Осиное гнездо

На этом друзья расстались. Опытный аппаратчик Дискалюк на первом же закрытом совещании, где были исключительно работники бывшего райкома партии, добился единства путем сплочения рядов вокруг самого себя. Другим отщепенцам — Раховцам, социал-демократам, либеральным демократам разрешено было идейно разоружиться и тогда у них могла появиться надежда войти в состав правительства Раховского района. Это монолитное сплочение вокруг Дискалюка существовало долгие годы и стало незыблемым, как гранитный монолит под скульптурой Ильича. Даже когда в столице государства количество партий зашкалило за сто, а в Верховной раде систематически устраивались кулачные бои, в районной раде и администрации Дискалюка царил порядок.

Если в Киеве выдающиеся сыны и дочери украинского народа — Павел Лазаренко, Виктор Жардицкий, благодаря своей находчивости, изворотливости, заботе об интересах народа, малость обокрали свой народ путем вывоза миллиардов долларов за границу и об этом стало известно, благодаря прессе, то в ведомстве Дискалюка ничего этого не было и не могло быть. Здесь воровство, взяточничество и грабеж национальных богатств в рамках района были не столь масштабными, как в Киеве, и пресса об этом не трубила, и телевидение ничего такого не показывало. Главное, надо уметь работать. Зачем столько партий? Это сплошные крикуны. Все на словах заботятся о благе народа, а на деле рвутся к власти, потому что власть дает зеленую улицу коррупции и воровству.

— Никаких партий, никакого инакомыслия в своем районе я не потерплю. Смотрите, что творится в Киеве? Это же бордель. Кравчук — не президент. Это настоящая ленинская кухарка. Бывший секретарь ЦК. Он слабовольный, недалекого ума человек, националист до мозга костей, — разве ему быть президентом? Да ему достаточно должности заведующего птицефермой, — наставлял Дискалюк Мавзолея, с которым он накоротко сошелся.

Мавзолей только сопел при этом: он был совершенно другого мнения, хоть и злился на Кравчука, предавшего интересы партии. Но теперь он молчал, мучительно соображая, как бы подкрепить дружбу с Дискалюком, войти к нему в полное доверие и, наконец, когда вариант был найден, он принес шефу пузатый пакет, положил на стол и сказал:

— Дмитрий Алексеевич! здесь мои соображения относительно административного деления нашего района и выборов председателей сельских советов, которые могли бы быть полезны для нашей районной казны. Ознакомьтесь, а я пойду, не буду вам мешать. Я только относительно Кравчука не согласен… благодаря ему, Кравчуку, Украина прикарманила Крым, а там синатории, курорты. Еще отдыхать туда поедем. А с письмом познакомьтесь. Там, правда, целый трахтат…

Дискалюк равнодушно разорвал заклеенный конверт и ахнул от удивления: там лежали, плотно прижавшись друг к другу, зеленые бумажки. Он даже вскочил и закрыл дверь кабинета. Надо было пересчитать. Они так приятно шелестели! Они привели его в неописуемый восторг. Этих бумажек было сто, каждая по сто долларов. Десять тысяч. У него аж голова закружилась. Что делать с этими деньгами: спрятать, или бросить на выборную компанию? Это же дар Божий! Раньше если он и брал, то тысячу не больше. Никто не давал больше. Но чтобы десять? Откуда такие деньги? Где он их берет?

Дмитрий Алексеевич закрыл конверт в сейф и нажал на кнопку вызова секретаря. Секретарь дергала дверь, но не могла войти: дверь оказалась закрытой изнутри. Он просто забыл ее открыть. Дрожащими руками он схватился за ключ, торчащий в замочной скважине и открыл дверь.

— Леся, дочка! Извлеки мне этого Мавзолея, достань его хоть из-под земли. Он мне нужен, ты понимаешь? он мне нужен, срочно!

— Так он здесь, — сказал секретарша, — сидит, в зубах ковыряется, кроссворд в журнале «Крокодил» разгадывает. Мавзолей Ревдитович, а Мавзолей Ревдитович, вы слышите? Вас просят Дмитрий Алексеевич к себе, вы нужны! Пройдите, пожалуйста.

— Что, что, что? Я нужен? Я всегда нужен, я всем нужен… кроме вас, Лесичка.

— Да ну вас, — сказала она и покраснела.

Она широко распахнула дверь в кабинет начальника и озарив свое личико приятной улыбкой, не предназначавшейся однако Мавзолею Ревдитовичу, пропустила его в кабинет. Мавзолей Ревдитович с напускным видом гордости и некоего величия, будучи абсолютно уверен, что его «доклад» понравился хозяину кабинета, плюхнулся в кресло, не ожидая приглашения и уставился на Дискалюка мутными немигающими, как у ящура, глазами.

— Накурено у тебя тут. Дышать этим дымом вредно для здоровья. Это выстрел с абсолютно точным попаданием в сердце. Я, Дмитрий Алексеевич, могу быть абсолютно преданным человеком, я не Валера. Валера карьерист, а мне и должности первого зама хватит. Я люблю быть в тени, за спиной так сказать. Но за спиной можно быть и тем гранитом, вернее той гранитной глыбой, на которую эта спина всегда сможет опереться. Еще я человек прямой, всегда говорю то, что думаю. А думаю я сейчас вот о чем. Нам надо начать ротацию кадров. Будем считать, что она уже началась с меня. Надеюсь я прошел, так?

Дискалюк кивнул головой в знак согласия, но молчал как партизан, ожидая, что будет дальше.

— Если бросить беглый взгляд на Запад, то мы увидим, что там кандидаты от партии выбрасывают значительные суммы на избирательную кампанию. И в этом помогают кандидатам рядовые члены партии. А раз мы сменили красный на разноцветный флаг, то мы тоже должны стать какой-то партией, и помогать нашим кандидатам на выборах. Пусть ротация идет через меня. Я сам буду собирать и сдавать вам, так как вы главный кассир.

Дискалюк отрицательно покрутил головой. Он понял, что если Мавзолей будет проводить предварительное собеседование и брать взятки, то, постепенно он станет настолько авторитетным, что не сможет вмещаться в кресле заместителя.

— Ну хорошо. Тогда я буду просто вести психологическую обработку кандидатур. А ты открой ящик стола. Он у тебя всегда должен быть открытым. У нас народ еще стесняется и от этого никуда не денешься. Раньше мы за это наказывали. Были секретари, которые сами не брали, но и другим не давали. Был такой Ротозейко, ты помнишь его. В старом потертом пальто ходил, как Михаил Суслов. На день рождения ему можно было только цветочек преподнести, как девице, а больше ничего. Трудный был человек и к тому же зануда. А вот Габор… тот всегда выдвигал ящик стола. Положи мол, поделись, отстегни маненько, не жмись. Жаться будешь проблемы начнут возникать. Бывало и уголовников из беды выручал, а что было делать, если в это время уже все брали? Жизнь, брат, сложная штука. А теперь? Да теперь сам Бог велел, иначе всего нас могут лишить, в любой цвет перекрасить. А вот отнять у нас благодарность не сможет никто, никогда. Можно подумать, что в этой хваленой Америке нет взяток. Есть, а как же! И там не такие суммы как у нас бедных, но сплоченных. Там эти суммы исчисляются в миллионах долларов. Я думаю, после ротации, мы расширим поле получения благодарности. Начнут возникать новые украинцы. Доберемся и до их кошельков. Конечно и нам придется отстегивать Ужгороду, потому что Ужгород будет отстегивать Киеву. Киев это кладовая, сосредоточение национальных богатств. Тебе бы тоже хорошо наладить связи напрямую, тогда меньше зависел бы от капризов областных божков. Но это потом. Всему свое время.

— Ну и аферист же ты, Мавзолей, — одобрительно сказал Дискалюк.

— От афериста слышу, — парировал Мавзолей.

— Почему против меня демонстрацию устраивал?

— Я хотел напомнить о себе. Так, сидя, не шевелясь, я мог остаться незаметным и лишиться должности.

— Где твой партийный билет?

— В надежном месте.

— И я свой убрал. Так надежно, что никогда его теперь не смогу найти. Теперь можно сказать: мы родственные души. Ты только больше бунт не поднимай. Если такое время наступит, что коммунистов народ призовет — выйдем оба, а сейчас ты мне нужен. Я не забочусь о личном благополучии, меня беспокоит судьба нашего дела. Выборы на носу, а на выборы нужны деньги. И твои пожертвования пригодятся. И с людьми будешь беседовать, внушай им, что это пожертвование, не более того. Не ляпни там чего лишнего. Ты хороший болтун, как всякий партийный работник и в этом твоя ценность.

16

В это время в кабинет ворвалась Недосягайко. Мавзолей захлопал глазами, приложив палец к губам. Недосягайко не произнесла ни одной фразы. Она переводила взгляд с Мавзолея на Дискалюка и обратно.

— Вот что, госпожа Недосягайко, — сказал Мавзолей, подойдите к моему кабинету, подождите меня и там обсудим ситуацию.

Недосягайко быстро вышла из кабинета Дискалюка.

— Дмитрий Алексеевич, ключи! Пожалуйте ключи от двери Первого зама, — вежливо но настойчиво потребовал Мавзолей, вытаскивая пузатый конверт из кармана пиджака и засовывая его под папку, лежавшую на столе Дискалюка.

— Но… стоит ли?

— Выдвиньте один из ящиков стола и оставьте открытым. Может кто-то еще принесет свои соображения в конверте… И когда ваш взгляд будет направлен в будущее, проситель может положить конверт с соображениями в ящик, как-нибудь так незаметно.

— Соображаешь, черт побери. Гм, черт, ты мне, Мавзолей Ревдитович, все больше и больше нравишься.

Он открыл ящик стола, достал ключ от кабинета Первого зама и торжественно вручил его Мавзолею.

— Держи там порядок и бабы чтоб у тебя не задерживались более десяти минут, понял? — смеясь приказал Дискалюк своему Первому заместителю. — Пусть Недосягайко зайдет ко мне еще раз.

— Она сейчас вернется, — сказал Мавзолей Ревдитович, показывая на дверь.

Но Недосягайко не вернулась. У нее не было таких капиталов. Она с трудом наскребла пять тысяч долларов, а десятки, ну никак не получалось. Да и психологически она сейчас не была готова к этому.

— Мавзолей Ревдитович! помилуйте, спасите. Что мне делать? У меня только пятерка, а десятка, ну никак не выходит. Одолжите до завтрова.

— Я предлагаю другой выход. Ты сходи, переоденься, чтоб как в театре: плечи были обнажены, юбка разрезана гораздо выше колен, сделай короткую прическу и с сигаретой во рту войди в кабинет господина Дискалюка. Пусти слезу, скажи: муж сгреб все денежки и укатил в Румынию. А пять тысяч это все, что у меня осталось. Пообещай, что если поправишь свое материальное положение, пятерку еще внесешь в фонд избирательной компании постфактум. Садись поближе, нога на ногу, тяни дым в себя, а потом медленно выпускай ему в лицо. Это будет по достоинству оценено. Он романтическая личность, ты убедишься в этом, — наставлял ее Мавзолей в своем кабинете.

Антонина Ивановна так и сделала. Только ушло на всю эту процедуру не менее шести часов. Дискалюк уже собирался уходить домой, ему без конца названивала Марунька, с водоснабжением что-то случилось, и жена умоляла его принять срочные меры. Но госпожа Недосягайко ворвалась в кабинет так стремительно, танцующий походкой, что хозяин кабинета немного удивился и возможно испугался, потому что поправив очки и еще не пригласив даму сесть, спросил:

— Вы кто такая будете?

— Как кто? — испугалась Недосягайко. — Вы что уже забыли меня? Я перед самым обедом была у вас. И утром была. Кроме того, вы знаете, что я — бывший третий секлетарь райкома, вы мне утром, кажется еще подмаргивали и я, окрыленная таким вниманием, решила посетить парихмахерскую, переодеться по современному, по модному. А вдруг вы, увидев такую красавицу, начнете не одним, а двумя глазами моргать и челюсть у вас опуститься.

— Пупок у вас очень соблазнительный, это вы специально так?…

— Нет, не специально, это новая мода. Вы были когда-нибудь в Америке?

— Нет, а вы?

— Была… вернее они, эти американцы у меня дома, — я каждый вечер с ними общаюсь.

— Каким образом? — спросил Дискалюк.

— Они выступают по телевизору, а я сижу перед телевизором. Вот так и происходит общение. Там женщины почти голые ходят. Если я у вас буду работать, я тоже полуобнаженной могу ходить.

— Знаете, это не совсем подходит. Я предпочел бы такой наряд не на работе, а где-нибудь в другом месте, скажем у вас дома, если ваш муж действительно удрал в Румынию.

— Сегодня же я вас жду у себя дома… в костюме Евы. Только приходите.

— У меня жена очень ревнивая.

— Жена не стенка, можно подвинуть, — произнесла Недосягайко, покручивая бедрами.

— Тогда можете возвращаться домой. Вашу должность мы обсудим сегодня вечером в более тесном кругу. Я сам сяду за руль своей машины и примчусь, только вы оставьте адрес.

— У меня тут пять кусков на развитие района, могу я их у вас оставить?

— Нет, это лишнее. Ваш пупок тянет на все десять, а пять это мелочь.

Ошарашена этими словами Тоня бросилась на Дискалюка, как пантера и пиявкой впилась ему в жирные губы.

— Жду. Сегодня вечером… я вся горю огнем, синем пламенем, как говорится… положи мне руку на грудь. Ох, вот-вот, так, какая прелесть! Какая мягкая кожа на руках. До вечера, дорогой.

— Так вот уже вечер у порога. Иди, я тебя догоню.

— Ты на колесах?

— Да, а что?

— Ну, может того, вместе, а?

— Нет, я люблю трудности. Я сброшу очки, и буду тебя искать. Рахов не Лондон, постараюсь найти.

— Не попутай мой адрес со своим домом.

— Постараюсь.

В фонде избирательной кампании вскоре оказалось свыше ста тысяч долларов. А это были десятки миллионов новой украинской валюты — купонов. Такая сумма в руках Дискалюка невидимым прессом давила на его психику. Никогда он не был таким богатым, никогда раньше он чувствовал себя таким независимым и в то же время он чувствовал, что не вмещается в собственной шкуре. То, что он берет взятки, знали не только его сотрудники, но и их семьи, а члены семей не могли не поделиться со своими знакомыми, а знакомые в свою очередь со своими знакомыми и так без конца.

Ему достали дипломат со специальным кодовым замком, да что толку. Никто не станет открывать дипломат, чтобы убедиться, что же там находится. Дипломат заберут, потом вскроют его топором и достанут денежки. В кабинете хранить такую сумму явно нельзя: вдруг проверка. У себя дома хранить не будешь: бандиты нагрянут, дипломат отберут и лишат жизни. У соседей спрятать? Но он уже однажды хранил дорогостоящую аппаратуру у своего лучшего друга, когда уезжал в отпуск, а тот продал все и прогулял с бабами. Конечно никому верить нельзя. Деньги могут породить зло.

Сначала он хранил дипломат с деньгами под полом в гараже, но вскоре понял, что это ненадежный способ хранения. Проснется, бывало ночью, сходит в одно место, а потом тихонько откроет балконную дверь, и долго смотрит на крышу гаража. Цела ли?

После нескольких бессонных ночей он отсчитал двадцать тысяч и поехал в Ужгород к Устичу.

— Собрал вот два десятка, хватит ли? — сказал он, протягивая пачку с деньгами.

— Если мне удастся приобщить еще хотя бы два района, то вполне может хватить. Ты первый, молодец, хвалю. Думаю, через полгодика ты снова явишься ко мне с дипломатом, только он уже будет весить гораздо больше.

— Надеюсь увеличить сумму по крайней мере в два раза, — улыбнулся Дискалюк.

— Теперь можно отправляться на встречу с избирателями. Эти деньги мы пустим на…

— Водку, — подсказал Дискалюк. — Водка самый лучший наш помощник. Надо чтоб наши избиратели находились под мухой и под мухой нас лицезрели. Нам достаточно только показаться перед ними и сказать: дорогие наши избиратели, запомните нас! Если вы за нас проголосуете, мы систематически будем выделять вам эту благородную жидкость.

— Надо закупить цистерну спирта, развести водой. Это дешевле, — предложил Устич.

— У меня в Бычкове есть Скачев, он разводит спирт, правда плохого качества, и расфасовывает в бутылки. В народе эта водка называется «Скачевка». Я пошлю к нему санитарных врачей, пожарников, работников милиции, они доведут его до предынфарктного состояния, и тут-то я с ним побеседую. Он выделит своей «Скачевки» две-три тысячи литров и тогда мы простим его. Так что эти денежки, что я вам принес, не тратьте на пустяки, они вам пригодятся. И транспорт я обеспечу и топливо за мной.

— Через неделю начинается предвыборная гонка, смотри не подкачай. Мы должны быть избраны. Провал смерти подобен. У меня довольно сильный соперник. Это бывший секретарь обкома партии Щипалко. Он заговорит, кого хочешь. Он и сейчас на цитатах выезжает. Послушаешь его — слюнки текут. Опасный тип.

— Сейчас в болтовню никто не верит, — успокаивал его Дискалюк.

— Я иногда начинаю дрейфить. Еще ни разу не было таких выборов. Раньше бывало, если ты внесен в список для тайного голосования, считай ты избран, а сейчас все может быть.

— Поживем — увидим.

В один из праздничных дней возле сельского клуба села Апша стояла цистерна с известной в округе «Скачевкой» совершенно дерьмовой водкой, которую все ругали на чем свет стоит, но тем не менее брали, так как из всех водочных марок, она оказалась самой дешевой. В соседнем селе, Средней Апше, было отравление, правда обошлось только промыванием желудков, без так сказать смертельного исхода. Но это происшествие постепенно улетучилось из памяти местных любителей спиртного, а вслед за ними и все граждане начисто забыли об этом. «Скачевка» по-прежнему пользовалась спросом. Ее можно было приобрести в рассрочку. Сам Скачев получал древесный спирт в обмен на дерево из бука, который его работники пилили в ничейном лесу. Так что спирт доставался даром и бизнес шел полным ходом.

Впервые Скачев подвергся демократическому геноциду с месяц тому назад. Нагрянули санитарные врачи, стали брать спирт на анализ. Анализ стоил две тысячи долларов. Только ушли врачи, грянула налоговая инспекция: где разрешение? Ну-ка подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Скачев положил в конверт три тысячи долларов. Работники налоговой инспекции козырнули и ушли. Потом явилась милиция. Это были более скромные товарищи: им хватило всего тысячи долларов.

Скачев тяжело вздохнул, как лодочник после тайфуна, но этим дело не кончилось. В пятницу его вызвали на ковер к самому Дискалюку.

— Ну что, прихвостень империализма, жиреешь и не делишься с бедной демократической властью? Как так, а?

— Да я, значит, планировал, меня уже ободрали как липку. И врачи, и милиция, и налоговая и я теперича почти пролетарий, господин Дискалюко.

— Научись правильно выговаривать фамилию того, к кому ты пришел на прием. Это во-первых, а во-вторых, в это воскресение товарищи из Ужгорода начинают предвыборный марафон. Тебе предоставляется честь в каждом селе выставить по цистерне своей поганой «Скачевки». Наши избиратели должны быть вусмерть разогреты.

— Дык у мене нет стольких цистерн, пан Дископадлюко! — выпалил Скачев.

Дискалюк нахмурил брови, стукнул кулаком по столу, так что графин подпрыгнул на стеклянной подставке, а Скачев вскочил, опустил голову, скрючился.

— Тады, пан… Ди… график буду составлять. По три часа систерна с бензином, простите, с водкой, будет торчать в Апше, три часа в Апшице, три часа в Средней Апше. За три часа можно нализаться вдоволь, я так разумею. Все апшаны любят эту жидкость. Их хлебом не корми, лишь бы выпить было что.

— Пока иди. Мы еще встретимся, — пробурчал Дискалюк.

17

Около двенадцати часов дня, когда многие люди собирались в церковь, колхозный тракторист Осташ в засаленной сумке тащил набор ключей от трактора, чтобы кому-то продать и на вырученные деньги опохмелиться. Увидев цистерну со «Скачевкой», он бросился и прилип к ней как в далеком детстве к материнской сиське.

— Налей хучь маленький стаканчик, — с мольбой в глазах говорил он девушке в белом переднике, стоявшей у краника рядом со столиком, накрытым клеенкой. — Я тебе, дочка, новейший инструмент от трахтора принес. Отдай отцу, пригодится в хозяйстве. Еще благодарить меня будешь.

— Не надо мне ничего. Это благотворительная водка. Пейте, сколько хотите. Только после первого стакана пойдете по селу и будете призывать отдать свои голоса на выборах за товарищей Дисколюка и Устича, а всех остальных вычеркивать, понятно?

— О, это с превеликим удовольствием. Повтори еще раз фамилии, а то не запомнить.

Девушка повторила.

— Ну теперь запомнил, наливай, а то все у нутре горит, сил никаких нет.

Но девушка налила ему только двести грамм: таков был приказ начальства. Остальные надо было заработать.

Осташ бросил сумку с инструментом под колеса цистерны, отыскал консервную банку, взял камушек и пошел по селу выстукивать. Консервная банка не гильза и звук от нее приглушенный, но все же люди открывали окна, выглядывали, а некоторые и выходили на улицу.