Помоги проекту - поделись книгой:
18 октября 1832 г. цензор В. Н. Семенов доложил Петербургскому цензурному комитету, что в очерке «Чиновник», предназначенном для «Северной пчелы», Булгарин «изображает в смешном виде такие предметы, которые не только не заслуживают осмеяния, но еще могут некоторым образом служить к чести чиновников, имеющих ограниченные средства к удовлетворению своих нужд». В результате комитет запретил очерк, поскольку в нем «осмеивается целое сословие чиновников», а Главное управление цензуры 31 октября утвердило это мнение[450]. В следующем году 22 сентября Главное управление цензуры запретило статью Булгарина о романе П. П. Свиньина «Шемякин суд»[451]. В мае 1836 г. по докладу цензора А. В. Никитенко комитет запретил его статью «Успехи разума», представляющую собой «жестокую личность против одного из литераторов московских»[452]. Булгарин в 1852 г. написал отрицательную рецензию на книгу И. И. Давыдова «Опыт общесравнительной грамматики русского языка» (СПб., 1851), но министр народного просвещения князь П. А. Ширинский-Шихматов не разрешил печатать ее, так как книга Давыдова была издана Академией наук[453]. И таких цензурных запретов текстов Булгарина и других авторов «Северной пчелы» были сотни. А цензурных вычеркиваний и изменений на порядок больше.
В переписке Греча и Булгарина масса сообщений о том или ином запрете и сетований на придирчивость и трусость цензоров. Процитируем лишь одно из них. 1 июня 1844 г. Греч писал Булгарину: «Мои работы идут хорошо и без затруднений. Только приводит меня в отчаяние цензура. Запретили статью Полевого о судьбе Долгоруких при Анне Иоанновне, и только потому, что статья предполагается для газеты. В твоей статье [цензор А. Л.] Крылов исключил все, что ты говоришь о пользе простой пищи: он требовал одобрения медицинского начальства. Ужасная судьба! И мы слывем европейцами! Это хуже киргизского и готтентотского просвещения»[454]. А вот сетования Булгарина в письме А. В. Никитенко от 11 января 1839 г.: «…что г. Фрейганг делает с нами, это ужас! Только что принесли к нему “Пчелу”, тотчас за красные чернила и пошел чертить, не обращая внимания на конец и выводы»[455].
В то же время получение цензурного разрешения не снимало с Булгарина ответственности. Он не раз получал выговоры за публикации, хотя они были разрешены цензором. Например, когда Булгарин по поводу смерти попечителя Дерптского учебного округа Е. Б. Крафстрема позволил себе «публичное суждение об умершем сановнике, толки о направлении его деятельности и даже намек на недостаток в нем учености», министр народного просвещения А. С. Норов 23 ноября 1854 г. предписал попечителю Петербургского учебного округа сделать ему «строгий выговор с объявлением, что в случае дальнейших с его стороны нарушений цензурных правил он подвергнется строжайшему по законам взысканию»[456].
Но и цензоры не раз страдали из‐за того, что разрешили напечатать в газете тот или иной материал. Например, в 1825 г. цензурный комитет получил замечание за публикацию в «Северной пчеле» (№ 60) «Военной новгородской песни 1170 года»[457], в 1834 г. министр народного просвещения С. С. Уваров предписал попечителю Петербургского учебного округа «внушить цензору, рассматривающему “Северную пчелу”, наблюдать большую осторожность насчет статей», «неприязненных к высшим классам»[458], о чем и было объявлено цензору В. Н. Семенову, а в следующем году Семенов получил выговор за то, что в объявлении об издании книги Булгарина «Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях» пропустил фразу о том, что в книге будет рассмотрено отношение верховной власти и церкви к государству[459], в 1840 г. цензоры Крылов и Е. И. Ольдекоп получили выговор за помещенные в № 220 «Северной пчелы» «Фельетонные заметки о Москве»[460], в 1851 г. цензор Крылов получил выговор за публикацию в «Северной пчеле» перевода с немецкого статьи «Императорская публичная библиотека в С.Петербурге» (№ 236)[461], и т. д.
