Помоги проекту - поделись книгой:
В зале раздались не только вздохи облегчения, но последовало и шипение. В основном шипели представители старшего поколения.
Однако перерыв затянулся до двух часов. Пришлось открывать и окна актового зала, потому что печка-буржуйка не только дымила, но оттуда шла страшная вонь. Запах издавали обложки партийных билетов с изображением Ильича−палача.
Когда все собрались, Устич с Дискалюком снова заняли места в президиуме.
— Кто за то, чтобы господина Дискалюка избрать председателем районного совета народных депутатов, прошу поднять руку! — сказал Устич.
— Кто против?
— Кто воздержался?
— Принято единогласно! Поздравляю вас, господин Дискалюк. Теперь вы— полный хозяин этого здания и всего района. Свою администрацию вы можете формировать из работников, сидящих здесь в этом зале. Я думаю, это хорошие кадры, не так ли, господа? Раз так добросовестно все разоружились, последовали примеру первого секретаря, то на таких сотрудников можно положиться.
Снова раздались долго несмолкающие аплодисменты и крики ура. Когда все стихло, к микрофону подошел Дискалюк.
— Господа, — сказал он, высоко задрав голову, — благодарю за доверие. Я постараюсь его оправдать. Не пожалею для этого сил и здоровья. Если есть ко мне вопросы я готов их выслушать. Если не смогу ответить сейчас же, немедленно, то ответ получите потом в письменном виде.
— Как на счет поговорки: новая метла по-новому метет? — спросила одна дама, не называя своей фамилии.
— Да. Любая поговорка это народная мудрость. Как говорят: из песни слов не выкинешь. Мне придется хоть несколько человек взять своих, этого я не скрываю, я весь перед вами почти в раздетом виде. Не обижайтесь, если кому-то из вас придется искать работу.
Дамы переглянулись, услышав слова «в раздетом виде», но тут же опустили головы, а одна самая смелая, подняла руку.
— Прошу, — сказал Дискалюк.
— Что-то я не вижу вас раздетого. Сделайте это ради слабого пола, дюже вас прошу.
— Я хочу поздравить вас всех, — продолжил Дискалюк, не обращая внимание на каверзный вопрос дамы, — ибо сегодня произошло великое историческое событие в жизни нашего района. Сегодня вся полнота власти перешла в руки народа. Мы с вами теперь настоящие слуги народа. О том, как мы будем работать, я расскажу на планерке в ближайший четверг. Раньше по четвергам заседало бюро райкома партии, а отныне будут совещания, но более краткие, потому как многие функции управления мы передадим на места. Мы не будем больше разбирать всякие семейные дрязги, утверждать характеристики за границу, выносить выговора, исключать из партии, как это было раньше. Мы будем работать свободно, независимо от высоких начальников. Я от имени народа, то есть от вашего имени, намерен заверить вас в том, шо усе будет впорядке, при условии, что вы мои дорогие проявите максимум терпения.
— Какой он умный, какой умный, — произнесла та дама, которая хотела видеть его раздетым.
— А как вы разоружились, господин Дискалюк? — кто-то громко произнес в зале.
— Я? Так же, как и вы: предал свой партийный билет огню. Знаете, огонь — символ марксизма. Сам Фридрих Энгельс завещал сжечь его труп после смерти, а пепел развеять над морем. Надеюсь, и в Москве придут тоже к определенным выводам, и сожгут труп Ильича, а то он, бедный, часто плавает в соляном растворе, чтоб сильно не издавать ароматы на весь Кремль… Я всем предлагаю разоружиться.
— Мы уже давно разоружились, — заревел зал.
12
Новоявленный слуга народа так разговорился, что Устич уже стал дергать его за рукав и что-то шептать на ухо, но Дискалюк только махнул рукой. Он уже был кто-то, а Устич еще никто. Устич понял это и в отместку крепко надавил ему на больной палец ноги носком сапога.
— Ты что делаешь, бля…? — окрысился Дискалюк.
— Закругляйся, давай. До Ужгорода двести километров, или ты хочешь здесь остаться?
— Я немного поговорю со своим народом и приду. Подожди меня в кабинете Ганича.
— Идет.
— Кто хочет — может идти, — сказал Дискалюк. Загрохотали кресла, зал поднялся, и слуги народа начали расходиться по домам. Только одна долговязая дама не покидала своего кресла, пока все не ушли. А потом поднялась, раскрыла широкий рот, обнажая почерневшие зубы, требующие ремонта.
— Пан Диськолюко! Я есть Абия Дурнишак, ваша родственница в четвертом или в пятом колене, но можно, если вы озражать не будете и в третьем: ваша мать и подруга детства моего дедушки родные сестры. Мой дедушка тоже Дурнишак с особой нежностью вспоминает свою подругу и вашу матушку тоже. И ваша покойная матушка…
— Еще не покойная, — сказал Дискалюк, — давайте короче, времени не хватает.
— Звиняйте, тысячу раз прошу пердону, пан Даксоляк. Ваша, здравствующая матушка, дай ей Бог здоровья на многие годы и долгих-предолгих лет жизни, чтоб она здравствовала и вами гордилась, поскольку, значит, таким сыном можно гордиться и я бы гордилась, если бы у меня был такой сын, — так вот и ваша матушка, дай ей Бог здоровье, ему, моему дедушке то есть, тоже нравилась. Вы представляете? Я тут сижу и думаю: а не стоит ли нам сойтись поближе? Вы только к себе меня придвиньте, а я, в знак благодарности, всякую информацию буду для вас добывать, по родственному так сказать.
— Я подумаю над вашим предложением, только больше не искажайте мою фамилию.
— Я выучу ее наизусть, клянусь. Сегодня же перед сном. Я перед сном все запоминаю, стоит мне повторить всего несколько раз.
— Ваша фамилия Дундушак? Дайте, я запишу.
— Дурнишак, Дурнишак, пан Диск…
— …калюко!
— Дурнишак, пан Калюк.
— О Боже! прошу извинить. Меня уже ждут, я не могу больше задерживаться ни минуты.
В кабинете Ганича за главным столом сидел Устич, а поодаль, наклонив головы и став на колени, как верующие перед распятием Христа, плакали три секретаря райкома партии — Борисов, Мавзолей и Антонина Недосягайко.
— Господин Устич! не оставьте бедную женщину в подвешенном состоянии. У меня трехлетняя дочка, а муж удрал в Румынию, как только началась перестройка и ни слуху ни духу. Мои внешние достоинства вы видите и можете оценить, не отходя так сказать от кассы, то есть, не отводя от меня, то бишь, от моей красоты взгляда, а душевные качества… о них могут сказать вам мои коллеги. Я не гордая, трудолюбивая, коммуникабельная и все такое прочее, — сладко запела Недосягайко. — И ублажить могу, и кафу подать, и спичку у сигары зажечь.
— Послушай, Дмитрий Алексеевич, возьми эту кошку к себе, она ласковая, — шепнул Устич Дискалюку.
— Личным секретарем, или помощником, — спросил Дискалюк. — Короче, я подумаю над этим.
— Я полностью разоружился. К черту эту Каписе. Вот мой партийный билет, я его чичас в грубку, она кажись горит. Вот, лысиной вперед… — с гордостью произнес Мавзолей.
Мавзолей Ревдитович всегда был очень осторожным, предусмотрительным человеком и если рубил с плеча, то только так для видимости.
— Иуда, — шепнул Борисов.
— Молчи, крыса, ты уже не первый секретарь, и тоже Иуда. С тебя все началось, — ответил Мавзолей Борисову.
— Ребята, не гоните лошадей. Тише едешь — дальше будешь. Скоро выборы. Изберут вас — пожалуйста. Я ничего против вас не имею, — миролюбиво сказал Дискалюк.
— Мы не привыкли к таким выборам, мы против анархии, — сказал Борисов. — Давайте оставим старый принцип: на один депутатский мандат — один кандидат. Лучше назначать депутатов, как это было в советское время, а избирать для видимости, для Запада, так сказать. Все равно избиратели будут так голосовать, как мы им скажем. Поэтому никаких двух кандидатов на один депутатский мандат. Только один и никаких гвоздей.
— А это не хочешь? — скрутил дулю Устич. — Словом, вы все втроем уходите, отправляйтесь домой, полностью разоружитесь, устройте панихиду по своему прошлому могуществу и приходите к Дмитрию Алексеевичу.
— Я уже безоружная, господин Дискалюк, — сказала Недосягайко ласково глядя на своего, как ей казалось, будущего шефа.
Ганич в это время звонил в ресторан «Говерла», заказывал скромный ужин для знаменитых гостей. Впервые на ужин не были званы секретари райкома. Это ли не служило доказательством того, что власть в Раховском районе перешла в руки народа полностью и окончательно?
Новые демократические слуги пили за народ чаще и щедрее, несмотря на то, что у них пока были тощие карманы. А тощие карманы возбуждают аппетит, который, как известно, приходит во время еды.
13
Оказалось не так-то просто управлять Осиным гнездом, потерявшим красный цвет. Дискалюку пришлось преодолевать трудности, а это требовало и сил и времени. Дело в том, что сотрудники Осиного гнезда, используя современные средства связи, очень быстро узнали, что в Киеве образовалось несколько десятков партий, в том числе и коммунистическая, не ушла в подполье. Вооружившись такими познаниями, многие пытались и у себя создать нечто подобное. Это-то и пугало Дискалюка, как нового хозяина кабинета, и мешало заняться нуждами района. Вся его коммунистическая энергия, особенно в первые годы уходила на борьбу с теми, кто от имени народа претендовал на власть. Известно, что все подпаски ориентируются на главного пастуха. А главный пастух, кажись Леонид Макарович, сидел в Киеве и только хлопал глазами. Так и Дискалюк. Он не мог сидеть спокойно, но и не решался воздействовать силовыми методами на инакомыслящих, зная, что в Киеве уже действует свыше ста двадцати партий и все энергично рвутся к главному столу.
Представители этих партий устраивают драки в парламенте и в своем яростном стремлении захватить власть, совершенно забывают о том, что они становятся невольными шутами перед телекамерами и, что в других странах, над ними от души смеются. И каждая партия выступает от имени народа.
На фоне драк в парламенте возникли многочисленные группировки — сосуны, тянувшие сок из организма государства. Правительственные чиновники снизу до верху не остались в стороне. Можно сказать, что они были в первых рядах, так сказать, явились запевалами разорительного процесса, за которым следовало обнищание народа. Пройдет несколько лет, и сам премьер, Павел Лазаренко, украдет из казны государства ни много, ни мало — восемьсот миллионов долларов. И судить его будут не на Украине, а в США.
Но для того, чтобы довести государство до ручки, понадобилось целых десять лет. Через десять лет Украина станет самой нищий страной в мире. На радость коммунистам, конечно, и благодаря им же.
На пост советском пространстве, только страны Прибалтики достойно стали приобщаться к мировой цивилизации, потому что они более решительно и не на словах отказались от коммунистической идеи.
А пока Дискалюк вынужден был мириться с тем, что в его ведомстве нет такого единства, какое было при коммунистах.
Мавзолей организовал и собрал из обломков старой коммунистической партии новую коммунистическую партию. Борисов и Антонина Недосягайко держались пока в стороне, так как им были обещаны должности, а Мавзолей, чтобы набить себе цену и подороже продать себя вместе со своим прошлым, начал борьбу.
Перед входом в Осиное гнездо собрались до тридцати коммунистов с Мавзолеем во главе. Это были в основном представители старшего поколения. Появилось и красное знамя, а также несколько плакатов, типа: «Партия и рабочий класс — едины», «Не дадим остановить фабрики и заводы», «Больше хлеба», «Мы против антирусских инсинуаций».
Поборники коммунизма построились и под военную команду «шагом марш» строевым шагом во главе с Мавзолеем двинулись по главной улице Рахова — улице Ленина. Вскоре Мавзолей запел партийный гимн, но не все демонстранты поддержали его: не все знали слова коммунистической заповеди. После краткого митинга у подножья памятника вождю мировой революции, награждая оратора Мавзолея бурными аплодисментами, коммунисты дружно разошлись.
Как только выпустила пар эта демонстрация, на главной улице города появились «Раховцы», аж семь человек во главе с пани Дурнишак. Они тоже несли плакаты типа: «Вон русских!», «За Вильну Украину», «Москали, убирайтесь домой!» Целых три плаката на семь человек во всю ширину улицы. Это значило, что по два Раховца несли один плакат и все шесть «Раховцев» были заняты. Только пани Дурнишак шла впереди с маленьким изображением Степана Бандеры. У всех были луженые глотки и все дружно кричали: москали, убирайтесь домой!
— Шо вы орете? — возмутилась одна старушка — пенсионерка, видать бывшая учительница. — У нас русских-то и нет. Здесь живут украинцы, венгры, словаки и кажись два немца, на закуску так сказать.
— Все ривно вон! — крикнула пани Дурнишак.
Раховцы доковыляли до бывшей католической церквушки и там устроили маленький митинг. Пани Дурнишак извлекла бумажку из-за пазухи, поправила очки на переносице и стала читать. Зачитав программу самой могущественной партии на Украине, во главе с Черновилом и убрав драгоценную бумажку за пазуху, она далее сказала:
— Надо бороться с русскими. Это они оккупировали нашу ридну Украину и сделали ее сырьевым придатком, претендуя на мировое господство. Русские это наши враги. Даже если их здесь и нет, за что мы должны благодарить Господа Бога, все равно надо бороться. В борьбе окрепнет наша нация и сплотится вокруг нашего лидера Чорновила, царствие ему небесное, простите, вечное ему царствие на земле, шоб он жил, пока в Украине останется последний русский.
— Дык их ужо нетути здеся, — произнесла одна беззубая бабка, которая вернулась год тому из Сибирьской ссылки за национализм. — Кажись, нет ни одного москаля.
— Если их нет, то могут появиться. Смотрите, все вывески на русском языке. А кто тут живет — русские? и даже мы с вами умудряемся употреблять чуждые нам слова. Кто из вас произносит: карбованец? каждый, в том числе и я, ваша покорная слуга, выговаривала: рубль. А вот после того, как я побывала недавно в Ивано-Франковске и там, на рынке сказала продавцу: разменяйте мне рубль, ко мне тут же подошло несколько молодых людей, окружили меня и давай бить по морде. «Почто ты говоришь „рубль“ москалька паршивая, ежели там написано „карбованец“? Убирайся в свою Московию и шоб твоего духу не было на вильной Украине!» Но я показала изображение Степана Бандеры и прокукарекала: я же своя, кто бьет своих? смилуйтесь, хлопцы! Тады один из них говорит: ладно, на первый раз прощаем тебя, но помни: ни одного русского слова не произноси. Русский язык не наш язык, это реакционный язык, поганый язык, он для поганых москалей, и мы призываем с ними бороться и даже уничтожать их. Кто разрушил наши церкви? москали. Кто выселил около миллиона человек в Сибирь из Прикарпатья? москали. Знай это, бабулька. Еще Шевченко писал: кохайтеся чорнобрыви та не з москалямы, бо москали чужи люды роблять лыхо з вамы. Читала? Так иди, прочи и другим расскажи.
На пламенную речь пани Дурнишак сошлись уличные зеваки, но аплодисментов не было. Наоборот, кто-то стал крутить пальцем у виска. Многие парни, уроженцы Рахова, служили в России и помнили доброе отношение русских к своим младшим братьям. И те немногочисленные русские, что жили в Рахове до недавнего времени, были хорошими людьми. Похоже Раховцы в Раховском районе, как и в других местах области не пользовались популярностью и у них, как у партии, не было будущего.
Дискалюка больше беспокоили другие партии — коммунисты, социал-демократы, либеральные демократы.
14
«С коммунистами я договорюсь, — размышлял Дмитрий Алексеевич, — я ведь и сам вчерашний коммунист. Это будет нетрудно. Подберу что-нибудь для этого Мавзолея, будь он неладен. Я призову их сплотиться… вокруг меня, как руководителя новой общественной формации. А что тут такого? Пусть это будет своеобразным коммунистическим подпольем, а когда народные массы возмутятся — мы их снова возглавим. Можно ведь за посаженым деревцом ухаживать, но так, чтоб оно никогда не выросло, чтоб корни подгнили».
Этими мыслями Дискалюк поделился с Устичем, и Иван Борисович одобрил его действия полностью.
— Сделаем так, — сказал Устич, — собирай весь аппарат бывшего райкома партии на закрытое совещание, договорись о единстве и сплоченности, а потом приступай к выдвижению кандидатов в депутаты районного, областного совета. Меня выдвини в Верховный совет Украины, себя — в областной совет, а этих двух дебилов Борисова и Мавзолея — в районный совет.
— А Буркелу?
— А кто такой Буркела?
— Он бывший зав идеологическим отделом райкома партии. Молчаливый, скромный, дисциплинированный, все время головой кивает, когда смотрит на вышестоящего начальника. В знак согласия. Мне уже доложили, что Буркела в райкоме прозвали Кивалкиным, потому что он все время кивает головой, со всеми соглашается. Партийных взысканий не имеет, женат, предан делу Ленина и мировой революции. Мне нужен такой человек. Для души. Когда ты несешь чушь, а такое ведь бывает в нашей работе и кто-то глядя на тебя, кивает головой в знак согласия, тебе кажется, что ты говоришь дельные вещи, и это придает уверенность. Ты согласен, Иван Борисович? — Дискалюк ухватился за пуговицу пиджака собеседника и крутил ее до тех пор, пока Иван Борисович не сказал:
— Выдвигай, кого хочешь, теперь ты хозяин в районе.
— А нельзя ли избрать на открытом собрании всех депутатов? Меньше возни. Скажем: мы так решили, значит, так тому и быть. Демократия все же, а? Раньше почти так и было, кого начальство выдвинуло, того и избрали.
— Не получится. После выдвижения и регистрации кандидатур, мы должны идти в народ, надо показаться народу и агитировать его, пообещать всякие там блага, которые конечно же никогда не будут выполнены, потому что обещанного три года ждут.
— А зачем это нужно?
— Дело в том, и это в Киеве придумали, что у каждого кандидата отныне будет соперник. Выборы должны проводиться на альтернативной основе.
—
— Нельзя этого делать, нас могут разоблачить. Надо искать какой-то другой способ, — загадочно промолвил Устич. — Все отныне придется делать так, чтоб комар носа не подточил. Вчерашние наши враги, капиталисты, которые вдруг стали друзьями, собираются прислать представителей на выборы, чтоб открыто шпионить, представляешь? Потом надо уяснить себе, что мы тоже капитализм строим. Давай, привыкай к этому.
— Мы построим дикий капитализм, он нам больше всего подходит. А относительно результатов голосования смухлевать все равно можно. У меня есть хороший опыт в этом деле.
— Я догадываюсь: коммунисты всегда проводили выборы с результатом 99 и 9 десятых процента голосов за кандидата, который ими же был выдвинут. Но сейчас обстановка другая. Сейчас гораздо сложнее. Если у тебя есть что-то оригинальное, поделись со мной, мне интересно.
Дискалюк почесал лысую макушку, перешел на область затылка, он всегда сильно массировал эту часть головы перед тем как обрушить что-то очень важное на собеседника, обезоружить его, поразить, заставить кивать головой, а то и, если собеседник находился на самом низу, складывать ручки, как перед изображением Христа.
— На избирательных участках должны быть наши люди перед подсчетом голосов с дубликатами избирательных бюллетеней, которые легко можно заменить во время подсчета этих голосов. Этому должны способствовать председатели сельских советов, имеющие влияние на председателей избирательных комиссий. Здесь неплохо было бы подбросить немного деньжат, организовать бесплатный буфет с водочкой, закусочкой. Пришел мужик на избирательный участок, тут ему и коммунизм на блюдечке с голубой каемочкой.
— Но это уже своеобразная агитация в день выборов, а она запрещена, — рубанул Устич.
— Тогда надо за три дня до выборов, а то и за неделю, — нашелся Дискалюк. — Далее. Нашими соперниками должны быть никому неизвестные серые личности. Например, какая-нибудь доярка, колхозный тракторист, который пьет без просыпу. Как это было в недавнем прошлом. Какая-нибудь ткачиха там или швея-мотористка сидит, бывало в Кремле рядом с секретарем обкома и задницу скребет не стрижеными ногтями. Она уже коллег по работе забыла, хоть и зарплату исправно получает, но зато резонанс какой! ткачиха в Верховном совете заседает! А теперь, когда два кандидата на одно место, за ткачиху никто никогда не проголосует. Нас выберут, потому что мы известные люди в районе и области.
— Это подходит. Мне нравится, как ты мыслишь. А пока иди, собирай коммунистов, вернее бывших коммунистов и добейся их сплочения. Проведи ротацию кадров. Нам на выборы нужны деньги и немалые.
— Сколько? — спросил Дискалюк.
— Сто тысяч долларов, не меньше.
— У меня есть десять, — сказал Дискалюк.
— И у меня столько же, — сообщил Устич.
— Значит всего восемьдесят тысяч, получается, не хватает.
— Если будет больше, не помешает.
— Время покажет.
15
Поделиться книгой: