все это было несправедливо, и вдруг Ф. В. решает, что всему причиною была Вальмийская битва, за которую Келлерману дан Наполеоном титул герцога Вальми. Ему замечают добрые люди, что это вздор, а он твердит свое, и – торжествует! «Ужели г-ну Полевому, который пишет “Историю Наполеона” и разные истории, неизвестно, что герцог Брауншвейгский был разбит при Вальми; что по имени этой победы генерал Келлерман при учреждении империи (и тут ошибка!) получил звание герцога Вальмийского; что после сражения под Вальми произошло отступление союзников и, наконец, знаменитая конвенция? Конечно, недостаток продовольствия и болезни были также причиною отступления (опять ошибка!), но если бы союзники одержали победу при Вальми, то дела приняли бы другой оборот. Историк Наполеона не знает о последствиях сражения при Вальми, за что Келлерман награжден титулом герцога Вальмийского. Вот уж это так история!» – Великий Наполеон! Ты, давший титул герцога плохому генералу Келлерману, за его услужливость тебе в 1796 г. и за подвиги сына его[647] при Маренго (известно ли вам это, Ф. В. Булгарин?), не ты ли, всегда смеявшийся над Келлерманом и его победою, не ты ли говорил, что ты удивляешься походу 1791 г. и не понимаешь его, s’il n’y eut quelque négociation secrète que nous ignorons[648]. Великий ум Наполеона проникал тайну, которая теперь уже вполне разгадана. Мы не скажем ее Ф. В., нарочно не скажем – пусть разгадывает. Но виноват ли Полевой, что Ф. В. так знает всеобщую историю, что заставляет Фридриха бить русских при Кунерсдорфе, а Келлермана поражать союзников при Вальми!

7. Дивиться ли, однако ж, незнанию событий 1791 года, если такое, и еще хуже незнание оказывается в делах 1806 года, о которых рассказывали Ф. В. маршалы Наполеона? Говорим о прусской кампании, рассказ об коей Ф. В., повторим наши слова, есть «ряд ошибок в историческом и военном отношении». Тут еще беда не велика: чего не знаешь, учись и узнай, и, как говорит Гораций (перевод Мерзлякова):

Учиться нет стыда – невеждой стыдно быть![649]

Но то беда, что многие учиться-то не хотят, а если добрые люди заметят им ошибки их, они готовы спорить донельзя, а не сознаться! Оправданию рассказа о прусской кампании посвящены полторы колонны «С[еверной] п[челы]», и противник Ф. В. осыпан тут колкостями и насмешками. Впрочем, Ф. В. оправдывается только в том, что Наполеон чрезвычайно ласкал Пруссию и перед битвою 14/2 октября умолял не воевать; что он писал письмо прусскому королю и отдавал ему не только Ганновер, но и всю власть в северной Германии; что магазины прусские были в Заальбурге, Заальфельде[650] и Шлейце и что когда пруссаки дрались при Иене и Ауерштедте, они точно стояли спиною к Рейну, а лицом к Эльбе. И только! И тут является у Ф. В. один защитник, Биньон, из которого выписывает он историю войны и политики 1806 года. «Прочтите Биньона, узнайте, чего не знали – советуем прочесть Биньона – кому верить, Биньону или Полевому!» И все это пересыпается шуточками, вроде следующих: «Полевой изволит печатать – Полевой историк Наполеона и разных других историй – искусство ваше, г-н Полевой, в стратегии мы видели в расположении битв в драмах ваших, а истории вашей в руки не возьмем (беда! мы чуть не плачем с горя!) – вы взялись писать историю Наполеона, не изучая военной истории Наполеоновой – за человека страшно – о великий стратегик!» И в заключение Ф. В. хохочет: «…все это так забавно, что мы не могли не расхохотаться, но не выписываем, потому что это уж слишком…» Договаривайте, г-н Ф. Булгарин! Что же: слишком?

Мы насмехаться с вами не будем, а поучим вас, Ф. В., как учили теперь уже не раз. Начнем с того, что Биньона знаем мы получше вас. Его сочинение было бы превосходно, как книга дипломата, если бы не безобразило его пристрастие к Наполеону, а по военной части Биньон хуже вашего Пирера. Ссылаться на Биньона в военном деле, все равно что ссылаться на ваши «Воспоминания», а чтобы доказать вам то и другое, извольте слушать:

Выше мы говорили вам, что после похода 1791 г. и мира в 1794 г. политика Пруссии изменилась. Она сделалась каким-то политическим недоумением. Правда, что и Наполеон до 1805 года всячески, действительно, ласкал Пруссию. Но когда дерзкий переход его через владения Пруссии в 1805 г. возбудил было негодование пруссаков, колебание политическое не прекратилось, и когда, управившись с Австриею, с конца 1805 Наполеон совершенно изменил свою прежнюю политику с пруссаками, Пруссия явилась в самом затруднительном положении. Укоряя Пруссию в неискренности дружбы и вводя ее в войну с Англиею, Наполеон принудил ее, Шенбруннским договором, взять Ганновер[651], заключить с ним союз, отдать ему Аншпах[652]. Тщетно хотели смягчения условий. Наполеон предложил мир или войну, и союз подтвержден был в Париже февраля 5-го. Англия и Швеция объявили после того Пруссии войну в апреле. Между тем Наполеон отдал Неаполь и Голландию братьям своим, с титулами королей, учредил герцогства своим маршалам, делил Португалию с Князем Мира, возбудил к войне с Россиею Турцию и увлек Пруссию в войну с Англиею, начав в то же время переговоры с Англиею о мире, где первым условием было возвращение Англии Ганновера, за который она воевала с Пруссиею и губила прусскую торговлю. Между тем войска Наполеоновы не только не оставляли Германии, но двигались из Австрии к границам Пруссии; Наполеон самовластвовал в немецкой земле, даже расстреливал чужих подданных (вспомните историю Пальма[653]) и наконец составил Рейнский союз июля 17-го. Римская империя разрушена была после сего августа 6-го, а Россия заключила мир с Наполеоном 20 июля. Пруссия обратилась с объяснениями к Наполеону. Он предложил ей составить Северный германский союз из Пруссии, Саксонии, Гессена, Ангальта, Мекленбурга. Никто не смел согласиться на предлагаемый союз, а между тем Наполеон тайно уговаривал к Рейнскому союзу Саксонию и Гессен, самовластно занимал прусские города и в конце августа привел свои войска в движение. Оставался выбор между уничтожением или войною. Пруссия обратилась к Австрии и России. Австрия отказалась, но император Александр, не утвердивший мира, заключенного с Наполеоном, готов был на союз, и, ободренная им, августа 10‐го Пруссия начала ставить свои войска на военную ногу. Желая отвлечь внимание Наполеона, к нему отправили генерала Кнобельсдорфа говорить о мире. Он оставил его в Париже переговаривать с другими, сентября 25‐го выехал из Парижа и октября 6‐го был уже в Бамберге, куда сдвинулось у него 180 000 войска. Король прусский выехал в свою армию 21 сентября. Поздно было тогда думать, откладывать, дожидаться субсидий Англии, с которою шли переговоры, ждать прихода русских войск, не вполне еще оправившихся после похода 1805 года и отчасти занятых в Турции; они не могли начать военных действий ранее ноября. Пруссаки имели до 120 000 войска; к ним обещали присоединиться еще 20 000 гессенцев. Положили вести до времени оборонительную войну и полагали 140 000 достаточным удержать Наполеона. Сентября 25‐го король прусский отправил письмо к Наполеону, где исчислял ему все обиды и причины войны, октября 1‐го подана о том же нота Кнобельсдорфа. Ответа требовали к 8 октября, и условиями мира предлагали выход французов из Германии прежде всяких переговоров. Октября 9‐го издан прусский манифест о войне. Но еще октября 7‐го Наполеон известил сенат свой о начале войны, издал гордый приказ по армии и в тот же день начал битвы; 8‐го французы заняли уже Заальбург и Шлейц, а 10‐го Заальфельд. Когда же и где «Франция чрезвычайно ласкалась к Пруссии и обещала большие выгоды, требуя одного неутралитета» (Воспом[инания], стр. 221)? Прежде, до осени 1805 года, так, но с Аустерлицкой битвы дела Наполеона являли только ряд нестерпимых оскорблений Пруссии. Казалось, какую-то ненависть питал к Пруссии Наполеон, хотел не только победить, но унизить ее, и потом истощал он все средства к ее уничтожению, что и совершилось бы без заступления Александра. Во всех переговорах его с Пруссиею была какая-то особенная дерзость и наглость, и история находит даже всему этому объяснения в характере Наполеона и тогдашних событиях. «Но Наполеон предлагал королю мир, на прежних условиях (Ганновер и Северный союз), в письме к нему из Бамберга, которое король получил перед Иенскою битвою» (С[еверная] п[чела], стр. 83). Ф. В., помилуйте! Да читали ль вы это письмо? Оно было злобною насмешкою сильного гордеца над беззащитною жертвою. Называя требование выхода войск французских из Германии бесчестием, Наполеон выхвалял свое миролюбие, свою готовность к миру и предвещал, что пруссаки будут разбиты (V. M. a demandé mon deshonneur, elle devait être certaine de ma réponse. La guerre est donc faite entre nous, l’alliance rompue pour jamais… Sire, V. M. sera vaincue[654]).

