Так ли было в старину в ценсуре? Мы выдавали в свет книжки и брали билеты – месяца два позже! Тогда еще верили честному слову!
У нас с Ольхиным заключено условие, что кто будет виноват, если «Биб[лиотека] для чт[ения]» и «Воспоминания» не выйдут вместе, тот платит другому 4000 руб. сер[ебром]. Виноват ли я, что не было комитета, когда есть сообщение с Васильевским островом?
Я облегчил Вам весь труд: положил заметки в книге, где опущены вычеркнутые места, и загнул страницы в рукописи, где места вычеркнуты. В ¼ часа можно поверить!
Отец и командир, не задерживайте, ради Бога и всего для Вас святого, здесь идет дело о 4000 руб. серебром!
Вы, верно, ужаснетесь множеству заметок, как и я ужаснулся! Не обвиняю Вас! Время!!! А мы, дураки и скоты, плакали во времена Магницкого и Рунича! Да это был золотой век литературы в сравнении с нынешним! Не завидую я месту Уварова в истории! А история – живет, видит и пишет на меди! Имя Торквемады, в сравнении с именем Уварова, есть то же, что имя Людовика XIV в сравнении с именем Омара! Набросил на все тень, навел страх и ужас на умы и сердца – истребил мысль и чувство… Поневоле вспомнишь первую страницу из «Жизни Агриколы» – Тацита: «Хотели бы лишить нас способности мыслить, как лишили средств говорить, если бы можно было заставить человека не думать, как можно заставить его молчать?»[498]
Вовсе не гневаюсь на Вас, смотря на этот букет заметок, напротив, зная Вас, столько же сожалею об Вас, как и о себе! Amen![499]
Душевно преданный и искренне уважающий Ф. Булгарин
4 дек[абря] 1845
СПб.
13 Отец и командир Александр Васильевич!Мучил и терзал я Вас моими «Воспоминаниями», так что думаю и вовек не забудете – но что же и мне бедному делать! Теперь бью челом и повторяю русскую поговорку: «Дал яичко – дай же и облупленное!»
И прошу покорнейше прочесть поскорее – последние строки 2‐го тома – и баста! Чтоб Вам легче было читать – прилагаю и корректурные листы. От Вас зависит – чтоб книга вышла в срок, т. е. 1 января. Стоит посидеть один часик и делу конец!
Ради бога не откажите в этом искренно преданному и высоко уважающему Вас
Ф. Булгарину
26 декабря 1845
СПб.
14 Отец и командир Александр Васильевич!Дай Бог Вам в Новом году того, чего я Вам желаю. Более и себе не хочу!
Сотворите последнюю благостыню и благословите на выход в свет мои бедные «Воспоминания», которые Вас так измучили. Я приготовил и облегчил все, стоит только перевернуть страницы и поверить[500], хотя и слово мое твердо. За сто миллионов не согласился бы вставить одно слово, зачеркнутое ценсурой, ибо это была бы фальшь.
Душевно приветствую и обнимаю Вас. Фаддей Булгарин.
2 января 1845[501]. СПб.
NB. Если, паче чаянья, «Пчелы» Вам не принесут, как всегда бывает в начале года непорядок, пожалуйста, дайте знать. Я своей рукой вписал Вас.
Ф. В. Булгарин – И. И. Срезневскому [502] 1 Милостивый государь Измаил Иванович!Я заготовил это письмо на случай, если б не застал Вас дома. Соредактор «Библиотеки для чтения»[503] сказал мне, будто Вы известили его, что отрывок из VI части моих «Воспоминаний» запрещен к напечатанию господином попечителем М. Н. Мусиным-Пушкиным[504]. Вероятно г. Старчевский не уразумел дела. Вчера виделся с его превосходительством Михаилом Николаевичем, и он сказал мне, что прочел с удовольствием мой отрывок, но согласился с Вашим мнением, что надобно смягчить вступление и изменить рассказ о Кучаеве[505], поручив Вам объявить мне об этом. Уважая Ваши познания и характер, я охотно приму все Ваши замечания и исправлю все по желанию Вашему, а потому прошу покорнейше назначить мне день и час свидания. Я явлюсь к Вам тем охотнее, что давно желал лично с Вами познакомиться, но не имел к тому случая.
С истинным уважением и преданностью честь имею быть Вашим покорным слугою Фаддей Булгарин
21 февраля 1849 СПб.
На Невском проспекте за Аничковым мостом, противу канцелярии обер-прокурора правительствующего Синода в доме коммерции советника Меняева, № 93.
2 Милостивый государь Измаил Иванович!По отметкам Вашим, красным карандашом, я вычеркнул или исправил все, исключая двух, трех мест, которых не умею исправить, а исключение их почитаю убийственным для связи целого и притом не вижу в этом ничего даже сомнительного! Впрочем – воля Ваша! Истребите: подчиняюсь беспрекословно и без апелляции. Но, зная ваше просвещение, вашу благонамеренность и благородный характер, обращаю внимание ваше на два следующие обстоятельства:
1. Полагаю, что сатира или охуждение современности могли бы в нынешнее время возбудить толки. Но когда восхваляется нынешнее, а представляется в тени прошлое, показывая успехи России в гражданственности, это совершенно в духе правительства, ибо уничтожает ропот и жалобы, т. е. по крайней мере стремится к уничтожению. В моей благонамеренности никто еще не сомневался – и я действую совершенно в духе правительства.
2. Исторические факты уничтожать совершенно невозможно, особенно если они в духе правительства. Польша сама виновата в падении своем[506], и это надобно беспрерывно доказывать, особенно теперь, когда Европа обвиняет в этом Россию и когда в России многие так думают.
Впрочем, предоставляю все Вашему просвещенному вниманию и честь имею быть с истинным уважением и преданностью Вашим покорным слугою Фаддей Булгарин
22 февраля 1849 СПбург[507].
3 Милостивый государь Измаил Иванович!Если б отец мой или сын были ценсорами, то я бы никогда не предпринял совращать их от исполнения их обязанностей, по совести и по крайнему их разумению. Однако ж позволил бы себе объясниться о деле. Вполне уважая Вас, как человека и как ученого – прошу у Вас позволения объясниться.
Вычеркнутые Вами места в моих «Воспоминаниях» принудили меня, для комплекта листов 6‐й части, которую я должен по условию книгопродавцу Печаткину[508], – дополнить листами из седьмой части. Извините, но вычеркнуто именно то, за что правительства не гневаются, а жалуют, доказательства, что герцогство Варшавское[509] было при Наполеоне бедное и несчастное – и прежнее название Царства Польского благоденствовало под русским правительством; вычеркнуты причины падения Польши – подтвержденные польскими писателями – наконец вычеркнут эпизод о злодее Пугачеве (когда в то же время пропущен Соллогубу в драме его бунт и грабеж на сцене и побуждение стрельцов к избиению бояр и похищению имущества[510]) – когда я доказывал, что Пугачев ничтожный злодей и пьянюга![511] Вы, почтеннейший Измаил Иванович, человек высокопросвещенный, хорошо знаете, что такое история, а что современная политика – однакож у меня в VI части «Воспоминаний» вычеркнуты все исторические воспоминания, приведенные в русском духе и сообразно современным обстоятельствам. Ужели и в посылаемом отрывке все историческое должно быть вычеркнуто? Ужели воля правительства истребить память о прошедшем, чтоб, как сказал Тацит, «memoriam quoque ipsam cum voce perdidissemus»[512]? – Этому я не поверю, хотя бы мне объявили об этом при колокольном звоне[513]! Я знаю разум нашего доброго царя – действовал во все его царствование и буду действовать до моей смерти в его духе и по его образу мыслей – и убежден твердо, что излагаю мнения, полезные для России и что так на дело смотрит и само правительство. Скажу Вам по сердцу: между нашими ценсорами Вы как алмаз в капусте – и почему же именно на меня одного Вы взглянули сквозь черное стекло! – Будьте строги, как только быть возможно строгим – но взгляните на мой труд Вашим светлым взором! Впрочем и совершившаяся беда с моею бедною рукописью – также что бы ни было вперед – не помешают мне любить и высоко уважать Вас – и с сими чувствами остаюсь навсегда Вам покорный слуга Ф. Булгарин
2 августа 1849 Карлово возле Дерпта
4 Почтеннейший, добрейший и благороднейший Измаил Иванович!Мне весьма прискорбно, что мое евангельице о прильвицких истуканах, о которых мы не одного с Вами мнения, причинило Вам неудовольствие. Но мне показалось, что Вы слишком жестко осудили противников Вашего мнения – и перо увлекло![514] А книга Ваша все-таки хорошая, и я усердно советовал бы Вам распространиться. Например: слон по-польски słoń – а солнце по-польски słońce. Известно, что слон в Индии животное, посвященное солнцу. А символика? – Предмет богатый и Вам совершенно принадлежащий! Но об этом потолкуем при свидании.
Ваше милое письмо ко мне, из Царского Села, от 13 августа заключается следующим: «Возвращаю окончание 6‐й части “Воспоминаний”, что касается до начала, то сделайте одолжение, отнеситесь к г. председателю ценсур[ного] комитета – Михаил Николаевич разрешит, без сомнения, все, что может быть разрешено ценсурой».
Извините, почтеннейший Измаил Иванович, но я не понимаю и не догадываюсь, о каком начале Вы говорите в письме! Если о том, что исключено из представленного к напечатанию в «Библиотеке для чтения» – то я об этом и думать перестал. Что с воза упало – то пропало!
Что же касается до присланного Вами окончания, то я вымарал вовсе то, что говорится о неохоте славян сражаться в чужих рядах, под начальством чужеместных начальников, чтоб не было применения к Австрии[515]. Что же касается замечания о том, что сами немецкие правительства покровительствовали Тугендбунду[516] и ввели политику в университет – то это история, приведенная нашим графом Уваровым[517] и повторенная в нынешних обстоятельствах во всех русских газетах. Правительство наше никогда не одобряло этого и никогда не допускало политики в университете – а я говорю совершенно в духе правительства, защищая притом наши университеты, не упоминая об них. Позвольте оставить и верьте, что этого не перетолкуют в дурную сторону. Ведь я человек опытный, отец семейства и из пустой фразеологии не пожертвовал бы своею личностью! Но так было, и так это былое произвело нынешнее лихо. Весь мир вопит об этом и все наши высшие убеждены, что тайные общества и их главы развратили германское юношество – а я видел, как варили и пекли этот яд. Толкую же я после графа Уварова! Misericordia![518]
Вы живете в Царском Селе, среди великолепных садов и царской роскоши – а если б мне удалось залучить Вас в мое Карлово – я бы потешил Вас природою. Авось и сбудется когда-либо моя надежда![519]
С истинным уважением и душевною преданностью честь имею быть вашим покорным слугою Фаддей Булгарин
16 августа 1849
Письмо Булгарина в Санкт-Петербургский цензурный комитет [520] В СПетербургский ценсурный комитет надворного советника Фаддея Булгарина покорнейшая просьбаКритика имеет полное право насмехаться на сочинения автора, почитать и объявлять его произведения дурными, противными изящному вкусу и т. п., но если критика обвиняет человека во лжи, т. е. что он небылицы выдает за быль, то должно представить доказательства, ибо тут дело идет не о достоинстве сочинения, но о чести и характере автора. «Отечественные записки», «Финский вестник» и «Иллюстрация» вместо того, чтобы критиковать мои сочинения, создали себе идеал какого-то злодея и беспрестанно намекают на меня, разбирая и представляя в ложном свете мою жизнь, не только литературную, но и частную, искажая истину ложью и самыми гнусными выдумками[521]. Что бы я ни сказал о журналах или отдельных сочинениях, «Отечественные записки», «Финский вестник» и «Иллюстрация» приписывают зависти, корыстолюбию и другим гнусным страстям. Позволено ли это ценсурным уставом?
В моих критиках я говорю только о деле, почитая себя не вправе входить в побудительные причины автора. Представляю самый легкий образчик злобных противу меня намеков[522]. По какому праву «Иллюстрация» без доказательства называет меня лжецом и обманщиком, говоря, что я в моих «Воспоминаниях» выдаю за быль небылицы? Таким образом позволено будет каждому, умеющему написать три строки, подорвать доверие читателей к автору, сказав, без доказательств, что в таком-то сочинении, выдаваемом за правду, – ложь и выдумка!
Во Франции я бы позвал гг. Кукольника, Краевского и Дершау в суд исправительной полиции, но здесь должен обратиться в ценсурный комитет, с покорнейшею просьбою прекратить частые противу меня личности. Пусть действуют противу меня тем же благородным оружием (т. е. пусть критикуют и осмеивают написанное мною), каким я противу них действую. Однажды в статье о сочинении г. Кукольника кем-то кстати было упомянуто о винном спирте, и А. М. Фрейганг вымарал это, и весьма справедливо, опасаясь, чтоб не было применения к автору[523]. Напротив, про мое и меня в критике «Отеч[ественных] записок», «Финского вестника» и «Иллюстрации» исчисляются все гнусные пороки, чтоб бросить на меня тень подозрения! За доказательствами дело не станет! Противники мои, не умея подорвать моей литературной репутации, стараются печатною клеветою повредить моей частной репутации, между тем как ни печатно, ни словесно не могут представить никакого доказательства. Долготерпенье мое усиливает их тактику.
Прошу покорнейше позволять печатать всевозможные насмешки над моим слогом, языком, ученостью, но в отношении характера и частной жизни прошу защитить меня настолько же от клевет, насколько «Отеч[ественные] записки», «Финский вестник» и «Иллюстрация» защищаются господами членами ценсурного комитета даже от самых неумышленных выражений, могущих подать повод к намекам. Прошу только равного права в ценсуре с моими противниками, противу которых мне часто запрещается приводить даже полные фразы из их сочинений, как будто их ошибки и неприличия должны быть покрытием, а противу меня и клевета должна иметь свободу в русском книгопечатании!
СПетербург, 3 декабря 1846
Надворный советник Ф. Булгарин[524]
ПОЛЕМИКА Н. А. ПОЛЕВОГО И Ф. В. БУЛГАРИНА ПО ПОВОДУ БУЛГАРИНСКИХ «ВОСПОМИНАНИЙ»
Одним из самых содержательных откликов на «Воспоминания» Булгарина была рецензия Н. А. Полевого. Фоном ее были сложные и противоречивые отношения Полевого и Булгарина.
Познакомились они летом 1821 г., Полевой поместил в булгаринском «Северном архиве» (1824. № 13) рецензию на издание летописи Нестора. Появление у Полевого с 1825 г. собственного журнала и особенно публикация там содержащей серьезные упреки рецензии Н. Полевого и П. Вяземского на изданный Булгариным альманах «Русская Талия» (Московский телеграф. 1825. № 2; без подписи) привели к ухудшению отношений. В «Северной пчеле» были помещены направленные против Полевого памфлет NN (Ф. Булгарина?) «Горе от “Московского телеграфа”» (1825. № 80) и статья Греча и Булгарина «Антикритика на замечание во II-ой книжке “Московского телеграфа”» (1825. № 82). В ответ в качестве приложения к № 13 «Московского телеграфа» вышла брошюра Н. Полевого (без подписи) «Особенное прибавление к “Московскому телеграфу”. Обозрение критических и антикритических статей и замечаний на “Московский телеграф” <…>» (продолжения ее были приложены к № 15, 16), а в «Московском телеграфе» был помещен памфлет Я. Сидоренко [Н. Полевого?] «Матюша – журналоучка, или учение свет, а неучение тьма» (1825. № 15; см. также продолжение в № 22). После этого разгорелась ожесточенная полемика; в «Московском телеграфе», «Северной пчеле», «Северном архиве» и «Сыне Отечества» в 1825–1827 гг. увидели свет десятки материалов на данную тему. По справедливому замечанию К. А. Полевого в его воспоминаниях, «в основании спора не было глубокой литературной идеи, не было какого-нибудь богатого последствиями направления. Хотели оспорить друг друга, или, лучше сказать, обвинить, унизить неприятеля и, конечно, достигли этого хоть отчасти, потому что указывали на ошибки, обмолвки, слабые и смешные стороны <…>»[525]. Но был прав и Булгарин, когда указывал, что «это оживило литературу и обратило на нее всеобщее внимание»[526].
В апреле 1827 г. Булгарин прислал Полевому на отзыв свои недавно вышедшие Сочинения, сопроводив книгу письмом, в котором предлагал заключить мир. Полевой поместил сочувственный отзыв (Московский телеграф. 1827. № 24), и с 1828 г. их отношения вновь приобрели дружественный характер. Н. Полевой, один из немногих, написал хвалебную рецензию на «Ивана Выжигина» (Московский телеграф. 1829. № 13. Подписана N. N.), сочувственно отозвался он и о 2‐м издании Сочинений Булгарина (Московский телеграф. 1830. № 9). Булгарин дважды с одобрением писал об «Истории русского народа» Н. Полевого (Северная пчела. 1829. № 129, 130; 1830. № 110). Отрицательный отзыв Н. Полевого о «Петре Ивановиче Выжигине» (Московский телеграф. 1831. № 6; без подписи) вновь испортил отношения, началась полемика, и Булгарин раскритиковал роман Н. Полевого «Клятва при гробе Господнем» в статье «Критический взгляд на новые русские романы» (Северная пчела. 1833. № 151–154).
Булгарин так вспоминал о своих отношениях с Полевым в этот период: «…возник в Москве журнал: “Московский телеграф”, который начал издавать покойный Н. А. Полевой. De mortuis aut bene, aut nihil [О мертвых или хорошо, или ничего (лат.)], но я никак не могу промолчать, что “Московский телеграф” первый изобрел роль литературы или, правильнее, письменности, который можно назвать раздражительным, заимствуя выражение из медицины. Н. А. Полевой был человек неученый, но с большими природными способностями, и обладал качеством природно русским, которым Господь наделил великороссиян более, нежели все другие народы и племена. Н. А. Полевой был человек смышленый. Он тотчас смекнул делом и взял за образец “Revue Encyclopédique” (которого издателем был Julien de Paris), бывший тогда в моде, прибавил к своему образцу повести, как говорится, скуки ради, и “Московский телеграф” заговорил обо всем, как сказано было в обозрении литературы за 1824 год (в “Полярной звезде”): от петушьих гребешков до трансцендентальной германской философии, сочинив в то же время высшие взгляды[527]. Эти высшие взгляды были приманкою для молодых воробьев, бросающихся на мякину. Успех “Московского телеграфа” в первые годы был огромный, и все недоучившиеся юноши, все претенденты на самородную ученость поступили под его знамена. Не могу и не хочу распространиться об этом предмете, а скажу только, что убежденный в неправильном направлении “Московского телеграфа” и в сбивчивости и запутанности его мнимой философии и учености, я, с друзьями моими и многими из незнакомых мне поборников истинного просвещения, восстал противу “Московского телеграфа” в “Северной пчеле” и “Сыне Отечества”, и борьба эта продолжалась от начала до конца существования “Московского телеграфа”»[528].
После запрещения журнала Полевого в 1834 г. отношения между ним и Булгариным вновь улучшились, в 1835 г. в «Северной пчеле» была помещена статья Полевого «Посещение московской выставки произведений отечественной промышленности Государем Императором» (№ 131–134), важная для его «реабилитации». В 1838 г. Смирдин, взяв на себя издание «Северной пчелы», а также «Сына Отечества и Северного архива», поручил Полевому редактирование литературной части этих изданий, но из «Северной пчелы» Полевому, после конфликтов с Булгариным, в марте пришлось уйти. В дальнейшем Булгарин еще несколько раз ссорился и мирился с Полевым, то хвалил, то ругал его в печати[529]. Аналогичным образом вел себя и Полевой[530]. Вместе они начали писать нравственно-описательный роман «Счастье лучше богатырства» (Библиотека для чтения. 1845. Т. 68, 69; 1847. Т. 80–82), оставшийся из‐за смерти Полевого неоконченным.
Републикуемые рецензии были одними из последних печатных выступлений Полевого (Литературная газета. 1846. № 1, 3. 1, 19 янв.). Булгарин 4 января написал Полевому письмо по поводу его краткого отклика на первую часть, после появления рецензии на вторую часть опубликовал «Ответ Воспоминаний Фаддея Булгарина напоминаниям Н. А. Полевого» (Северная пчела. 1846. № 20, 21. 24, 25 янв.), на что Полевой отозвался статьей «Полевотип, или Нечто о Воспоминаниях Ф. В. Булгарина» (Литературная газета. 1846. № 4, 5. 26 янв., 2 февр.). Булгарин, скорее всего, продолжил бы полемику, но на следующий день после публикации последней статьи, 3 февраля, Полевой «упал, как будто пораженный каким-то громовым ударом, на диван; лишился сна, пищи и впал в какое-то небытие нравственное и телесное»[531], а 22 февраля умер. По свидетельству П. П. Каратыгина, «на смертном одре, в предчувствии и сознании близкой смерти, Полевой спросил у кого-то из окружающих: “Не сердится ли на меня Булгарин?” Эти слова были последним воспоминанием умирающего о покидаемом навеки литературном поприще»[532].
Булгарин напечатал некролог ему (Северная пчела. 1846. № 49), ходатайствовал (и успешно) в III отделении о назначении пенсии его семье[533] и в дальнейшем не раз писал о нем[534].
Н. А. Полевой [Рецензия на первую часть «Воспоминаний» Ф. В. Булгарина] Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Часть I. СПб. в тип. Э. Праца, 1845, в 12, стр. XXIII и 332Дожидаясь выхода 2‐й части, мы только порекомендуем эту книгу любопытству читателей. Впрочем, надобна ли даже наша рекомендация? Чьего любопытства не возбудит жизнь человека, который родился поляком, воспитан в русском кадетском корпусе, после покорения Польши был в русской службе, сражался в русских рядах, увлечен потом судьбою под знамена Наполеона, бился под орлами его в Испании и, когда смолкли битвы, променял саблю на перо, сделался сперва польским, а потом русским литератором, грозным журналистом, и вот уже двадцать пять лет не сходит с боевого журнального поприща[535]? Если записки Ф. В. Булгарина не любопытны, то ничего в мире нет любопытного. Вот почему нам не понравилось предисловие к «Воспоминаниям». Во-первых, открытый бой противникам, оправдание в критиках, жалобы на клевету и проч. Для чего все это? Приближаясь к шестидесяти годам (Ф. В. Булгарин родился в 1789 году), пора укрощать пылкие порывы страстей, а двадцать пять лет бывши журналистом, можно привыкнуть хладнокровно читать критики самые справедливые – об несправедливых и говорить не стоит! Второе, описывая, как писались «Воспоминания», Ф. В. Булгарин говорит: «Я прочел написанное нескольким искренним приятелям… “Печатайте!” – сказали они в один голос. “Печатай! Печатай!” – повторили в семье. Явился мой добрый М. Д. Ольхин и решил: “Печатать!” – Печатаю!» Нам думается, что другие, гораздо более важные причины могли и должны были побудить Ф. В. Булгарина писать и печатать свои «Воспоминания». Ему, и ему именно, надобно было написать и издать свои записки. Какие же были эти причины? А вот поговорим при второй части «Воспоминаний».
Письмо Ф. В. Булгарина Н. А. Полевому 4 января 1846 г. [536] Почтенный Николай Алексеевич.
Пишу к Вам без всякого гнева, хладнокровно, как будто ничего не бывало, – пишу для того, что почитаю это нужным, как и не нравящееся Вам предисловие в моих «Воспоминаниях».
Итак, скажу Вам: лучше бы Вы попросту разругали мою книгу – тогда бы, по крайней мере, не были бы виноваты пред Вашею совестью. Зачем эти nicht bestim[m]t sagen[537]? Я не Суворов, а больше его гнушаюсь нихтбештимтзагерством[538]! Или кулаком в морду, или братский поцелуй – а зачем это плеванье пятясь назад! Что Вам считать мои годы, как у бракованной лошади, – зачем Вам выставлять на сцену мое полячество, мое наполеонство, не сказав ни слова: хороша или дурна книга – принес ли я пользу русской литературе в 25 лет! Разве это библиография и критика? Вспомните, с каким теплым чувством я говорил о Вас, когда Вы создали свою аутобиографию – я поставил Вас наряду с Ломоносовым[539] – я говорил как человек – без нихтбештимтзагерства!
Говоря о книге – Вы указали только на то, что Вам не нравится – на предисловие! Честь имею уведомить, что и «Воспоминания» писаны для предисловия, а не предисловие – для «Воспоминаний», и что на чужих языках предисловие выйдет в 12 печатных листов – с именами[540].
Великий Вы грешник, почтенный Николай Алексеевич, и да простит Вас Бог! Будьте уверенны, что я не трону Вас в «Пчеле», ни Вас, ни «Лит[ературной] газеты», тем паче, что мне сказывали, якобы Краевский просматривает Ваши писания! До этого бы я не дожил – имея [слово нрзб] и Неву под боком!
Я даже не читал сам «Литер[атурной] газеты» – принесли друзья и показали, примолвив: «Esse homo!»[541] О матушка Рассея! Ты изобрела чудную и характеристическую пословицу: водись, а камень за пазухой держи! – Написать бы в гербе России!
Ваш [нрзб; старый друг?] Ф. Булгарин
4 дек[абря][542] 1846
Н. Полевой [Рецензия на вторую часть «Воспоминаний» Ф. В. Булгарина] Воспоминания Фаддея Булгарина. Отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. Часть вторая. С. Петербург. 1846 г., в тип. Э. Праца, в 12-ю, 349 стр., с нотами маршаПрочитав теперь две части «Воспоминаний» Ф. В. Булгарина, мы скажем, что давно не читали русской книги, которая в исторической раме, описывая действительность, была бы при том так занимательна подробностями, как вымышленный роман. Прибавьте, что в то же время видите здесь живую, яркую, подвижную картину нравов, и в лицах галерею современников больше нежели за полвека, ибо, не довольствуясь тем, что видел сам, автор рассказывает и то, что слышал от других. Можно вообразить себе, как будет любопытна книга, если автор проведет нас таким образом по всем изменениям своей бурной, деятельной, разнообразной жизни! Не знаем, сколькими томами ограничатся воспоминания Ф. В. Булгарина, а вероятно, томов будет немало, и тем лучше! Нетерпеливо ждем их, ибо, вероятно, интерес рассказа будет возрастать по мере того, как автор будет знакомить нас с дальнейшими подробностями жизни своей. В двух вышедших томах он доводит рассказ только до выпуска своего из кадетского корпуса в октябре 1806 года и выступления своего в поход в рядах русской гвардии в феврале 1807 года. Он изображает нам картину быта польских дворян в конце прошедшего столетия, жизнь кадетскую, петербургское высшее и офицерское общество, описывая свое детство в отцовском доме, воспитание в кадетском корпусе и пребывание прежде и после того в Петербурге. Рассказ прост, добродушен и носит все признаки, что автор говорит искренно. Он не скрывает от нас ни странностей польских панов, ни кадетских проказ своих, ни уланского разгулья с товарищами. Как любопытно будет увидеть автора «в чистом поле под шатрами»[543], в кровавых битвах на берегах Алле и потом на скалах Финляндии, и слышать рассказы о его боевой, бивачной его жизни! А потом Париж при Наполеоне, Сарагоса, Березина, Бауцен – мы помним, какое живое участие возбуждал Ф. В. Булгарин, рассказывая отрывки из былого в «Воспоминаниях об Испании» и в «Знакомстве с Наполеоном под Бауценом»[544]. Меньше ли любопытен будет рассказ его о литературном поприще за четверть столетия? Тут мы увидим и услышим историю нашей литературы, в которой деятельным участником был и есть Ф. В. Булгарин. Повторим, что сказали прежде: ему надобно было написать свою биографию как поверку, оправдание, разгадку многого. Многие портреты и характеристики обрисованы автором мастерски, а действующих лиц является обширная, разнообразная галерея, начиная от Карла XII, о котором рассказывала автору бабушка, до Лантинга, наставника его в кадетском корпусе, от Ферзена, которого видел автор в детстве, до Дибича, которого знал офицером, Озерова, Крюковского и Яковлева, с которыми был современником, пел и гулял. Мы постараемся передать нашим читателям содержание любопытных «Воспоминаний» Ф. В. Булгарина в особенных извлечениях, а теперь по праву, по невольной, даже грустной обязанности критика хотим, ибо обязаны, заметить некоторые ошибки и недостатки автора. Блажен читатель, читающий просто и не обязанный отдавать другим отчета в своем читаньи! У критика обязанность другая, ибо он должен отчетом своим читателям. Между тем такой отчет нередко ставит критика в положение затруднительное. Не говорим о критикантах, у которых одна обязанность: отделать книгу порядком, и своя публика, которая в восторге, если любимец ее отвалял кого-нибудь – браво! и делу конец![545] Критикантов должно отделять от критиков настоящих. Здесь совсем другое дело, и обязанность гораздо труднее. Главное не в том, что потребны знание дела, осмотрительность и беспристрастие. Главное в том, что нередко оправдывается русская пословица: «Говорить правду, потерять дружбу». Смешивая голос беспристрастного ценителя с воплем литературных удальцов, многие говорят: отделал, при самых умеренных и осторожных замечаниях. Найдутся друзья, которые рады поработать язычком, а ведь всякий автор человек! Еще Гораций утвердил, что «поэты народ раздражительный»[546], а все авторы сродни поэтам. Всего менее можем мы опасаться, что Ф. В. Булгарин почтет наши замечания внушенными неприязнью. Он видит, как почтительно оценили мы его «Воспоминания» и как отдаем мы справедливость их литературному и историческому достоинству. Он сам всегда говорит и твердит нам, что даже нравственный недостаток его составляет страсть к правде, неумолимая правдивость и неуменье скрывать правду. Но ужели он после сего может сердиться за правду? Не верим и будем говорить ее Ф. В. Булгарину, как он говорит ее другим – без запинки!
Мы не будем спорить там, где автор сказывает свое мнение об разных предметах и по нашему мнению решительно ошибается. Так, например, рассуждая (стр. 160–161) о слоге и слогах, автор утверждает, что «пока Карамзин был независимым литератором, был прост, мил, летуч, естествен в слоге, а когда в звании историографа захотел казаться важным, серьезным, красноречивым, по тогдашнему времени, то сделался до 7‐го тома Истории государства Российского надут, напыщен и неестествен в слоге! С 8‐го тома «Истории» Карамзин снова вошел в свой натуральный характер, и, за исключением некоторых мест, слог его в этом и последующих томах естествен и прост». Нам кажется, что мнение автора неверно, а способ изложения этого мнения оскорбителен для памяти бессмертного историографа нашего. Карамзин был независим и был хорош, сделался историографом и захотел казаться красноречивым, по тогдашнему убеждению, когда «педанты верили, что тот слог образцовый, который составлен из периодов», а с VIII тома Карамзин опять исправляется! Повторим: неверно, оскорбительно и прибавим еще – смешно! И когда же было это тогдашнее время? В 1816 году, когда писали Жуковский, Батюшков, наши образцы и учителя, князь П. А. Вяземский, также образец слога в своем роде, когда было лучшее время нашей прозы, когда явились лучшие прозаики наши, Сперанский, Дашков, Гнедич, Греч? И неужели нынешний слог, нынешняя проза наша, хотя бы, например, слог самого Ф. В. Булгарина можно почесть более усовершенствованным, и наших нынешних прозаиков, против которых беспрестанно сражается Ф. В. Булгарин, шагнувшими в понятиях о слоге и прозе далее Карамзина? «Педанты верили и верят, что только тот слог образцовый, который составлен из периодов». Не страшась трех восклицательных знаков, которыми вооружился здесь автор, просим записать нас в педанты и спрашиваем: где нашел он слог или просто речь без периодов? Странные понятия о самых первых началах грамматики!
Не менее странно читать, когда автор утверждает, что «чувство и воображение не только не нужны в делах, но даже вредны», что «в делах нужны только здравый ум, ясное суждение и искусство изложения» и что «нет и не может быть поэзии ни в обществе, ни в службе» (стр. 238, 239). Так может думать только какая-нибудь приказная строка[547], поседевшая в приказах, чиновник, который далее своей канцелярии ничего не видит, но не образованный и просвещенный военный и гражданский чиновник. И мы уже вовсе не понимаем, что за общество изображает Ф. В. Булгарин, в котором нет ни поэзии, ни чувства, ни воображения! Если он сам не замечал их ни в службе, ни в обществе, это вина не службы и не общества, а его самого. Зачем же по себе мерять всех! Сердитый на нынешнее общество вообще, автор, описывая быт 1807 года, восклицает: «Образованное общество не было погружено в расчетах и спекуляциях и слова: “Россия”, “слава”, “народная честь” звучали в ушах приятнее золота и пробуждали чувство, не уснувшее глубоким сном на лоне эгоизма» (стр. 246). Смеем уверить и беремся доказать несправедливость такого мнения об нынешнем обществе, которое опять-таки в сущности неверно. Здесь опять довольно будет прибавить, что по собственным своим понятиям или, лучше сказать, по себе, о других судить не должно и что такие элегии о прежнем золотом времени и о современном падении нравов, такие сетования «о братии, в мирской погибшей суете», смешны и жалки!
Входя в психологическо-физиологические суждения о народных характерах и темпераментах, автор восклицает: «Ничего нет забавнее объяснения слов: характер и темперамент, в наших (?) лексиконах. Одни их смешивают, другие говорят такой вздор, что уши вянут!» Следуют открытия автора, что темперамент, живость, веселость французов «суть последствия их легкого (?), приятного климата и пищи», ибо «французский превосходный суп (pot au feu), их пряные приправы, трюфели, чеснок и, наконец, вино способствуют живости, когда, напротив, самый климат Германии, здоровый, но слишком однообразный (?), иногда угрюмый (?), грубая, тяжелая немецкая пища и неумеренное употребление пива способствуют к сгущению крови и какой-то неподвижной холодности!» Не знаем мы определения темпераментов народных и причин, от которых они выводятся в каких-то наших лексиконах, но от определения Ф. В. Булгарина – повторим его слова – невольно «уши вянут!».
Предоставляем другим вступаться за нашу современную драму, уничтожаемую Ф. В. Булгариным. Восхваляя Озерова и уверяя, что ему не было преемников, Ф. В. говорит: «Есть у нас драмы, и даже некоторые из них очень хорошие, но русской трагедии в новом вкусе и в новом духе – нет! Нет ничего такого, что бы мы могли поставить, хотя на низшей ступени, за “Валленштейном”, “Орлеанскою девою”, “Дон-Карлосом” и проч.» Бедная русская драма, да, стократно бедная! выслушай свой приговор и причины его! «Нынешние русские драмы или трагедии (не знаю как их назвать) мне не нравятся!» Кончено с русской драмой! Внимайте вы все, Кукольник, Хомяков, Розен, Ободовский, Муравьев, Гедеонов, Полевой, Ротчев, вы все, внимавшие иногда рукоплескания «нынешнего общества, уснувшего на лоне эгоизма»: вы не нравитесь Ф. В. Булгарину, хоть он иногда и сам похваливал вас! В грозном гневе на русские драмы, «из которых есть даже некоторые очень хорошие», он не пощадил даже самого себя. Литературный Брут! Он забыл даже свою драму, свою «Шхуну Нюкарлеби»[548] и возвел ее на костер осуждения вместе с другими русскими драмами! За что же гнев? Вот за что: «Нас уверяют, что они писаны стихами, пятистопными ямбами, а я вижу в них…» Страшно повторить, что видит в них Ф. В. Булгарин, но так и быть – повторим: «вижу в них напыщенную, раздутую, рубленую, или крошеную прозу, вроде “Гонзальва Кордуанского” или “Кадма и Гармонии” Хераскова. Один писатель (попался, бедняк!), впрочем, талантливый (где гнев, тут и милость – добрый Фаддей Венедиктович!) пошел в наше время еще дальше. Он даже отверг ритм, или размер в своих драмах, на заглавии которых выставлено, что они писаны стихами!!!» Три восклицательных знака! Беда! Это Геркулесова палица[549] в руках Ф. В. Булгарина, с которою он, как мы выше говорили, не страшится даже изгонять периоды из языка. А ты, «один писатель, впрочем талантливый!», внимай и знай: «Стих без меры (ритма) и без рифмы еще хуже, нежели музыка без гармонии». Как, что такое? скажешь ты – рифма в стихах то же, что гармония в музыке? Ф. В. не удостоит тебя ответом и прибавит: «Но в наше время все сходит с рук!» В самом деле, не всегда, но иногда «все сходит с рук», но за что так сердится Ф. В. на наше время? Неужели по привычке всех тех, кому шестой десяток лет на исходе? Но он должен быть выше подобной участи обыкновенных стариков, похожих на подагрика в басне Дмитриева[550]. Осуждать русские драмы за то, что они писаны стихами без рифм… Боже мой! да ведь не все же? Вот «Шхуна Нюкарлеби» писана прозою. Уж не для таких ли прозаических драм оставлен уголок, что из драм есть у нас «некоторые очень хорошие»? Умно, но справедливо ли?
Впрочем, обо всем, что мы здесь мимоходом заметили, о слоге Карамзина, о темпераментах, о деловых людях, о современной драме, о современном обществе и о многом другом, мы спорить не станем и даже не назовем всего этого погрешностями в «Воспоминаниях» Ф. В. Булгарина. Так он думает, так ему кажется. Вольному воля! Но мы не можем пропустить без замечания, что оба тома «Воспоминаний» обилуют – как бы здесь выразиться? – неправдами не неправдами, а ошибками, обмолвками, омылками, как говорят поляки[551], словом, чем-то таким, чего истиной назвать нельзя. И тем строже надобно здесь быть, что автор наперед говорит читателям: «Мои почтенные читатели! верьте мне, что все сказанное в моих воспоминаниях сущая истина. Пусть современники уличат меня во лжи. Где нельзя сказать правды, там я молчу, а не лгу. Вообще в моих “Воспоминаниях” нет ничего выдуманного мною, все здесь справедливо. Я должен пропускать многое, но не обязан прибавлять или искажать истину». Прекрасно, благородно, иначе нельзя, никто и не «обязывает» автора «прибавлять» или «искажать истину», но вот задача: «Ошибиться я мог в числах, в именах, в порядке происшествий, потому что пишу не из книг, но из памяти, но в существе все правда». Здесь трудно положить математическое разделение между ошибкою и неправдою. Что такое ошибка, если не неправда? И если меня уличают в неправде, могу ли я оправдаться тем, что это не «неправда», а ошибка? Дело темное! Вы пишете не из книг, а «из памяти», но, слушая вас, мы вправе сказать: «Говорите, да оглядывайтесь». Память наша слаба, и для чего не заглянуть вам иногда в книгу? Если мы находим такие ошибки, которых простить не можем, в том, что мы знаем, плохое вам извинение, что вы «пишете из памяти»! И кто же нам поручится после того, что в рассказах ваших о том, чего мы не видали и не знаем, нет также – положим, ошибок, чтобы не спорить в словах? Оставя все дальнейшие изъяснения, обращаемся к делу и попросим Ф. В. растолковать нам, например, следующее.
«Император Павел Петрович отозвал Суворова из Италии и генерала Германа из Голландии» (стр. 201). Когда же это было? Известно, что Суворова из Италии не отзывали. Ему велено было идти в Швейцарию и, видя разбитие Корсакова под Цюрихом, он принужден был поневоле оставить Швейцарию. Еще менее могли отзывать Германа, когда он был разбит и в плену! Император Павел не только не думал отзывать войск из Голландии, но, боясь за дарования Германа, послал туда лучшего генерала своего после Суворова, М. Л. Голенищева-Кутузова.
«Император Александр, в угодность первому консулу, отозвал Колычева из Парижа, на гордость которого (гордость Парижа?) он жаловался» (стр. 203). Ф. В. приписывает Колычеву событие с графом Марковым, действительно отозванным за горделивое обращение с Наполеоном, в 1803 году. Колычева просто сменил Марков в звании посла в 1801 году.
На стр. 217 находим, что после Пресбургского мира «император германский лишился прежнего титула и стал называться императором австрийским». Он никогда и не назывался «императором германским», а если речь о титуле «римского императора», то отречение от сего титула последовало не по Пресбургскому трактату, но через полгода потом, августа 6 1806 года, при учреждении Рейнского союза. Пресбургский трактат подписан 20 декабря 1805 года.
«Блистательные победы Фридриха Великого, успехи над русскими при Кунерсдорфе и Цорндорфе» (стр. 221). Помилуйте, Ф. В.! Да если уж и Цорндорфскую битву включать в числу Фридриховых побед, позвольте вам напомнить, что никогда Фридрих не был так страшно разбит, как во Франкфуртской, или Кунерсдорфской битве! Странная будет ошибка памяти, если назвать Полтавскую битву победою Карла XII, а ведь это одно и то же, что Кунерсдорф назвать победою Фридриха!
«Фридрих Великий изобрел конную артиллерию» (стр. 154). Извините! Не бывши военными людьми, мы знаем, и как же вам, военному человеку, не знать, что конная артиллерия есть наше, русское изобретение, которое перенял у нас Фридрих!
Но удивление наше было неизъяснимо, когда на стр. 232–233 читали мы следующее: «Пущено в свет (в 1806 г.) род объявления, без подписи, для воспламенения народа противу нарушителя общего спокойствия Наполеона Бонапарте… Этот современный акт чрезвычайно любопытен и редок. Я удержал в памяти несколько выражений. Начинался он сими словами: “Неистовый враг, Наполеон Бонапарте, уподобишася Сатане…” Представив его (Наполеона) каким-то Картушем, объявляли, что он идет на Россию, и приглашали ополчиться за дом Пресвятыя Богородицы и за царя православного…» Начать с того, что в начале этого акта было сказано, от кого именно издается он. Далее, этот акт не только не редок, и особливо не чрезвычайно редок, но напечатан в «Собрании законов Российской империи», том XXIX, № 22, 394, стр. 928–930. Картушем в нем Наполеона не представляли, а изображали его гордым завоевателем и нарушителем мира, и сражаться «за дом Богородицы» в нем не приглашали.
Уж читал ли полно его Ф. В.? Здесь всего страннее, что Ф. В. удержал в памяти выражение, будто Наполеон «уподобишася Сатане», а этих слов там не было и нет! Как же они удержались в памяти Ф. В.? Вот что значит – «писать из памяти!». Припомнить то, чего вовсе не бывало!
Не знаем, злодейка ли память или что другое виновато, но мы находим в «Воспоминаниях» даже целые ряды событий, представленные превратно и с такими неточностями или неправдами – виноваты, ошибками, что, читая их, не понимаете, как мог допустить их автор. И пусть бы о старине шла речь, а то говорится о том, что делалось почти в глазах автора или рассказывалось ему самими действователями! Говорим не о таких делах, где хотя истина и видна, но можно понимать ее иначе и спорить. Так Ф. В., говоря о Питте и оспоривая, что не личная ненависть к Наполеону и не глубокая политика эгоизма, думавшая только о величии Англии и постигнувшая, что его можно основать только на падении Наполеона и Франции, утверждает, что какое-то аркадское желание[552] «утвердить во Франции миролюбивое правительство» руководило Питта. Что тут сказать? Пожалеть, что Ф. В. несправедливо (что легко можно доказать) обвиняет при сем случае Биньона, но убедить его в несправедливости его слов невозможно. Он скажет: «Все так, но я знаю, что Питт иначе думал!» Тогда останется поклониться и сказать: «Может быть, потому что Питта лично мы не знали, и он нам своих мыслей не сказывал!» Нет! в «Воспоминаниях» Ф. В. найдем мы многие места, где он говорит, чего вовсе не бывало, когда истина вполне известна и открыта всем и каждому – указываем для примера на его описание Прусской войны 1806 года: это ряд ошибок, в историческом и военном отношении, ошибок непростительных! Ф. В. говорит, что он рассказывает то, что слышал от маршала Сюше и «одного из лучших прусских офицеров, любимца Блюхерова, майора Коломба». Может быть! Если очевидный свидетель иногда «цветит, украшает, даже иногда творит, не боясь обличения, и скажет нам: я так видел, так слышал – критика безмолвствует», по словам Карамзина[553], но могли ль Сюше и Коломб рассказывать Ф. В. следующее:
1) Что при начале Прусской войны Наполеон чрезвычайно ласкал Пруссию и обещал ей большие выходы, уговаривая ее не воевать (стр. 221).
2) Что герцог Брауншвейгский воротился из похода во Францию, в 1792 г., потому что был разбит при Вальми Келлерманом (стр. 222–223).