Казалось бы, как человек умный, понимающий желания властей и хорошо чувствующий, что можно и что нельзя печатать в данное время, Булгарин не должен был конфликтовать с цензурой. Однако все было не так просто. Как опытный журналист, он стремился привлечь читателей и печатать интересные и по возможности острые материалы, а цензуру именно такие материалы и не устраивали. Кроме того, как публицист с определенной идеологической программой, он стремился пропагандировать свои взгляды, вполне лояльные и направленные на поддержку действий власти. Но император не нуждался даже в похвалах и одобрении своих действий, потому что считал, что подданные должны повиноваться без рассуждений, их дело исполнять, а не думать. И наконец, среди цензоров было немало недалеких и трусливых людей, которые перестраховывались и не пропускали даже то, что вполне можно было печатать. Вот характерный случай, о котором Булгарин писал 26 октября 1848 г. профессору истории Петербургского университета и члену-корреспонденту Петербургской академии наук Михаилу Семеновичу Куторге: «Посылаю Вам важный документ для истории просвещения в России! Беда только, что потомки не поверят истине. Прости Господи тех, которые выбрали в ценсоры гг. Крылова, Елагина[462] et consorts! Гунны, авары и аланы[463] в сравнении с ними – англичане! Особенно велик Елагин! – Он всеми силами стремится к тому, чтоб с нами сбылось то, что Тацит говорит о римлянах (в “Жизни Агриколы”, на 1 стр.): “Memoriam quoque
Поэтому Булгарину приходилось выстраивать сложную линию поведения, чтобы по возможности максимально успешно преодолевать цензурные препоны и минимизировать потери. Для этого он использовал несколько методов:
– в записках в III отделение добивался смягчения цензурных порядков. Опираясь на М. Я. фон Фока, Булгарин вел длительную борьбу против старого («чугунного») Цензурного устава 1826 г. и внес немалый вклад в создание нового, значительно более либерального устава 1828 г.[467] Кроме того, он не раз высказывался в пользу снятия запрета на публикацию театральных рецензий и добился своей цели[468];
– в этих же записках настаивал на изменении персонального состава цензоров – устранении малокультурных и консервативных цензоров и замене их здравомыслящими и образованными[469]; эти пожелания при реформе цензуры были, видимо, учтены; по крайней мере, его рекомендации по отстранению одних и назначению других лиц совпали с тем, что было сделано;
– использовал тот факт, что «Северная пчела» была официозом. III отделение либо заказывало ее редакторам, либо передавало в редакцию написанные другими лицами статьи, в которых под видом частных мнений проводилась правительственная точка зрения на важные государственные события – войны, эпидемии, смерти и бракосочетания членов императорской семьи и т. п. Пользуясь этим, Булгарин нередко апеллировал к руководству III отделения, доказывая, что цензура вмешивается в сферу его компетенции, или нарушает прерогативы этого учреждения, или вредит государственным интересам. В некоторых случаях он действовал в обход тех или иных цензурных инстанций и через А. Х. Бенкендорфа получал у императора разрешение на публикацию;
– устанавливал дружеские личные отношения с цензорами, льстил им, оказывал услуги и т. д.;
– угрожал цензорам жалобами их начальству или императору;
– в случае необходимости апеллировал к руководителям Петербургского цензурного комитета.
Учитывая ряд названных обстоятельств (готовность Булгарина к спорам и жалобам, возможность поддержки его III отделением и т. п.), цензоры нередко пропускали то, что не пропустили бы у другого.
Богатый материал для понимания булгаринской цензурной стратегии дают его письма цензорам «Воспоминаний». Всего эту книгу цензурировали в разное время три человека.