Возражать на все то, что далее говорит Ф. В. о первоначальном наступательном плане пруссаков, вследствие чего запасные магазины были будто бы в Заальфельде и Шлейце, и о повороте французов тылом к Эльбе, а пруссаков к Рейну – нам совестно! План наступательный предполагался вначале, но исполнять его и запасать магазины в авангарде никто не думал. Разумеется, что нельзя было не иметь каких-нибудь магазинов в Заальфельде и Шлейце, но главные собраны были в Дрездене, Лейпциге и Наумбурге, что подтверждает и Ф. В. (С[еверная] пч[ела], стр. 83). Каким же образом могли после сего «водвориться недостаток и почти голод в армии» (Воспоминания, стр. 230), если Дрезден, Лейпциг, Наумбург и, главное место запасов, Магдебург были в руках пруссаков? Что касается до поворотов тылом, мы советуем Ф. В. посмотреть на какую-нибудь карту Германии, а не хохотать, потому что такой смех ничего не доказывает.

8. «Окончив все обвинения в военно-историческом отношении, несправедливость коих здесь обнаружена (читатели видели, как она обнаружена!), г. Полевой переходит к изустным преданиям и рассказывает по-своему историю о Хвостове и Давыдове. Мы же ссылаемся на всех (?) товарищей и сослуживцов, что о Хвостове и Давыдове точно так рассказывали, как напечатано в “Воспоминаниях”. Ведь “Воспоминания” не история. В “Воспоминаниях” припоминается о том, что рассказывали в свое время и что всех тогда занимало». Следовательно, история Хвостова и Давыдова рассказана так, как ее когда-то кто-то рассказывал, и «Воспоминания» есть сбор всяких небылиц, которые когда-либо в жизнь свою слышал автор? Очень мило! После этого и говорить нечего, подумали мы: «“Воспоминания” не история, пиши что хочешь, бумага стерпит, а уличат в неправде, отвечай: “Так мне рассказывали!”». Но вот что остановило нас: «И точно так же рассказывал нам это дело почтеннейший адмирал П. И. Рикорд, при соредакторе и сотруднике “Сев[ерной] пчелы” А. Н. Грече, когда уже печатались “Воспоминания”. Кому верить, общему ли мнению, самовидцам-современникам и его высокопревосходительству П. И. Рикорду или г. Полевому? Уж лучше поверить общему мнению и столь почтенному лицу, каков П. И. Рикорд. Когда идет дело о морских офицерах, то мы верим адмиралам, очевидцам и современникам».

Признаемся, это нас сильно изумило! Как? Наш почтенный, знаменитый моряк П. И. Рикорд мог рассказывать все, что напечатано в «Воспоминаниях», и на это есть свидетели? Мы уже хотели обратиться к П. И. Рикорду и просить его объяснений, когда в № 26 «Сев[ерной] пчелы» увидели следующее письмо:

Милостивый государь Фаддей Венедиктович!

