Помоги проекту - поделись книгой:
— Громадяны вильной Украины! Отдайте свои голоса за Дископадлюку и Устинова или Устича, чьи патреты красуются на ваших заборах. Дископадлюка наш земляк, ён родом из Бычкова, заботится о благе народа своего района. Чичас ён прислал на свою скромную зарплату целую систерну с отменной водкой, которая отпускается бесплатно. Можете идти попробовать, шоб не говорили, шо трахторист Осташ врака номер один. Сука буду, я говорю правду. Идите все, кому не лень, обымите систерну и оттуда потекет живительная жидкость.
— запел Осташ песенку, которую он сочинил на ходу. У него были склонности к сочинительству со школьной скамьи, но так как он после семи классов пошел учиться на тракториста и стал управлять трактором, то несознательный трактор окончательно заглушил его музу. В стадии средней степени опьянения он иногда мог сочинить куплет о председателе колхоза.
Информация о том, что будут раздавать водку бесплатно, распространилась по селу с быстротой молнии. К сожалению, почти половина села — члены всевозможных религиозных сект, которым запрещено не только употреблять спиртное, но и голосовать за кого бы то ни было. И, несмотря на это, очередь у цистерны образовалась огромная. Здесь были в основном лица мужского пола, в том числе и подростки.
В добрые старые времена в селе Апша пьяного бывало днем с огнем не сыщешь, а если кто и мелькал, то только по большим праздникам, а теперь пьянство, которому коммунисты неоднократно объявляли бой, стало нормой. За мужчинами, по-прежнему удерживающими первое место, стали потихоньку приобщаться и женщины. Надо же было доказать равноправие. Компанию, кто больше употребит, замыкали подростки. Росла, так сказать, смена алкоголиков. Позже общество в Апше перейдет к наркотикам и проституции. Но это уже следующая ступенька деградации.
К цистерне прибежала и поддатая уже Мария Курганова с бадей для молока. Ей, как и всем налили двести грамм, но она требовала налить и про запас в бадеечку.
— У мене взрослые мужики дома дрыхнут. Проснутся и начнут: Мария, давай опохмелиться, а иде я возьму, если у мене ни копья за душой и шестеро детей от разных отцов в мокрых штанишках по полу ползают? Ну, скажите, иде? Помощи никакой не стало, а раньше я к награждению орденом за материнство готовилась и тут енти коммуняки сбежали. Где теперь правды искать, а? Налейте полную бадейку в качестве компенсации за то, что я нарожала детей — будущих защитников Родины.
— Так они у тебя все дебильные, — отрубила одна собутыльница, у которой не было бадейки с собой и поэтому она чувствовала себя страшно обиженной.
— Каких мне нашлепали, таких и нарожала, тебе-то какое дело, вонючка? Счас как задвину — ногами накроешься. Гадюка однозубая, смотри, у тебя кукурузная каша на подбородке, вытри харю, а потом суйся.
Но тут подъехал целый эскорт машин. Будущих слуг народа встретили аплодисментами и криками «ура». Мария подскочила к самому важному, самому упитанному и потому, очевидно, самому главному, Дискалюку, и запричитала:
— Паночку хороший, товарищу любимый, красное солнышко без волос на макушке! Распорядись, будь ласка, пущай мне наполнят енту бадейку бормотухой, поскольку муж мой грозится задушить, ежели не принесу ему опохмелиться. Я отработаю, честное слово. Прясть, ткать, стирать и ублажать умею. Только позови— все и сделаю по высшему разряду.
— Налейте ей, — буркнул Дискалюк и прошел к трибуне.
Собрание трудящихся началось с биографии кандидатов в депутаты. Биографию Дискалюка распевал Мавзолей Ревдитович.
— Дмитрий Алексеевич родился 28 марта 19… года в бедной крестьянской семье. Его отец был железнодорожником. И у его жены отец тоже железнодорожник. В детстве господин Дискалюк был пастухом, пас овец, а когда подрос, переключился на людей, чтобы их пасти, проявлять о них заботу. За свои выдающиеся качества, его избрали в комсомольские вожаки, а потом перевели в партию и поселили в центре Ужгорода. Господин Дискалюк исколесил все дороги края в поисках счастья для народа. Он способствовал развитию и процветанию вашего орденоносного колхоза под руководством вашего односельчанина Халусуки. И сейчас, когда подняла хвост демократия, господин Дискалюк в первых рядах бойцов за счастье народа. Отдадим свои голоса за достойного кандидата! У него природный талант перевоплощаться. Все ругают Чеховского героя Хамелеона, а я нет. Товарищ Дискалюк — хамелеон нашего времени. Это хамелеон вильной Украины. И мы этим должны гордиться. Не только у русских, наших старших братьев, от которых мы добровольно отделились теперь есть хамелеон, но и у нас. Ура, товарищи!
— Уря-аа! Отдадим голоса, а как же, свой человек! И за тово отдадим, нам не жалко, поднимись, чтоб мы тебя лицезрели и сообчи свою фамилию.
— Устич Иван Борисович. Легко запомнить, — сказал Устич, вставая и широко улыбаясь. — Если мы победим на выборах, я обещаю отремонтировать вам дорогу, ибо состояние дороги никуда не годится. Нас так протрясло, внутри болит, представляете?
— Банку прими, все пройдет, — сказал кто-то из толпы.
— Не пьющий я, товарищи. Пьянство и забота о народе не сочетаются, это золотое правило, которого я придерживаюсь. Может, у кого вопросы есть, пожалуйста задавайте.
— Землю, захваченную коммунистами, возвращать будут?
— После выборов обещаю вам разобраться со всеми наболевшими вопросами.
— Наши сбережения в банках заморозили, — сказал одна бабушка, вставая. — У меня там сто рубликов на сберегательной книжке, на похороны всю жисть копила, а теперь, как? помирать боюсь, кто задаром хоронить станет? муж погиб, детев нет, одна-одинешенька век доживаю.
— Не кручинься бабушка: помрешь — похороним. Народная власть об этом позаботится.
— Ну, спасибо, голубок.
— Я раньше работал на арматурном заводе в Кобелецкой поляне, — сказал один мужик, вставая, — теперича мне говорят: не приходи, ты нам не нужен — завод доживает последние дни. Что делать будем?
— Это москали виноваты, — сказал Устич. — Как только мы объявили о своей независимости, а наш великий Кравчук подписал меморандум о распаде союза с Ельциным и Шушкевичем, Россия отказалась снабжать наш завод металлом и выделять дотации, поскольку завод считался убыточным. Старшие братья считают, что транспортные расходы дороже наших изделий. Везти нашу арматуру за восемь тысяч километров, аж за Урал, невыгодно. После выборов, мы начнем разбираться и доложим вам о принятом решении.
— А куда увозят-то?
— В Тюмень и дальше на нефтяные скважины.
— А это за Раховым?
— Дальше, гораздо дальше.
— Дурной ты, это севернее Австралии, — сказал сосед Нодик, который задавал интересующий его вопрос.
— Почему магазины опустели?
— После, после. Разберемся, не переживайте, — ответил Устич.
— И все же почему?
— Спрос превышает предложения, вот почему.
— Как теперь попасть в Россию на заработки?
— После, после…
— Почему растаскивают колхозные фермы, вырезают скот?
— После, после…
— Какую партию вы представляете?
— После-е…
— Будет ли запрещена коммунистическая партия?
— Будет ли суд над кровавой партией большевиков?
— Будет ли восстановлен разрушенный церковный храм в Апшице?
— После, после… вы поймите, товарищи-господа, нас ждут и в других местах. Мы не можем обижать других избирателей, правда? Как только кончатся выборы и мы, на законных основаниях приедем к вам и проведем четырехчасовую встречу, выслушаем и запишем все ваши наболевшие вопросы, изучим и вынесем справедливые, в духе демократии и прогресса, решение. Я от имени ужгородских кандидатов благодарю вас за то, что вы не пожалели свое драгоценное время и пришли, чтоб встретиться и побеседовать с нами.
— Прикажи налить еще по рюмахе, на прощанье так сказать, — громко произнес Осташ, у которого хмель уже начал проходить.
— Пусть нальют, — дал добро Устич.
18
Село Кобелецкая Поляна, как и остальные села горной Раховщины, расположено на узкой полоске равнины, зажатой с востока и запада грядой гор, на которых в весеннюю пору дольше держится снег; буковые леса позже остальных растений одеваются в роскошную зелень, потом зеленью покрывается дуб, а речка Шопурка угрожающе шумит во время таяния снегов и весенних дождей. Когда-то, в древние времена, здесь построили два деревянных моста через речку, но эта своенравная речка Шопурка, во время затяжных осенних дождей, безжалостно вымывала грунт из-под опор, и любой из двух мостов, один в начале села, другой в конце, не только оседали, но и разрушались. Приходиломь жителям поднимать юбки и штаны и переходить вброд, либо по длинному толстому бревну перекинутому с одного берега на другой.
Советская власть, установленная здесь с 1944 года, запланировала построить железобетонный мост, но этот план так долго осуществлялся, откладывался на следующую пятилетку, пока не был предан забвению. Правда, после трех пятилеток, мост на въезде в село все же был построен.
Жители Поляны не очень-то обижались на это. У них был электрический свет. И не только свет, но и литейный завод. Завод издавна специализировался на выпуске бытового оборудования, необходимого для любого сельского труженика. Это чугунные плиты для домашних печек, что топились дровами и углем, утюги, духовки, лемеха, скобы, ручные кофемолки, сковородки, чугунные горшки, камины, решетки для заборов и многое другое.
Завод четко разделил обитателей села на два сословия — рабочих и крестьян. Это было великое маленькое благо: рабочие питались продуктами местного производства, а крестьяне постоянно выручали деньги за молоко, мясо, картофель, овощи и фрукты. И тем и другим было хорошо.
На заводе трудились венгры, заехавшие сюда несколько веков назад, это была элита села, а возделыванием земли, разведением скотоводства — местные украинцы. Бытовые условия жизни были лучше у рабочих и они считались как бы интеллигенцией. Венгры свысока смотрели на крестьян и не только по профессиональному признаку: недалеко была их историческая родина «великая» десятимиллионная Венгрия, которая послала сюда их прапрадедов трудиться на заводе в далекую горную местность. Причины отселения части венгров, неизвестны. Местные же украинцы… они когда-то, лет шестьсот тому, были брошены своими восточными братьями на произвол судьбы. Теперь эта историческая несправедливость была ликвидирована.
Местные украинцы, да и восточные тоже, надо отдать им должное, не стали выказывать свое превосходство над венграми, мстить за прошлые обиды, а продолжали работать бок о бок с венграми дружно, радуясь успехам и переживая во время неудач, стихийных бедствий и других потрясений.
Советская власть внесла коррективы только в том плане, что отобрала землю у крестьян, навсегда подрезав им жилы, и теперь крестьяне гурьбой ринулись на завод.
Завод расширил выпуск продукции, а позже был значительно расширин и преобразован в Арматурный завод.
Как и прежде рабочие не пострадали: вместо не шибко разнообразной продукции, вырабатываемой местными рабочими, теперь хлынули все виды съестной продукции и промышленных товаров с востока. И не только это. С востока стали прибывать и специалисты — инженеры, техники, врачи, учителя. Средний уровень жизни сохранялся. Все сравнялось, не было ни шибко зажиточных, ни шибко нищих.
Исчезла зависть — ржа, парализующая мозг человека.
Только однажды венгры обиделись на советскую власть. Это был 1956 год, когда Хрущев послал танки в Будапешт и задушил Венгерскую революцию. Но время шло, обида забывалась.
Советская власть сделала и немало добра завод чанам. Когда стало ясно, что заводу нужна поддержка государства, что нет самоокупаемости, что завод на реализации собственной продукции не продержится и двух недель, — такая дотация выделялась ежегодно в миллионах советских рублей. Надо же было поддержать хвастовство, что в советском союзе нет безработицы.
А так, завод все годы сидел на шее государства.
И в самом деле, чугун везли товарными вагонами из Кривого Рога за тысячу с лишним километров, разгружали в Бычкове, а оттуда грузили на машины вручную и вези в Поляну. На заводе отливали и доводили до ума задвижки для Тюменских скважин и везли их через всю страну, преодолевая расстояние чуть ли не десять тысяч километров. Если подсчитать, то с экономической точки зрения одна задвижка весом в пять килограммов стоила столько же, сколько стоило пять килограммов золота. Такая экономика, поставленная с ног на голову, могла процветать только в советском союзе, где любая чугунная болванка была не просто болванкой, — она была ленинской болванкой.
Теперь, с распадом коммунистической империи, уже в конце 1991 года, после эйфории свободы и независимости, не только венгры, но и украинцы почувствовали что-то недоброе. Какой-то гигантский невидимый монстр навис над их заводом и следовательно над их относительно беззаботной жизнью.
19
Отгрузка готовой продукции производилась все реже и реже, склады наполнялись от пола до потолка, чугун для переплавки поступал нерегулярно, деньги обесценились, заводской счет в банке с каждым днем таял, зарплата рабочим стала задерживаться.
В этих условиях полянцы с нетерпением ждали встречи с кандидатами в депутаты Дискалюком и Устичем. А вдруг дяди придут, пообещают, как это было раньше и кое-что из обещанного, все же исполнят. Дотацию заводу выделят. Это точно. Остальное как-нибудь образуется, как это было раньше.
Но ко всем бедам прибавились и другие более мелкие, которым, не окажись завод в катастрофическом положении, можно было бы и терпеть, но в сложившейся ситуации и эти мелочи были не чем иным, как солью на свежие раны.
Начались перебои с подачей электроэнергии, нерегулярно подвозилась почта, оборвалась линия единственного телефонного аппарата, установленного в кабинете председателя сельского совета. Череду бед, обрушившихся на село, завершила непредсказуемая речка Шопурка. Прошли, казалось, небольшие проливные дожди, как на выезде из Поляны подмыло одну сторону моста, в результате чего он покосился, как ветряная мельница на разрушенном фундаменте, приказала дого жить и теперь уже силами самих полянцев невозможно было починить ни мост, ни мельницу. Поляна стала замирать, а проще вымирать. И это в самом сердце Европы, в центре цивилизованного мира! Если бы не было мудрого выражения: «и на солнце бывают пятна», то никто никогда бы не поверил, что в конце второго тысячелетия, когда, проигравшие последнюю войну немцы, лежа на пляже или принимая ванную у себя дома, разговаривают со своей возлюбленной, пользуясь беспроволочной связью, а в Поляне, врач не может вызвать скорую помощь. Хлеб, единственный теперь источник существования, подвозился с перебоями. Пекарня в Великом Бычкове тоже зашаталась от всяких неурядиц: то воды нет, то муки, то соли не хватает, то рабочие за обесцененные деньги не желают трудиться.
Дискалюк с Устичем боялись встречи с избирателями Поляны, как рэкетиров на большой дороге.
— А нельзя ли нам обойти этот гадюшник? — спросил Дискалюк Устича.
— Нельзя. Надо встретиться с людьми, выяснить, чем они недовольны. Но до встречи с людьми ты подготовь хорошую речь. Обещай им побольше, не скупись на обещания, помня, что обещанного три года ждут. Ты же коммунист, а всякий коммунист— болтун, его хлебом не корми, но поболтать дай. Ты помнишь, как много Ленин обещал? И землю крестьянам, и мир народам, и заводы рабочим, а потом что получилось? А получилось настоящее рабство. Вместо свободы — концлагеря, вместо земли крестьянам — крепостное право в виде колхозов, вместо мира народам — кровавая гражданская война и последующая война с собственным народом.
— О чем вы говорите, Иван Борисович? Вы ли это говорите? Вы — бывший член обкома партии? — почти шепотом спросил Дискалюк. — Да за такие вещи — Колыма в лучшем случае, в худшем — расстрел.
— Голубчик, я преподавал историю в университете и знаю немного больше, чем любая партийная крыса и ты в том числе. Так что, как говорят: помолчи лучше.
— Да я, я ничего… Просто слышать мне такое непривычно как-то. Впрочем, извини, Иван Борисович. Речь я конечно подготовлю, мне это проще пареной репы, только добраться в эту Поляну не просто: дорогу подмыло. Может, придется топать пешком в эту Тмутаракань, будь она неладна.
— Назначь им день встречи, а дорогу они починят сами, — сказал Устич, улыбаясь, — кирки, да лопаты у них наверняка еще остались, пусть поработают.
— Хорошо. Я пошлю гонца с сообщением, что мы прибудем в субботу к двенадцати часам дня.
— Давай действуй.
Дорога действительно была подправлена, и эскорт машин, в которых сидели будущие слуги народа новой формации еще никак, правда, не сумевшие или не желающие освободиться от прошлых привычек и взглядов на жизнь, беспрепятственно миновал опасный участок и вскоре приблизился к заводскому клубу. В заводском сквере, возле памятника Ленину с протянутой рукой, люди стояли с плакатами: «Требуем хлеба», «Мы против остановки завода», «Возродим наше село», «Мы против распада союза». Самый последний плакат держала маленькая девочка в дрожащих руках. Он гласил: «Я хоцу кушать».
Не было аплодисментов. Гостей встречали хмурыми взглядами, молчаливо, а порой и недружелюбным шепотом, а кто-то даже бросил тухлое яйцо под ноги великим людям и когда это случилось, толпа замерла и ахнула, а Дискалюк набросил пиджак на лысину, при этом шляпа слетела и покатилась прямо в сторону недружелюбной толпы.
Толпу сдерживал директор завода Патрон Тимченко, иначе бы она вышла из-под контроля.
То, что так случилось, вовсе не были виноваты жители Поляны: они раньше и вообразить не могли, что такое возможно. Это в эпоху Горбачева они насмотрелись всяких передач по телевизору. Это жители Вильнюса, Тбилиси и Баку дурной, разлагающий пример подавали.
Дискалюк так обиделся на полянцев, что искал любой предлог, чтоб повернуть оглобли и драпануть в мирно настроенный Рахов, или по крайней мере, в дремлющую Апшу, но Устич всякий раз отклонял его намерение.
— И хорошо, что так встречают, значит народ просыпается от вековой спячки. Не обижаться — радоваться надо, а то все говорят про нас хохлов, что мы послушные рабы. Видишь, как народ робко сбрасывает оковы рабства, — шептал Иван Борисович и улыбаясь высоко поднял руку, помахивая ладонью. И к удивлению обеих, толпа замерла, а кто-то в глубине произнес: «наши». Тут же женщина вышла из толпы подобрала остатки тухлого яйца, схватилась правой рукой за подол юбки и сделала реверанс.
— Добро пожаловать, коль вы наши защитники! и не болтуны.
Раздались аплодисменты, но плакаты никто не убирал.
— Прошу вас, дорогие завод чане в клуб на беседу с нашими слугами, нашими будущими депутатами, которые костьми лягут, но завод наш будет работать, — агитировал Патрон Тимченко. Устич при этом улыбался, а Дискалюк нахлобучивал слегка помятую шляпу на лысину. Шляпу ему подала та самая девочка, что держала плакат с надписью «Я хоцу кушать». Поодаль плелась старуха с протянутой рукой, но никто не положил в ее морщинистую руку ни копейки: все находились в крайней нужде и гордом молчании.
20
К столу президиума подошли четыре человека — Устич, Дискалюк, Борисов и директор почти замершего завода Тимченко. Актовый зал не мог вместить всех будущих избирателей, многие сидели попарно на одном стуле и проход между рядами был заполнен, а выход заблокирован. Благо пожарника здесь не было и санитарного врача, а то оба выразили бы протест.
— Дорогие граждане! — произнес Устич. — То, что вы нас не очень дружелюбно встретили, не должно нас обижать, а наоборот радовать. Вы сбрасываете цепи рабства, просыпаетесь от векового сна, ибо никогда раньше вы не могли себе позволить подобного, не так ли? Каждый человек подобен птице, чья душа, как птица, может парить свободно, не будучи зависимой от чьих-то амбиций. Мы люди такие же как и вы. В Америке, которую мы раньше всегда ругали, тухлые яйца могут лететь и в президента, не только в депутатов, и что же, — разве от этого всему обществу хуже? И мы, получив свободу, должны стать так же богаты, как эти американцы, немцы, которых мы победили на поле брани, а они нас потом победили экономически. Сейчас Дмитрий Алексеевич расскажет вам, что мы намерены сделать, чтобы ваше село стало цветущим, стало богатым и чтобы вы начали жить по-новому. Пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, вам слово.
Дискалюк вышел к трибуне, развернул толстую папку, поправил сползшие очки и уткнулся в текст. Но тут в него полетели тухлые яйца. Два яйца пролетели мимо, задели скулы Устича, но устич только раскланивался, размазывая желток по бороде.
— Товарищи члены партии, простите, просто товарищи, а если принять во внимание сегодняшнее состояние нашей экономики, простите, нашей политической ситувации, то следует сказать: здравствуйте господа заводчане. Вот именно, господа, или по- местному, пановы. Продукция вашего завода — ваша, делайти с ней что хотите.
— Гы-гы-гы! Купи ее нас. Одну чугунную сковороску за один батон хлеба.
— Так, значит, партия и правительство… что такое? А, я перепутал доклад, извините, пожалуйста. Если тот, демократический доклад у меня в портфеле — значит все в порядке, если нет — я пропал, господа заводчики, пропал и все тут. Я счас проверю.
Докладчик бросился к портфелю, лихорадочно перекидывая бумажки и о счастье: достал свой демократический доклад. Устич уже готовился сделать устный доклад на предмет демократических преобразований в селе, выручить из беды товарища, но в этом отпала надобность: Дискалюк, с сияющей улыбкой на лице, шел к трибуне с целой кипой бумаг.
— Господа, товарищи, друзья! Зная, что ваше село постигла беда и не одна, мы с боевыми друзьями, с которыми бок о бок прошли трудные дороги войны, защищая всех вас — русских, украинцев и венгров от немецкого порабощения, решили баллотироваться в депутаты новой независимой Украины, чтобы оказывать вам систематическую помощь. Ваш славный завод должен заработать на полную мощность, а зарплата рабочим и служащим увеличиться в два, два с половиной раза. Вы только проголосуйте за нас с господином Устичем, но не за каких-то там Раховцев — Вошко-Укуско, Дырко Дайко, да Бенедикта Фротмана. Они планируют уничтожить другие нации, чтоб оставить на территории Украины только одних украинцев, а русских выгнать к чертовой матери, не говоря уже о венграх, немцах, цыганах и прочей сволочи, как они говорят. Вы только за нас отдавайте свои голоса. Запомните наши фамилии. Моя фамилия Дис-ка-люк, некоторые искажают мою фамилию и неправильно произносят ее, например Дископадлюка или Дасколюка-сука, не верьте этому господа. Даже если в избирательном бюллетене будет такое реакционное искажение — не верьте. Моя фамилия еще раз повторяю Дискалюк, что значит диск положенный в люк. А мой товарищ — это господин Устич, профессор ужгородского университета, кандидат всех наук Англии, Франции и островов Борнео. Его фамилия меньше подвержена искажению, чем моя. Только жена Ивана Борисовича Ангелина Филимоновна, называема в народе Армагедониха, в нежные минуты своего настроения изволит называть его Устичко, Уздечко, Узко Проходко. Третий мой товарищ, господин Барбарисов, простите Борисов, которого вы знаете, как великого сына Раховчан и всего района, шагавшего в первых рядах строительства коммунизма. Это он завел коммунизм в тупик и свалил его в яму, чтоб мы могли обрести вечную свободу.
Мы все трое обещаем:
1. Проложить бетонную дорогу Великий Бычков — Кобелецкая Поляна.
2. Построить три моста из железобетона с алюминиевыми перилами по бокам.
3. Заставить этих поганцев из Кривого Рога возобновить поставку чугуна и прием заводской продукции.
4. Построить две станции беспроволочной связи Киев — Кобелецкая Поляна с продлением до Парижа и Лондона.
5. Построить башню «Независимости» в центре вашего села, к которой стекались бы туристы со всей Европы.
Поделиться книгой: