Осиное гнездо

6. Соорудить три ветряные мельницы и устроить с ними войну, как в романе Сервантеса.

Чтоб вы убедились, насколько мы близки к народу, мы втроем сейчас споем вам украинскую народную песню «Реве та стогне Днепр широкий», а вы можете подпевать и пусть нам будет хуже.

— Хуже уже быть не может, — сказала нормировщица Ибоя.

— Хуже только больничная койка, где нет ни кормежки, ни простыней, ни одеял. Как в нашей больнице.

Дискалюк запел, но его не поддержали коллеги. Устич сидел, улыбался, а Борисов готовился оккупировать трибуну. Он так давно не выступал перед аудиторией, что язык у него чесался, как круп у свиноматки. Едва приведя свой конспект в порядок, бросился к трибуне, локтем оттолкнул Дискалюка, положил пожелтевшие бумажки на парапет трибуны, потер ладони и кашлянул, чтоб прочистить горло.

— Товарищи! — начал он. — Партия и правительство проявляют неустанную заботу о благе народа. Вам не надо беспокоиться о завтрашнем дне, потому что коммунизм не за горами. Социализм есть первая фаза коммунизма, а мы уже переходим ко второй завершающий фазе. Капитализм мы уже догнали, а теперь начинаем его перегонять.

В зале стали плеваться семечками, переговариваться, а потом послышался хохот.

— Что такое? — удивился оратор. Я что-нибудь не так сказал?

— Господин Борисов! вы не тот конспект взяли, — сказал Устич под общий хохот. — Вернитесь к своему портфелю, покопайтесь в нем, у вас должен быть конспект вашего выступления перед избирателями в свете других, демократических ценностей. Вы простите его, труженики завода. Господин Борисов вчерашний секретарь райкома, он пропитан идеями марксизма от макушки до пяток, хотя, судя по его утверждению начал пересматривать свои незыблемые ценности.

— Знаем эту сволочь, — сказал кто-то из толпы. — Неужели ты перекрасился, или пытаешься перекраситься, да плохо получается?

— Простите меня, — взмолился Борисов, — я думаю как и вы, я люблю вас, я только конспект перепутал: волновался чересчур, а когда волнуешься, любую ошибку допустить можешь. Хотите, я так скажу, что я думаю как кандидат в депутаты. Без бумажки.

— Говори.

— Так вот, партия, значит… простите, новая демократическая власть отобрала нас, как самых лучших кандидатов, договорилась с нами, чтоб мы служили народу и мы, посоветовавшись, решили согласиться. Вы только проголосуйте за нас, а мы вам — дороги, машины и по куску ливерной колбасы, — ешьте, наполняйте свои бездонные желудки, дорогие избиратели. Я кончил, значит. Вопросы прошу задавать в письменном виде с точным указанием фамилии, имени и отчества, года рождения, домашнего адреса и номера паспорта. Учтите, нам все известно, поэтому кривить душой не рекомендую. Да здравствует мраксизм-люнинизм!

Устич почесал висок, потом указательным пальцем стал вращать выше уха. Зал второй раз грохнул, однако нормировщица Ибоя, что сидела в первых рядах, решительно встала, повернулась лицом к залу и громко заявила:

— Нечего смеяться: это первый секретарь райкома партии и я буду за него голосовать. Когда была коммунистическая партия у власти, наш завод спокойно работал, выполнял и перевыполнял планы, а мы, хоть и трудились спустя рукава, и даже пьянствовали в рабочее время, а зарплату получали два раза в месяц. И никогда сбоев не было. Возвращайтесь обратно дорогой наш секретарь, берите власть в свои надежные руки, а то развелись тут болтуны, о независимости Украины нам талдычат, а нам нужен хлеб — вот наша независимость. Хлеба — хлеба — хлеба!

И странно зал стал поддерживать нормировщицу, и высокие лозунги сменились простыми словами, понятными любому ребенку.

21

Дискалюк тоже стал рыться в портфеле, чтоб найти конспект не столь давних коммунистических речей и поддержать бывшего первого секретаря райкома, но Устич погрозил ему пальцем, а потом и кулаком.

— Давайте новый переворот произведем, — предложил Дискалюк Устичу. — А что тут плохого? Я вернусь инструктором обкома, а ты станешь секретарем обкома, мы вернем себе удивительно мягкие, несравнимо теплые кресла. Отвечать за всех и конкретно ни за кого, отвечать за все и конкретно ни за что, — что может быть лучше. А эта думократия, да провались она в тартарары. Будучи инструктором обкома партии, я разъезжал по предприятиям, произносил одни и те же речи во славу КПСС, срывал бурные аплодисменты и принимал угощения, так называемую любовь народную. А тут что? Тухлые яйца в морду летят — вот все прелести демократии.

— Не будь дураком. Партия неустойчивых не любит. Надо было с самого начала твердо стоять на ногах, а не шататься, как ты, — сказал Устич.

— Я просто обшибся. Не ошибается тот, кто ничего не делает, — лепетал Дискалюк.

— Такая ошибка тебе могла стоить жизни.

Страсти в зале немного улеглись и это позволило Устичу выйти на трибуну.

— Уважаемые заводчане! Выходит так, что все три кандидата вами будут поддержаны. Мне кажется, по всей Украине точно такая же ситуация, а раз так, пусть народ решает. Если большинство голосов наберут коммунисты, значит они и вернут себе власть. Тогда товарищ Борисов снова станет первым секретарем райкома.

— А сажать будут? — кто-то задал вопрос из зала.

— Почитайте Ленина, тогда сами сможете ответить на этот вопрос, — уверенно проговорил Борисов.

— Товарищ Борисов, не лезьте! — призвал Устич.

— Мы хотели бы, — продолжил Иван Борисович, — чтоб никого не сажали за неосторожно сказанное слово и чтобы ваш завод работал, а Украина процветала. Мы будем за это бороться. Давайте бороться вместе!

— Вместе! вместе! — загремел зал.

22

На этом встреча с кандидатами в депутаты была окончена. Рабочие тонущего завода остались с неясными мыслями. Ушли демократы и коммунисты со своими обещаниями, а рабочие остались с нерешенными проблемами. В четверг прибыла последняя машина с чугуном из Кривого Рога и один из представителей поставщиков заявил, что привозить больше металл не будут, да и в готовой продукции острой нужды не испытывают.

— Давайте погасим взаимные долги путем списания, — заявил представитель одного из металлургических заводов юга свободной страны. — Сейчас, в связи с тем, что открылся железный занавес, наши взоры повернуты в сторону Турции и других стран свободного мира. Турция за металл платит валюту, а вы чем, — чугунными утюгами, что разогреваются на плите? Сейчас утюги электрические. Вся продукция, которую вы выпускаете, устарела. Это прошлый век. А мы из-за рубежа такое получаем… раньше во сне не могло присниться. Похоже, мы отстали от цивилизации на все пятьсот лет. Вам лучше закрыть свой завод, либо продать его туркам. Турки из него конфетку сделают, а вы ничего не сделаете.

— Тогда мы за компартию будем голосовать, — сказала нормировщица Ибоя, — и снова начнем выпускать первоклассную продукцию. Я грамоту собираюсь получить: я предложу новые нормы выработки. Это будут нормы светлого будущего.

— Мне жаль вас, дамочка. Такие как вы останутся в одиночестве. Вы дальше своего носа не видите, да и не хотите видеть.

Представители Кривого Рога уехали и ничего из заводской продукции с собой не взяли. Даже арматуру. А ведь могли бы ее продать туркам или китайцам. Они по пути закупили молодых коров по очень дешевой цене на колхозных фермах, поскольку и этот товар ценился в Турции на вес золота. И турки платили валютой довольно неплохо.

Руководство завода в Кобелецкой Поляне тоже начало искать выход. А самый лучший выход состоял в том, что продукцию, которой были заполнены все склады от пола до потолка, можно было попытаться реализовать среди местного населения, у кого, правда, не было долларов, но были купоны, а купоны ведь тоже деньги. Во всяком случае это лучше чем ничего.

Патрон Тимченко приказал загрузить машину утюгами и чугунными горшками, вручил все это добро своей жене Наталье Семеновне и напутствовал ее словами:

— Попробуй реализовать все это барахло на рынке в Бычкове, а может что получится. Ты знаешь, у нас никаких запасов нет, этот кризис и нас коснется. Давай, голубушка, выручай. Если дело пойдет на лад, я и рабочих пошлю торговать деталями, пусть зарабатывают, им жить на что-то надо.

Наталья Семеновна была женщиной покладистой и расчетливой. Она не стала отнекиваться, а тут же надела телогрейку и теплую обувь, села в кабину грузовика и поехала в Бычково на рынок. Рынок в Бычково увеличился в два раза и всякие заграничные товары появились в неограниченном количестве, только кошелек вытряхивай. Но у Натальи Семеновны был тощий кошелек несмотря на то, что она была женой директора завода. Ей пришлось попотеть, прежде чем выручила несколько десятков тысяч купонов за чугунные сковородки и кастрюли, и только потом сумела купить массажную щетку, в которую были вставлены маленькие батарейки, и она от этого вибрировала при нажатии соответствующей кнопки.

— Ваш муж лысая? — спросила румынка, торгующая массажными расческами.

Наталья Семеновна кивнула головой в знак согласия.

— Через месяц от лысины ничего не останется, — уверяла румынка. — Где сейчас лысина, там хвост вырастет, черный как смоль, бери, дешево продаю.

— А чье это производство? Кто выпускает эти массажные расчески?

— Китайское, — ответила продавщица. — На Китай производится много продукция и самая дешевая продукция на весь мир. Пять тысяч купонов выкладывай и чудесный, волшебный прибор — твоя. У меня на сумка несколько штук осталось, бери, а то опоздаешь. Моя муж тоже лысая была, я ему подарила этот массажный щетка, и теперь односельчане его не могут узнать, так она изменилась. Но плохо то, то молодой сучка к нему тали лепиться и тащить на сеновал. Отберу я у него этот массажный расческа.

Наталья Семеновна не пожалела денег и купила волшебную расческу. Разочарование наступило на следующий день, когда расческа полностью развалилась. Молодцы китайцы: производят товары, которые служат лишь несколько часов, в лучшем случае несколько дней, а затем надо покупать новые. Китайцы умный народ — знают что производить и как производить. Надо, как-то увеличивать количество рабочих мест для миллиардного населения. Чем быстрее, выпущенная продукция будет выходить из строя, тем интенсивнее надо трудиться, чтоб взамен пришедшего в негодность товара, поставить новый.

Патрон Тимченко, надо отдать ему должное, совместно с профсоюзной организацией распределил остатки продукции между рабочими. Только с оборудованием не знали, что делать. А когда дошло, что все-таки нужно делать, было несколько поздновато: рабочие втихую, как правило по ночам, сами начали растаскивать оборудование.

Когда от завода остались рожки да ножки, профсоюз решил провести прощальное собрание рабочих. В заводском клубе всех было не уместить, поэтому решили собраться в скверике у памятника вождю мирового пролетариата с протянутой рукой.

На трибуну вышел Иосиф Шмидт. Он не мог говорить, потому, что его душили слезы.

— Двести лет этот завод работал бесперебойно, — выдавил он из себя и снова заплакал, — а теперь мы его хороним. Мы хороним то, что не должно умирать. Это люди умирают, а завод, как и нация живет тысячелетиями. Он может только развиваться. Когда умирает завод — это ужасно, это непривычно. Или наша продукция никому не нужна? Для нас это катастрофа сродни Чернобыля. Там люди умирают от немыслимой дозы радиации, а нам придется от голода. Из этой ситуации я вижу только один выход: нам, венграм, надо драпать на свою историческую родину Венгрию. Только примет ли она нас? Наших предков когда-то сюда забросили, так мы тут и остались. Если мы теснили и обижали местное украинское население, то теперь мы говорим: простите нас наши двуногие братья, ибо все люди — братья независимо от национальной принадлежности. Я предлагаю всем рабочим венгерской национальности на коленях просить прощения у наших украинцев — собратьев за причиненные им когда-то нашими предками обиды. Простите и низкий венгерским поклон вам и не только от нас маленькой горстки венгров, обитающих здесь на этой узкой полоске земли, откуда только небо видно, но и от имени нашей великой родины Венгрии. Спасибо вам, что вы нас теперь не обижаете, когда вас большинство, а мы в меньшинстве, жалком меньшинстве. Этот завод был нашим общим домом. Здесь мы страдали, радовались, любили и ненавидели друг друга. Но я думаю, было больше любви, чем ненависти.

Многие старики и старухи стали на колени, только молодежь недоверчиво глядела на своих отцов и подозрительно озиралась. Но потом, спустя некоторое время, последовали их примеру.

— Не надо, не надо! — кричали украинцы. — Мы вас прощаем. Что было, то прошло, а кто старое вспомнит, тому глаз вон.

Венгры все встали и бросились обнимать и целовать своих добрых соседей-односельчан, с которыми им предстояло еще более тяжкое испытание нищетой.

— В знак протеста, — продолжил Шмидт, — против разрушения экономических связей великой империи, я предлагаю сжечь чучела Ельцина, Кравчука и Шушкевича.

Раздался гром аплодисментов и возгласы:

— Сжечь, сжечь!

23

После краха коммунистической империи, на пост советском пространстве, в том числе и в Раховском районе, стали разрушаться колхозы, уже давно страдающие неизлечимой болезнью.

Раньше колхозы держались на двух китах — на постоянной дотации государства и на дармовом труде крестьянина, которому даже во сне не снилась настоящая плата за нелегкий труд с утра до вечера, без права на отдых в субботние и воскресные дни. Отсюда и отношение к труду, оно не выдерживало никакой критики.

Выйдет, бывало, бригада в поле, бабы затянут грустную заунывную песню, достанут чекушку самогона из торбы, потянут, закусят хлебушком с луком, подремлют и разбегутся, кто куда. Когда урожай все же созреет, вот тут-то, во время уборки, заготовки хлебов, в самый раз позаботиться о том, чтобы хватило пшенички, картошечки на зиму. Всякий раз после работы, набивали карманы пшеницей, мешки — картошкой и волокли в погреба, чтобы не помереть зимой с голоду. Само собой выходило так, что на копейку наработал, на рубль украл. Это был неписаный закон каждого колхозника. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, понимая, что крепостным тоже корм нужен.

Это при Иосифе Кровавом давали срок за украденный колосок, хотя это трудно было назвать воровством, поскольку грешно называть вором голодного крестьянина, который трудится на земле и стремится поддержать свои силы для того, чтобы завтра снова выйти в поле и трудиться, как на каторге.

Колхоз Первое мая в Апше был уникальным при председателе Халусуке. Он был богаче других колхозов, благодаря эффективной эксплуатации рабочей силы многих слоев населения — рабочих, учителей, детей школьного возраста, единоличников и кучки колхозников. Халусука давал возможность своим крепостным уехать на заработки в Россию, лишь бы они вернулись к сезону уборки и заготовки сена, картофеля.

Выходил терпимый баланс.

Теперь же последним председателем колхоза стал молодой ветеринар Юра Тернущак. Ему досталось солидное богатство — около тысячи коров, пять тысяч овец и шесть тысяч гектаров земли.

Как только строительство эфемерного светлого будущего провалилось в тартарары, Юрий Николаевич, как председатель, лишился экономической поддержки со стороны государства. Это было страшным ударом. Но, как говорится, беда не приходит одна. Люди стали напирать со всех сторон. Если они раньше просили хлеба, то теперь стали требовать землю. Просто обнаглели. Они словно вспомнили и по-новому поняли ленинские слова: земля — крестьянам.

К тому же осталось несколько стариков, у которых коммунисты, руководствуясь мудрым наставлением вождя, в 1950 году насильственно отобрали землю, — теперь стали требовать возвращение, отобранной земельной собственности. В этом вопросе не последнюю роль сыграли слухи, что в Прибалтике, где коммуняки, выполняя заветы вождя, сначала отрезали землю по углы, а потом, выполняя заветы Ильича-палача, стали давать землю крестьянам в цветочных горшках, сейчас возвращают ее бывшим владельцам. И еще с более сильным напором ринулись разорять колхозную собственность.

Бедный Юрий Николаевич через день таскал овечий сыр в Рахов, угощал каждую крысу Осиного гнезда и дошел до самого, теперь уже законно избранного народом могущественного господина Дискалюка.

Огромная «голова» свежего овечьего сыра в полотняной торбе стала выделять сыворотку, образуя заметный ручеек на паркетном полу в кабинете председателя.

— Что у тебя там? — подозрительно спросил Дискалюк и брезгливо поморщился.

— Овечий сыр, Дмитрий Алексеевич. Свежатина. Подсушить, перемолоть в мясорубке, посолить — и в банку. Отличная брынза. Пальчики оближешь. После нескольких приемов вовнутрь, мужская сила фонтаном прет. Три бабы обработать можно. Верьте мне: на себе испытал.

Юрий Николаевич так хорошо сказал, что сам обрадовался своему красноречию и словесной находчивости.

— Вот только колхоз разрушается, — продолжил он, не дожидаясь реакции представителя президента. — Завтра я молодого бычка зарежу и пришлю вам свежатины. Я хочу принять вас, вернее поставить вас на довольствие в наш колхоз, а вы будете нашем шефом. Мы, как никогда раньше, нуждаемся в помощи и моральной поддержке. Наша задолженность растет, дотации государство не выделяет, люди насильственно захватывают землю, без разрешения строят дома на земельных участках, принадлежащих колхозу, грабят колхозные фермы. Даже есть случаи поджога. Я, как молодой председатель, не знаю, что делать, не сплю ночами, днем хожу, как будто у меня сухожилья подрезали. Жена ругается, говорит: уходи ты, Юра, бросай этот колхоз к чертовой матери. Мне нужен ты, а не твоя должность. Вы, Дмитрий Алексеевич, мудрый человек, наставьте ее на путь истины, я в долгу не останусь, даю слово. Сейчас демократия, стесняться нечего, и потом, я никогда не продам. Вот те крест, — и Юрий Николаевич перекрестился, да еще наклонил голову, будто перед изображением Иисуса.

Это тронуло сердце Дискалюка, и он потеплел.

— Ты мог уже сегодня позеленить ручку, а ты мне какой-то сыр предлагаешь. Да у меня этого сыра завались, я им свиней кормлю, — добродушно сказал Дискалюк.

— Свиней?! Да как это можно! простите! Свиней… а я до этого не додумался. И жирные свиньи? Они наверное даже хрюкать не в силах. Ах, если бы не падеж овец в нашем колхозе, я бы эту методу внедрил в собственном, то есть, я хотел сказать, в общественном хозяйстве. Ну вы меня удивили, недаром у вас голова лысая, ни волоска на макушке, как у юноши на колене. Недаром говорят: лысая голова — умная голова. Я-то про кормежку свиней овечьим сыром слышу впервые. Я, хоть и ветеринар, но до такого самостоятельно не мог бы дойти. А что касается этих зеленых бумажек, то этот вопрос мы решим положительно. Нам продать тридцать — сорок коров ничего не стоит. А зачем их держать, кому они нужны? Да и кормить их нечем. Колхозники разбежались, землю растаскивают, а мы катимся ко дну. Ах ты Боже мой, до чего мы дожили! Да еще попрекают: помещик, говорят. Да какой я помещик, вы сами подумайте?

24

Тут раздался звонок по прямому проводу. Дмитрий Алексеевич схватил трубку, произнес: одну минутку, и зажав микрофон могучей ладонью, поднял стеклянные глаза на посетителя и прорычал:

— В следующий четверг в три часа дня я встречусь с вами на Дилку в ресторане. Там обсудим все волнующие вас проблемы. Обзвони всех председателей и посоветуй им продать по десять — двадцать коров. Катастрофически не хватает денег. А свой сыр забирай, он нехорошо пахнет.

Юрий Николаевич схватил торбу и пулей выскочил из кабинета, слегка зацепив правой ногой за порожек.

«Черт меня дернул такому большому человеку какой-то сыр предлагать. Надо было пачку зеленых принести. Они лучше всякого сыра. За сотню зеленый полтонны сыра — бери не хочу. Сыр ерунда, у него этого сыра — куры не клюют. Наверное, председатель колхоза Чаус из Косовской поляны ему сыр поставляет. Опередил меня этот горбатый еврей. Ну и хитер же он, каналья. А мне придется коров продавать. Но ничего, и вам голубчики придется делать то же самое».

Веревки, крест-накрест, опоясывающие торбу с сыром, резали пальцы. Юрий Николаевич ничего более умного не придумал, как взвалить торбу на плечи. Результат не заставил себя долго ждать. Вдруг он почувствовал, что пиджак промок и струйка влаги течет вдоль спины. Это сыворотка, чтоб ей плохо. Он тут же сбросил груз на подоконник и стал принюхиваться: действительно от его сыра шел нехороший запах, да и подоконник тут же увлажнился. Что делать, как быть?

И тут, к его счастью, в коридоре появился Мавзолей.

— Ты что нам полы портишь? У тебя из торбы капает жидкость, овечьем сыром пахнет. Ты что — сыр продаешь?

— Овечий сыр. Хотите?

— Конечно хочу, а как же! А ты еще спрашиваешь. Тащи сюда. Свежий? В носу щекочет от запаха.

— Вчерашний, — обрадовался Юрий Николаевич. Он вытащил сыр из торбы и положил на подоконник. Мавзолей понюхал, чихнул от приятного, щекочущего в носу запаха. Он наклонился к глыбе сыра, поводил по нему кончиком носа и снова чихнул, да не один раз.

— Вот это да! Такого ядреного запаха давно не слышал. Послушай, сколько с меня? Говори, не стесняйся. — И Мавзолей стал копаться в карманах, извлекать мелочь. — Вот тебе сто купонов. Хватит? Или это дороже стоит, говори не стесняйся. Я как-то в ценах не ориентируюсь, этим жена занимается. Дай я ей позвоню, узнаю, погодь маненько. С меня обычно деньги не берут…

— Да и я с вас ничего не возьму, Мавзолей Ревдитович, дорогой! Это так, маленький презентик. Я готов вам еще и свою мелочь отдать за то что вы согласились принять подарок, потому как Дмитрий Алексеевич отказались. Ему кажись сам Кучма звонил в тот самый час, када я у него имел честь сидеть в мягком кресле. А вот накапало у него на ковер, я до сих пор не знаю. О Боже, как бы это узнать, а то я ночи спать не смогу, все буду каяться в страхе. Слава Богу, что вы не отказались, а то уж было думал: от моего сыра исходит дурной запах и раздражающе действует на великих людей Раховского района. Как вы Музолей Пердитович? Вы много раз чихнули. А что касается сто купонов, то это огромные деньги. Коробок спичек стоит триста купонов, а вы предлагаете сто. Лучше чихните еще!

— Я могу еще и перднуть, но для этого мне ужно съесть кусочек сыра.

— Съешьте, еще принесу, а потом буду ждать, когда вы изволите открыть стрельбу. Великие люди не так стреляют, как простые.

— Хвалю, хвалю. Но я, пожалуй откажусь, — сказал Мавзолей.

Юрий Николаевич уже раскрыл торбу, чтобы вернуть сыр на место, но Мавзолей остановил его реакционное намерение поднятием пальца левой руки. Правой он набирал номер телефона жены.

— Послушай Феклуша! Тут один товарищ продает большую головку свежего овечьего сыра. Сколько килограммов? Примерно десять, а может и все пятнадцать. Я звоню тебе, чтоб спросить, сколько это может стоить. Что— что? Пятнадцать миллионов купонов! Не может быть! Ты что-то путаешь. Точно? А сыр мне очень и очень нравится, такой запах, такой запах, я восемь раз чихнул. Но у меня нет таких денег. Что — что? Тогда я возьму в кредит. Спасибо, Феклуша. Он у меня в кабинете сидит, тебе привет передает.

Юрий Николаевич во избежание дальнейших осложнений и непредвиденного поворота событий уже закрывал дверь с обратной стороны. Благо, его никто не останавливал. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он облегченно вздохнул и про себя произнес: Слава тебе Господи.

Юрию Николаевичу казалось совершенно естественным, набравшим силу в последние годы, еще на закате светлого будущего, положение: ты мне — я тебе и потому всякий начальник, отказываясь от подарка, наносил обиду, если не оскорбление тому, от кого не принимал. Либо это означало, что ты мало принес, либо, что презент надо подносить не в натуре, а деньгами и не купонами, а в долларах. Боже сохрани купоны совать: они с каждым днем обесцениваются. Их уже стали печатать подпольные цеха. Да и вообще это не деньги.

Юрий Николаевич сел в машину и как инспектор отправился по колхозам района, чтобы обговорить с председателями организацию встречи с могущественным Дискалюком в ближайший четверг. Решено было собрать сто пятьдесят тысяч долларов на хозяйственные нужды Осиного гнезда и вручить их господину Дискалюку. Если разделить эту сумму на пятнадцать колхозов, то выходит не так уж и много — по десятке с рыла.

Все согласились с такой суммой, только председатель колхоза «Тупик Ильича» беспомощно развел руками. У него остались всего две коровы, родившие недавно двух телок, а вся остальная живность передохла по причине тренировок на испытание голодом.

— Братцы, помилуйте, — сложил ладошки вместе и преподнес их к самому носу председатель Бородавко, — я гол как сокол. Я уже штаны на заднице протер, вот посмотрите. Стыдно показывать, но я все-таки покажу, шоб не думали: скупердяй нашелся, десятку жалко. Да я почти мульён доллалов задолжал осударству, ежели пересчитать на калькуляторе. — И Бородавко встал, повернулся спиной к своим коллегам и сделал попытку достать пола. Действительно, штаны, которые он не менял вот уже пять лет ни в праздники, ни в будни, так прохудились на пятой точке, что образовались два больших глаза, в середине которых сверкали два кружочка черных, не стиранных с прошлого года, трусов.

— Да, черная у тебя задница, — сказал председатель колхоза имени Инессы Арманд из Косовской Поляны Чаус. — Ладно, тебя надо помиловать. Я побогаче остальных и беру обязательство внести и за тебя десятку. Только при одном условии: ты будешь выступать на этом форуме в роли шута. Мы должны не только экономически поддержать нашего представителя президента в районе, но и развлекать его. Кроме этого, у тебя в Кобелецкой поляне есть симпатичные мадьярки. Пригласи на вечер. Сколько сможешь. Только таких, которые не жмутся. Они должны уметь не только одеваться, но и раздеваться. Сможешь ли ты обеспечить хотя бы десяток? Чтоб живота не было, чтоб грудь была, как у коровы вымя, чтоб попка сверкала, как два медных шара на солнце.

— Придется отдать им последних коров и телят. Чичас с продухтами туго, арматурный завод дышит на ладан: ни денег, ни продухтов нет. Мясом в селе давно и не пахнет. Я думаю: они, бедные, согласятся. В глазах у них тоска не по мужскому телу, а по хлебу, маслу, молоку и конечно же натуральному мясу, — сказал Бородавко. — Только шутить я не очень-то умею. А что если у нашего Дискалюка мои штаны вызовут только слезы на глазах, как тогда быть?