В № 21 «Сев[ерной] пчелы» сего года я, к удивлению моему, прочитал, что в литературных спорах, возникших между вами и г. Полевым, касательно изданных вами «Воспоминаний», описывая действия Хвостова и Давыдова при экспедиции в Японию, вы, для удостоверения в истине вашего о них рассказа, выставили и меня посредником между вами. Видя имя мое таким образом помещенное в газете, это изумляет меня еще тем более, что и самый рассказ ваш об упомянутых лицах не вполне верен. Покорнейше прошу вас, м[илостивый] г[осударь], в вашем прении впредь для защиты вашей не употреблять моего имени.

Честь имею быть, и пр.

Петр Рикорд.

Надобны ли здесь какие-нибудь объяснения? Любопытны замечания Ф. В. Булгарина при этом письме, но мы оставляем их, хоть признаемся, здесь и мы невольно смеялись![655] Спешим к последнему пункту оправданий, последней победе над нами Ф. В. Булгарина, вроде побед кунерсдорфских.

9. «В “Воспоминаниях” (часть II, стр. 232–233) сказано об объявлении, напечатанном в 1806 году против Наполеона, вроде бесед графа Растопчина с московскими жителями в 1812 году. Г. Полевой изволит сомневаться, что Ф. Б. читал это объявление, и указывает на XXIX том Собрания законов, где напечатано это объявление. Знали мы об этом, г. Полевой, и справлялись, а на поверку вышло, что это то, да не так! Что было писано для простого народа, то не внесено в Собрание законов. Далее не хотим пояснять, хотя имеем теперь в руках то объявление, о котором говорится в “Воспоминаниях”. Ну что было бы, если б все, что было напечатано в 1812 году, внести в Собрание законов и государственных актов? Полноте, г. Полевой, вы не понимаете дела!»

Нет, мы дело лучше вашего понимаем и еще раз утверждаем, что именно то самое объявление напечатано в Собрании законов, о котором говорит г-н Булгарин, а другого не было, нет, и он его теперь в руках иметь не может! Да что далеко откладывать? Напечатайте его в «Пчеле»! Это будет любопытнее сказочек, которые вы печатаете, или всего лучше положите его в магазине М. Д. Ольхина, и пусть рассудит нас народ беспристрастный!

И вот все, что высказал нам ответ Ф. В. Булгарина, вот после чего восклицает он: «Из множества упреков в неточности, несправедливости, незнании истории оказалось все несправедливым, и справедлива только опечатка в английском языке!» После того, когда ясными доказательствами не оставили мы ни одного слова живого в ответе г-на Булгарина, справедливы ли слова его, что мы сели на мель с одною опечаткою?

По скромности, какую соблюдаем мы в нашем оправдании, удаляя все постороннее и говоря только о деле, не читавшие ответа Ф. В. Булгарина не поверят, какими приветствиями нам сопровождает Ф. В. свой ответ. Мы отчасти об некоторых упоминали; о других умалчиваем, из уважения к самим себе. Но вот еще обвинения, требующие ответа:

Ф. В. Булгарин утверждает, что Н. А. Полевого рассердило мнение Булгарина о драмах его, Полевого. Смеем уверить, что Полевой писал замечания свои, руководствуясь желанием раскрыть истину и не сердясь ни за что. Кроме того, оправдание Полевого давно напечатано на 241–242 стр. «Воспоминаний». «Самая заманчивая слава, это слава драматического писателя, – говорит Ф. В. – Нет сомнения, что у драматического писателя бывают завистники, потому что это необходимые спутники в жизни истинного таланта, но если бы не было у него клеветников и завистников, то это означало бы, что пьесы его не имели никакого достоинства и успеха. Но ведь эти завистники всегда так ничтожны; так мелки, что человеку с умом и характером не стоит даже обращать на них внимания. Ужели за несколько эпиграмм и пустых шуток не могут вознаградить его любовь к нему публики и уважение всех, дорожащих народною славою?» Довольно. Собственное сознание паче свидетельства целого света.