Первые две части (СПб., 1846) – Александр Васильевич Никитенко, с которым Булгарин был давно и хорошо знаком. Никитенко дебютировал в печати своей диссертацией «О политической экономии <…>», опубликованной в булгаринском «Северном архиве» (1827. № 23, 24), вскоре он поместил в «Северной пчеле» некролог профессору П. Д. Лодию (1829. № 86). В 1832 г. он стал профессором русской словесности Петербургского университета, а в 1833 г. и цензором. Он цензурировал «Северную пчелу» в 1838–1839 гг., а также романы: 2-ю часть «Мазепы» (СПб., 1833) и «Памятные записки титулярного советника Чухина <…>» (СПб., 1835). Булгарин долгое время поддерживал с ним дружественные отношения, но через год после цензурирования «Воспоминаний», в 1847 г., Никитенко стал официальным редактором «Современника», который критиковал «Северную пчелу» и Булгарина, и Булгарин начал выступать против него. После появления в булгаринской газете отрицательной рецензии на одну из его книг (1848. № 20) Никитенко поместил в «С.-Петербургских ведомостях» обширную статью «Объяснение, однажды навсегда» (1848. № 46–48) с резко отрицательной характеристикой Булгарина. Обширная подборка писем Булгарина Никитенко сохранилась в Пушкинском Доме[470] и частично опубликована[471], ниже печатаются как опубликованные, так и не публиковавшиеся письма Булгарина, касающиеся цензурирования «Воспоминаний».
Третью–пятую части «Воспоминаний» (СПб., 1847–1848) цензурировал другой хороший знакомый Булгарина – журналист и переводчик Амплий Николаевич Очкин (1791–1865), который был постоянным переводчиком в его журнале «Северный архив», а во второй половине 1820‐х гг. и в «Северной пчеле». В 1841 г. он стал цензором и в 1842–1848 гг. цензурировал «Северную пчелу». Но его архив не сохранился, и известно лишь одно письмо Булгарина к нему[472], но оно не связано с публикацией воспоминаний.
Был знаком Булгарину по газетным делам и филолог, профессор Петербургского университета, академик с 1849 г. Измаил Иванович Срезневский, цензурировавший шестую часть «Воспоминаний» (СПб., 1849). Он еще в 1835 г. поместил в «Северной пчеле» отрывки из своей «Истории Малороссии» (№ 165, 178, 179). Срезневский в 1846–1850 гг. служил цензором Петербургского цензурного комитета и цензурировал в 1849–1850 гг. «Северную пчелу». Письма Булгарина ему сохранились в личном фонде Срезневского[473].
Завершает подборку письмо Булгарина в Санкт-Петербургский цензурный комитет, формально являющееся просьбой, а на деле – жалобой цензорам на самих цензоров.
В публикуемых письмах присутствуют многие элементы булгаринской стратегии в отношении цензуры. Тут есть и стремление подчеркнуть свою лояльность правительству, и попытки наладить приятельские отношения, и угрозы. Они наглядно демонстрируют, с какими трудностями проходили в печать его «Воспоминания», казалось бы далекие от современных событий и острых тем, и как Булгарин отстаивал важные для него сюжеты, не забывая о чисто меркантильных задачах – успешно провести книгу в печать и получить солидный гонорар за нее.
Больно мне самому беспокоить Вас больного – но как тут произошла
Молю Бога, да возвратит Вам здоровье, драгоценное для русской литературы и всех честных людей.
Душевно преданный Ф. Булгарин.
11 мая 1845
Если б Вы знали, сколь важно для меня в моих семейных делах скорый выход в свет моих «Воспоминаний», то по душевной доброте Вашей и по всегдашней ко мне благосклонности, невзирая на многочисленность Ваших занятий, – прочли бы скоро мою рукопись. Прилагаю окончание 1‐й части[476], умоляю поспешить! Имей я весь манускрипт в руках – в две недели было бы напечатано.
Отче мой, не оставь мя вскуе[477]!
С душевным уважением и искреннею преданностию есмь навсегда верный Ф. Булгарин.
15 окт[ября] 1845 СПб.
Я был жестоко болен. Теперь выздоравливаю. Ольхин[478], мой полномочный посол, сказал мне, что Вы хотели возвратить рукопись в понедельник.
Благоволите же назначить, в котором часу явиться мне к Вам! Ой, нужно, нужно, нужно!
Отче! я перед Вами аки овца – не спорю и не прекословлю, но смиренно протягиваю выю. Делайте, что хотите, я Вам верю и без консультации комитета[479], где один голос премудрого Крылова испортит дело, как ложка дегтя в бочке меду! А милый мой Фрейганг!
Господи! Вскуе мя создал еси! Душевно преданный Ф. Булгарин.
Воскресенье. 28 окт[ября] 1845
Дом Меняева № 93 на Невском проспекте за Аничковым мостом[480].
В понедельник «зван бых и приидох»[481] – с утра посылал посланца, а ввечеру сам явился, хотя и знал, что услышу роковое:
Много ли у Вас? Всего –
Ради Бога, назначьте ¼ часа на свидание. И этого много! Пяти минут довольно. Как прикажете, так и будет сделано – без малейшего
и душевно преданный Вам Ф. Булгарин.
29 окт[ября] 1845
СПб.
У меня такая система, что после каждой
На место исключенных мест препровождаю заметки, которые прошу покорнейше пересмотреть, и при сем честь имею препроводить 1-ю главу 2‐й части.
Вчера я никак не мог быть у Вас к крайнему моему сожалению и, как в течение целой недели Вы заняты и не принимаете, то я в отчаянии! Нельзя ли Вам назначить мне свидание на неделе, вечерком, только на 10 минут, чем крайне меня обяжете.
С истинным уважением и душевною привязанностью ваш покорный слуга Ф. Булгарин.
3 ноября 1845
СПб.
Благороднейший и добрейший Александр Васильевич!
Ради Христа умоляю о возвращении двух последних глав (8 и 9) первой части «Воспоминаний» – и двух вставных листов – об экономе
Душевно уважающий и преданный Фаддей Булгарин
11 ноября 1845
СПб.
Да ниспошлет Вам Господь здравие, для блага литературы и на радость всем добрым людям!
Вы были так добры, что сообщили мне 9-ю, т. е.
Извините, что надоедаю!
Душевно преданный Ф. Булгарин
13 ноября 1845 СПб.
В моих «Воспоминаниях» в VIII главе сказано было, что в начале царствования императора Александра –
Знаю, как Вы заняты и что Вам некогда переписываться с авторами, – но как я без спроса не смею прибавить ни
Можно
или
Нельзя. —
Зачеркните одно из этих слов и баста!
Истинно уважающий и душевно любящий Вас Ф. Булгарин.
СПб.
22 нояб[ря] 1845
Если сие письмо мое не застанет Вас дома, то благоволите или сказать вашему человеку, когда я должен прислать за корректурами – к Вам мною доставленными, или напишите одно словцо – карандашиком. Прошу об одном: если Вам что не понравится –
С чувством истинного уважения и душевной привязанности весь ваш Ф. Булгарин
27 ноября 1845 СПб.
NB. Увы! Только три дня остается до 1 декабря, когда должна выйти в свет книжка – вместе с «Биб[лиотекой] для чтения»[487]! Отец родной! Молюсь: «Господи, спаси люди твоя и благослови достояние твое!»[488]
Право, не постигаю той удивительной вольности, которою пользуются «Отеч[ественные] записки», и той неприкосновенности, которою обеспечен г-н Краевский! Крылов (ценсор) был сегодня у меня и показал мне исключения из статьи об «Отеч[ественных] записках»[489]! Я решился перенесть суд повыше и всеподданнейше просить моего личного благодетеля, Царя православного, разрешить: почему Краевскому позволено печатно
Прошу всепокорнейше о возвращении метрики моей или свидетельства о крещении[492]. Я сообщил вам вместе с корректурными листами. Во всем покоряюсь вашей воле, скорблю, что должен надоедать Вам – но что же делать. Вольно же Вам быть честным, умным и благородным человеком!
28 нояб[ря] 1845
СПб.
Хоть вовсе запретите предисловие, но только
29 нояб[ря] 1845
Сегодня, в ценсурный
Некто, мне вовсе незнакомый, Николай Иванович Анисимов, сжалился надо мной,
Поделиться книгой: