Восхождение на Макалу

Когда закончилась расправа, во время которой пошли в ход веревки, дубинки и тяжелые кулаки, бедняга получил причитающиеся ему деньги и вместе с сыном и несколькими товарищами, отказавшимися идти дальше, отправился обратно через Барунский перевал. Мы потеряли банку абрикосового компота и еще десять носильщиков.

В последние дни уже случались аварии с коробками. Их содержимое — конфеты, карамель, сгущенное молоко и печенье — предполагалось использовать в качестве дополнения к пайкам. Но альпинисты, оказавшиеся в момент «аварии» поблизости, были такими же людьми, как и уволенный носильщик. Единственная разница заключается в том, что пытки — привилегия средневековья, а этот период, как известно, закончился в Европе после открытия Америки.

Экспедиция движется вверх сквозь туман и снег. Рано утром Норбу Лама и шерпы отрывают носильщиков от тлеющих кострищ, выгоняют из шалашей, сложенных из еловых веток. Хмурый мартовский пейзаж. Караван идет мимо еловых лесочков и пастушеских хижин с вылинявшими флажками, на которых написано «Ом мани». Пейзаж вызывает ощущение печали и одиночества. Горы скрыты облаками. Стволы лиственных деревьев у их подножий изломаны лавинами, сошедшими с заоблачных высот. Отвесные каменные стены теряются во мгле и тоскливом безмолвии.

Шерпы тоже охвачены тоской, поэтому они разжигают жертвенные огни и возносят молитвы, осторожно брызгая вокруг кристально чистой водой из родника.

Место на верхней опушке леса, где мы разбиваем лагерь, называется Тадо Са. Под ногами торф, смешанный со снегом, по которому текут многочисленные ручейки. Это место было бы похоже на фьорд со спускающимися к нему водопадами, если бы между черными скалами виднелась темно-синяя гладь моря, а не темный еловый лес. Снег смачивает спутанные морщины скал, талая вода уносит трескающийся лед. Утром небо очищается от туч и осколки льда, падающие со скал, преломляют лучи восходящего солнца, образуя радугу. Усеченные конусы елей, темно-зеленые рододендроны и можжевельник, весенний первоцвет у ручья, синие горечавки и синее небо над белыми альпийскими склонами, закрывающими долину с юга.

У всех альпинистов красное воспаленное горло. Этой болезни подвержены только европейцы. Хрип, кашель, размокший снег и болотистая почва, чавкающая под вибрамами, — вот еще один образ Барунской долины.

29 марта первые носильщики достигают места, где будет устроен базовый лагерь, и группа альпинистов ставит первые палатки у подножия Макалу.

Вечерний костер на опушке леса еще пахнет красновато-коричневыми еловыми поленьями и искривленными ветками можжевельника. Дым пахнет далью, откуда мы пришли, и прощанием с лесом. Горит костер, смягчая мысли, затвердевшие за время пути по каменистым тропам, как кожа на ступнях носильщиков, огонь — вечный свет дружбы — объединяет нас своим теплом и красными угольками, притягивая взгляд, как магический магнит и вечный утешитель.

Пока носильщики и шерпы постепенно переносят грузы в базовый лагерь, мы сидим у костра в Тадо Са.

Мы хорошо знаем, что в базовом лагере костер будет большой редкостью.

Последний переход падает на 1 апреля. Ясное утро. Карликовые кусты можжевельника, растоптанные и поломанные нами, нагреваясь под лучами солнца, издают пряный аромат, который, смешиваясь с запахом талого снега, дурманит голову, как наркотик. Перед нами новый образ Барунской долины, край снежных плато и древних морен исчезнувшего ледника. В полдень мы минуем постройку культового назначения, заброшенную и разваливающуюся каменную пирамиду. Ветер сгибает бамбуковые прутья с побелевшими флажками. Край становится все более пустынным. Нас окружают степь и лед, удивительная смесь арктической природы и пустыни, иссушенной солнцем, ветром и морозом. Благодатные белые горы остаются далеко на юге у порога Барунской долины. Склоны покрыты смерзшейся травой и кустиками вереска. Мы идем вдоль ледниковой реки, размывающей принесенные ею же отложения. Мы шагаем по песку и гальке, согретым солнцем, и они кажутся нам такими же теплыми, как отмели родной реки. Мы идем по берегу мутного потока, а другой берег — это бок ледника. Нас сопровождает постоянный запах симбиоза льда, солнца и камня, им пропитаны едва заметная тропка, шерстяные накидки носильщиков и кожа наших рук.

Где-то далеко за Барунским перевалом осталось прошлое, семья, друзья и далекая родина.

За боковым гребнем долины, становящейся безмерно широкой, уже не стесненной склонами и откосами, превратившейся в свободное пространство между пиками, горами и семитысячниками, наконец открывается Макалу. Прямо перед похудевшими альпинистами, чьи волосы, рубашки и куртки выгорели на солнце, вздымается к невероятной глубине неба южная стена горы, красновато-коричневая в лучах заката.

На ней почти нет снега. Вся стена исполосована черными гнейсовыми прослойками, как тигровая шкура.

8

Все пять экспедиций, которые с 1955 года решались взойти на Макалу, разбивали базовый лагерь на одном и том же месте — продолговатой площадке на западном склоне долины. Площадка расположена на ступенчатом склоне морены ледника Верхней Барунской долины, отступившего на север под стены Макалу. После ледника осталось дно огромного озера, через которое Барун Кхола прорывает себе новое русло. А чуть выше осталось озеро, в его мутные воды обрушиваются лед и каменные лавины прямо с юго-западных склонов Макалу.

Место, где устраивают базовые лагеря экспедиций на Макалу, отличается тем, что с него почти сходит снег, когда нижние участки долины еще завалены сугробами. В период между зимой и приходом летних муссонных дождей здесь можно поставить палатки сразу на сухой земле или после разгребания небольшого слоя снега. Особенность этого места обусловлена тем, что склон долины обращен на юго-восток, а главное, тем, что в верхней части Барунской долины выпадает намного меньше осадков, чем в ниже расположенных областях Гималаев. Горные хребты, через которые ведет перевал Барун, задерживают и зимой и летом большую часть осадков, поэтому в Верхнем Баруне климат похож на тибетский: сухо, морозно, северный ветер.

А Нижняя Барунская долина, соединяющаяся с Верхним Баруном в нескольких часах пути вниз от базового лагеря, заполнена ледниками с северных склонов Чамланга, пика IV и пика VI, климат ее похож на альпийский или кавказский. В нижней части Барунской долины ледник доходит до альпийских лугов и первых кустов рододендронов, в то время как ледник Верхнего Баруна кончается намного выше, в каменной пустыне под Макалу.

Высота 4900 метров над уровнем моря в гималайских условиях не считается большой. Под всеми восьмитысячниками базовые лагеря устраиваются на высоте 4000 — 5000 метров. И все же площадка под Макалу, где разбит базовый лагерь, кажется наиболее пустынным и негостеприимным местом на свете.

Арктический пейзаж, иссеченный снегом, безотрадные обрывы морен, давно покинутых ледником, камень, серый, равнодушный камень, промерзшие куски гранита и полосатые гнейсы, твердый лед и сухой ледяной воздух. Пики скал и льда, купола гор, изрытые лавинами, висячие ледники, которые падают, разбиваясь в пыль, проникающую в легкие, как маленькие сухие иголочки. Прозрачные ледяные рассветы, а в полдень собираются тучи, порывы тибетского ветра выбивают из них замерзшие крупинки снега, ясные ледяные ночи со множеством звезд. Полярная звезда касается высокого гребня морены. Край, замкнувшийся в себе. Его до сих пор не пробудила весна, укрывшаяся перед Барунским перевалом.

Серым утром мы просыпаемся от сухого кашля и, как ни странно, слышим пение птиц, спускающихся к лагерю. Их нежное чириканье, падающее на дно ущелья, кажется пением самой тишины.

Вороны, кружащиеся над лагерем, как весьма мало желанные гости, слетаются к кухне и роются в отбросах.

Постепенно оттаивающая почва, на которой мы ставили палатки, не вызывала у нас восторга. От нее шел кисловатый тяжелый запах. Когда растаяли последние пятна старого зимнего снега, под ним обнаружились консервные банки, бумажные и полиэтиленовые пакеты, человеческий и животный кал, ржавые шины, обернутые грязными бинтами, использованные шприцы и стеклянные пузырьки от таблеток, тряпки, старые носки, распадавшиеся на куски кеды и истлевшие супинаторы для ботинок.

Образ базового лагеря, который зрел в нас в течение месяца похода и приобрел сказочные формы, был разрушен. У нас было такое же чувство, какое испытывает человек, ищущий уголок нетронутой природы в Повыдржи или на Шумаве и находящий на полянах то, что мы обнаружили у подножия Макалу.

Мы неожиданно осознаем горечь плодов цивилизации, понимаем, что нас ждет холод и недостаток дров, потому что лес и последние склоны, поросшие можжевельником, далеко. День дороги и тридцать килограммов на спине носильщика равняются двенадцати рупиям из экспедиционной кассы.

Непальский и чехословацкий флаги не похожи друг на друга, но у них одинаковые цвета. Красный цвет — радости и жизни, синий — неба и белый цвет — снега и великих гор. Гимны, звучащие над долиной Баруна, относит ветер. Мы прикрепляем флаги к грубо отесанной рябиновой жерди, принесенной из Тадо Са, рядом с выцветшими флажками шерп.

На вершине Макалу снежный стяг и белые разорванные облака вытянуты на восток в сторону Тибета. Ветер западный.

Где ты, страна, где на скалах шумят сосны и молнии сверкают над горными пиками?

Базовый лагерь — это поселение у подножия горы, центр цивилизации со всеми ее достоинствами и недостатками (последних, кажется, больше) среди дикой природы. В базовом лагере ставится большая общая палатка, где можно сидеть у большого стола, играть в шахматы, карты и домино, писать письма и разговаривать до бесконечности, здесь есть мощный радиоприемник, рации для связи с высотными лагерями. В базовом лагере есть движок и лампочки — можно иногда включать электрический свет, есть походная кухня с плиткой и печкой, работающей на бутане, здесь даже есть бар: сбитая из экспедиционных ящиков полочка, на которой можно найти кофе и чай, сахар, пряности, компот, сыр, рыбные консервы и маринованные огурцы. Здесь же размещается склад, до потолка набитый ящиками с продуктами, «зеленная лавочка» с луком, чесноком и картофелем и каменный ледничок среди скал, где висят колбасы и окорока. На складе есть мешок риса и мешки с мукой и цзампой, центнеры консервов и сахара. В базовом лагере также размещается склад оборудования и снаряжения, где можно найти все: от рубашек и нижнего белья до веревок, защитных очков и лыжных палок. В базовом лагере помещаются кухня, палатки шерп и альпинистов, палатка для больных и палатка-лаборатория наших ученых. У общей палатки есть крытая веранда, перед ней установлен штатив со специальным биноклем, нацеленным на ребро Макалу. В командирской палатке помещаются касса, пишущая машинка и магнитофон. Шерпы устраивают в базовом лагере свое святилище: устанавливают шест, обвешанный молитвенными флажками всех цветов, и плоский камень для совершения жертвоприношений.

В базовом лагере есть даже канализация: желобок, ведущий из кухни вниз, где под откосом копится груда отбросов.

Над лагерем высится видимая со всех сторон охристо-черная стена Макалу. До нас доносится несмолкающий вой ветра на юго-восточном, «японском», гребне, на западном, «французском», ребре и на острых выступах юго-западного ребра.

После получасовой ходьбы мы поднимаемся на морену, поросшую оленьим, или исландским, лишайником, померзшими прошлогодними цветами эдельвейсов, и оказываемся напротив южной стены Макалу. Отсюда мы в первый раз увидели Эверест.

Над пустынной Барунской долиной, над широкими тибетскими седловинами возвышаются Лхоцзе (8504 метр) и Лхоцзе Шар (8383 метра). Чуть восточнее вздымается над Южным седлом величественная пирамида. Мы видим типичную слоистость склонов, спускающихся к седлу. Эти склоны нам хорошо знакомы по фотографиям и описаниям в книгах. Мы смотрим на величественную островершинную пирамиду, состоящую из трех гребней: отвесного западного, более пологого северного и южного; мы видим гору гор, вечно прикрытую прозрачной волшебной вуалью, которая на северо-востоке превращается в длинный шлейф облаков. Когда на минуту усиливается ветер, гора открывает свою вершину, такую белую на темно-синем небосводе.

Эверест, Джомолунгма, Сагарматха.

Я спросил сирдара, что означают эти названия. Вот что он ответил:

— Эверест — это был англичанин, но я не знаю точно, кем он был. «Джомолунгма» значит «Великая матерь», настоятельница женского буддистского монастыря. «Сагарматха» значит «Чело» или «Голова моря, океана».

Возможно, знатоки хинди, непальского и тибетского языков не согласятся с этим толкованием. Но у нас не было причин не доверять филологическим познаниям Анг Тембы.

Он и другие шерпы произносили название высочайшей горы мира как Чомолунгма. Так же произносили его своими чешскими и словацкими языками и мы, слушая шерп чешскими и словацкими ушами. Так же мы и писали его, не обращая внимания на официальную терминологию. Ее создатели не имели возможности несколько месяцев жить и разговаривать с людьми, в чьи колыбели сквозь незастекленное окошко шерпской хижины заглядывала Чомолунгма. Очевидно, они пользовались английской транскрипцией, а это уже выжимка из выжимок.

Наши языковеды, наверное, никогда не разговаривали с работниками горной службы в Высоких Татрах. Иначе они не предписывали бы альпинистам, стоявшим на вершине первого восьмитысячника, покоренного спортсменами из Чехословакии, говорить «Нангапарват». Поколения чешских и словацких восходителей рассказывали о вершине Нанга Парбат. А ведь именно альпинисты чаще всех и с наибольшей заинтересованностью произносят названия вершин. Наверное, восходители всегда будут произносить названия гор по-своему, не так, как рекомендуют толстые словари. Например, мы так же, как люди из долины реки Заря, называли одну из великолепных гималайских вершин «Канченченга».

Однако покинем сферу, столь далекую от гор, вздымающихся в поднебесье.

Мы стоим на пустынной морене стареющего Барунского ледника, а под нами лежит долина, усыпанная камнями, которые свалились со стен Макалу. Беспрерывно дует ветер, потому что пологие северные седловины главного хребта Гималаев открывают дорогу воздушным массам, движущимся из сердца Азии.

На северо-западе ущелье замыкают Лхоцзе и Эверест. Мы поворачиваемся, чтобы спуститься в базовый лагерь.

Я помню, что легендарный проводник по Татрам Янко Почувай, водивший туристов на Герлах и Высокую, носил в заплечном мешке кусок сала, завернутый в промасленный платок, хлеб и флягу сливовицы. Съев хлеб и сало, он складывал платок в мешок. На том месте, где Янко ел, не оставалось ни корочки, ни бумажки, не говоря уже о банке из-под сардинок.

Конечно, гималайская экспедиция — это не восхождение на пик в Татрах. Однако, если бы не прогресс двадцатого столетия, мы гнали бы с собой овец и коз, несли мешки муки и цзампы, риса и сушеных фруктов, соли и сахара, у нас не было бы ни одной баночки консервов. Возможно, на месте лагеря экспедиции оставались бы только выделявшиеся квадраты земли, где стояли палатки да каменные стенки.

Но мы дети цивилизации, и заботливая мать дает нам с собой в дорогу все возможное, чтобы мы не тосковали. Кроме того, жители перенаселенных городов, мы привыкли к грязи и беспорядку и чувствовали бы себя неуютно среди камня, снега и синего неба. Поэтому, чуть обжившись, мы открываем консервы, которые мать-цивилизация дала нам с собой. Открываем свинину в собственном соку или абрикосовый компот или же включаем магнитофон, а ведь магнитофонная лента — это не что иное, как консервированная музыка.

Если атмосфера базового лагеря наполнена вонью отбросов, если урчит движок, если играет радио Катманду, магнитофон альпинистов и вдобавок кто-то крутит ручку транзистора, ловя какую-то свою волну, значит, созданы самые совершенные жизненные условия и на краю света. И когда ветер, который всегда с нами, поднимает пыль и бумажки, мы чувствуем себя как дома на негостеприимной почти пятикилометровой высоте третьего полюса Земли.

Несмотря на то, что условия жизни в базовом лагере с гигиенической точки зрения оставляли желать лучшего, несмотря на то, что по желобку из кухни текла грязь, несмотря на то, что все новые банки и мусор всех сортов громоздились в непосредственной близости от лагеря, несмотря на то, что и шерпы и восходители весьма просто относились к естественным человеческим потребностям, в летописи экспедиции не отмечено ни одного неприятного события, которое можно было бы отнести на счет вышеназванных беспорядков. Причина, очевидно, в том, что микробы, населяющие почву, быстро гибнут под воздействием ультрафиолетового излучения, а хлорвиниловая фляга переживет геологические эпохи.

И все же однажды, когда наслоения отбросов под мореной стали приобретать характер геологических отложений, был назначен субботник по благоустройству территории. Мы убрали весь лагерь и его окрестности, невзирая на то, были консервные банки изготовлены в Чехословакии или в Японии, невзирая на то, был ли серебристый пакетик с пестрой картинкой наполнен суповым концентратом в Любляне или в Бышицах. Лагерь был идеально убран, а весь мусор сложен под мореной и обнесен каменной стенкой. Потом всё полили бензином, и бывший лама в Тхаме, шерпа Зеепа, зажег костер, вызывая детскую радость у шерп, которые обогатили свой жизненный опыт таким понятием, как субботник.

Позади кухни повар Анг Ками вскопал землю лопаткой для расчистки снега и при помощи ледоруба взрыхлил грядку для лука и чеснока, заложив таким образом основу самостоятельного производства овощей. Животноводство появилось в базовом лагере позже.

В первой половине апреля нас покинули два шерпа, вспомогательные носильщики Пасанг Норбу и Лхакпа Норбу. Они отказались ходить за дровами, потому что это неподходящая работа для молодых, подающих надежды шерп. Мы выплатили им деньги, снабдили спальными мешками и запасом продуктов на несколько дней. Они ушли, досадуя, что мы их не очень уговаривали остаться. Оба были крепкими парнями, а Пасанг Норбу отличался сообразительностью, следил за своей внешностью и хорошо говорил по-английски. Жаль было расставаться с ними.

Скоро мы поняли, что в деле замешаны шерпы, вернее, шерпани — женщины.

Они присоединились к нам в Дхаран-Базаре, когда экспедиция начинала свой путь к Макалу. Сначала мы думали, что они собираются нести груз, хотя бросалось в глаза, что они одеты иначе, более чистоплотны и рослы. На женщинах были темные шерпские наряды с красно-зелеными фартуками. Эти ангельские создания с черными косами, которыми они привязывали к темени сложенные вчетверо махровые полотенца, чтобы уменьшить давление ноши, как будто с неба свалились. У них была темная кожа, широкие скулы и миндалевидные глаза с третьим веком. На своих сильных ногах, крепких спинах и шеях они могли унести такую же ношу, как носильщики-мужчины, а может быть, еще больше.

Во время похода они держались возле кухни, несли посуду и вещи шерп. Женщины получали плату как носильщики и питались отдельно, хотя все говорило о том, что шерпы улучшали их меню из общих запасов. Когда мы дошли до области снегов, женщины продолжали идти в теннисках, которые постоянно были мокрыми.

Не успели Пасанг и Лхакпа переправиться на другой берег Баруна, как к нам пришел Анг Темба с предложением, чтобы шерпские женщины взяли на себя обязанности ушедших носильщиков.

Раньше нам казалось странным, что женщины не возвращаются в долину вместе с остальными носильщиками, но теперь все стало ясно. Мы не могли не согласиться с предложением сирдара, потому что кто-то должен был ходить за дровами. Таким образом, женщины получили заработок, мы были обеспечены дровами, а шерпы — дамским обществом.

Дамы действительно отличались выносливостью и носили тяжелые вязанки веток и корней из леса, до которого было почти полдня пути. Они безжалостно поджигали можжевеловый подлесок, а когда хвоя сгорала, выкорчевывали дерево из каменистой почвы. Это была очень тяжелая работа, но никому из шерп и в голову не пришло хоть иногда помочь женщинам.

Шерпские женщины обращались с кукри так же ловко, как и с вязальными спицами, носили грузы в лагерь 1 и спали на холоде у костра среди ледяных камней, а иногда вместе с шерпами в палатке.

Позднее мы узнали, что одна из женщин была служанкой, а теперь станет хозяйкой в доме шерпы по имена Карма Тхеле, другая — кузина почтового скорохода Анга Пхурбы, третья — невеста сирдара, а четвертая — платоническая любовь всех шерпов.

На шершавом валуне женщины делают углем пометки, каждая черточка означает один день работы для экспедиции. Они не умеют ни читать, ни писать. Их книга учета навсегда осталась на морене над базовым лагерем.

Сняв со спины ношу, женщины нагревают воду и, добавив в нее жидкость для мытья посуды, моют свои расплетенные волосы, несмотря на холод, поздний час и то, что среди экспедиционного снаряжения нет фена. Жар костра, в котором горят благоухающие смолистые ветки, превращается в высшей мере ароматную сушилку. Вопреки жестокому химическому составу для мытья посуды, который разъедает даже кожу рук, их волосы, волнами спадающие гораздо ниже пояса, блестят в свете вечернего костра.

С течением времени женщины становились все красивее, несмотря на то, что их прежде чистые национальные тибетские платья становились все более потрепанными и грязными, а белые полотенца на головах посерели от грязи. Только волосы сияли, пока на кухне было достаточно жидкости для мытья посуды. Когда она кончилась, без сомнения не без помощи шерпских дам, блеск волос потускнел. А Дава с Мингмой вынуждены были чистить посуду можжевеловой золой.

На обратном пути женщины быстро потеряли все свое очарование. Бедняжкам понадобился весь запас их самоотверженности, чтобы переносить езду в «Татре-148», обладающей весьма жесткими рессорами, в особенности на серпантинах через горный массив Махабхарат; до Катманду они доехали в прежалком состоянии.

И все же да не будут забыты их имена:

Нима Янг Дзи с прекрасными косами и статной фигурой, заслужившая прозвище Верблюд;

Пхурба Янг Дзи, которая по непонятной причине перекрашивала свои черные волосы в рыжий цвет и постоянно смеялась;

Анг Пхурба, самая младшая, единогласно избранная Мисс Макалу 1973;

Тхома Чиринг с лицом, изрытым оспой, самая некрасивая из всех, все время вязала чулки из грубой овечьей шерсти.

9

В то лето в Доломитах лило как из ведра. Нам не хотелось вылезать из теплого автобуса, но руководитель нашей маленькой экспедиции Владимир Прохазка, по прозвищу Хрущ, был неумолим. Он выгнал нас под ливень в селении Маззин. Через минуту мы промокли до костей, шагая с тяжелыми рюкзаками и тюками, в которых были палатки, веревки, спальные мешки, консервы, плитки, крючья и прочее альпинистское барахло.

По узкому горному шоссе, по белому известняковому щебню струились потоки дождевой воды, и мы были единственными восходителями, поднимавшимися к пикам горной группы Катиначьо. Все остальные с удивлением и усмешкой взирали на нас из автомобилей, преодолевавших крутизну шоссе с урчанием и тарахтеньем, характерным для «фиатов».

Дойдя до леса и найдя место для лагеря, мы поставили палатки на совершенно мокрой траве и развели костер из совершенно мокрых дров. Нам удалось и то и другое, несмотря на то, что все время лило, потому что мы были не только альпинистами, но и охотниками.

Мы не завидовали итальянцам, которые на машинах доехали до самого горного приюта, а на следующее утро — прямо к месту восхождения на стену. Мы не завидовали им и вечером, когда они после восхождения спускались к самым дверцам своих машин, залезали в них и, переодевшись в сухие свитеры пастельных тонов, попивали кофе из термоса и слушали радио.

Мы сматывали мокрые веревки в мокрые рюкзаки, и сами, мокрые как мыши, возвратившись в холодные палатки, забирались во влажные спальные мешки, а итальянские альпинисты, спустившись по серпантинам в Больцано, Тридент, Верону или Милан, проводили вечер в кино или в баре.

Впрочем, для того чтобы найти подобные примеры, необязательно ездить в итальянские Доломиты.

Конечно, читатель понимает, что альпинизм современный отличается от альпинизма того времени, когда впервые были покорены Монблан и Маттерхорн. Восходители ставят перед собой определенные цели и выбирают средства для достижения этих целей. Потому что альпинизм стал игрой.

Это касается и экспедиционного альпинизма. Правда, до сих пор никто не установил правил игры. Поэтому остается открытым вопрос, можем ли мы досадовать на итальянцев, которые, в то время когда проходила чехословацкая экспедиция на Макалу, покорили Эверест с применением самой современной техники, скоростных транспортных средств и с помощью большого числа людей — восходителей и носильщиков.

На юго-западном ребре Макалу мы поднимали вверх палатки, запасы продуктов, кислорода и устраивали лагеря 1, 2, 3, 4 и 5, слушая по вечерам сообщения непальского радио о восхождении итальянцев на Эверест. Мы узнавали о том, что итальянские альпинисты ежедневно получают из Катманду свежие фрукты и овощи, мы знали, что они могут каждый день связаться по радио или по телетайпу через Катманду с Римом, с родиной, с семьей.

Мы испытывали смешанные чувства. Потому что и мы с удовольствием отведали бы свежих бананов и апельсинов, с удовольствием приготовили бы себе салат из помидоров и огурцов. Возможно, мы бы не отказались нарушить неписаные правила экспедиции.

В противоречивости наших чувств таилась условная граница, отделяющая экспедиционный альпинизм от неэкспедиционного. Весьма подвижная граница, потому что и на Петршин можно подняться от здания Центрального комитета Чехословацкого союза физического воспитания, находящегося в Праге на Поржичи, экспедиционным образом, устраивая промежуточные лагеря на Уезде и на Небозизке.

Экспедиция тоже игра, хотя и серьезная. Иногда очень серьезная, но она никогда не должна превращаться в драму.

Конечно, читатель ищет в альпинизме и то и другое. Авторы книг об альпинистах и сценариев фильмов с удовольствием утоляют их жажду. Поэтому мы снова и снова сталкиваемся с вопросами: «Происходили ли с вами романтические, волнующие, опасные и драматические события?» А ведь в экспедиции нет ничего романтического и драматического. К экспедиции нельзя подходить с таких позиций, не следует ждать острых ощущений. Экспедиция должна быть тщательно подготовлена и четко организована, так, чтобы романтике и драме не оставалось места в самой стратегии и тактике восхождения, а также в человеческих взаимоотношениях внутри коллектива экспедиции. И волнений должно быть как можно меньше.

Конечно, каждый — иногда в самом укромном уголке сердца — хранит свое отношение, субъективное, к горе, к восхождению, к экспедиции, к коллективу, к своим товарищам и — к самому себе. Иногда в таком укромном уголке живет честолюбие, чисто субъективное желание, чтобы исполнились чисто субъективные романтические мечты, мелкие субъективные драмы и — жажда славы.

Но все это должно быть отодвинуто в сторону, когда совершается такое большое деяние, как большая экспедиция на высочайшую гору.

Уже много раз многие альпинисты отмечали, что восхождение на высочайшие горы означает, с одной стороны, дрожание от холода, а с другой — мучение от жары, что восхождение в Гималаях состоит из девяти частей страданий и только одной части радости. Что едва ли может существовать золотая середина между двумя этими крайностями. Что восхождение — это усталость, самоотречение, головная боль и плохой сон или бессонница. Что это тяжелый труд. Наконец, что это, собственно, не что иное, как поход, и постоянное вскарабкивание вверх, и спуск, и постоянное чередование спусков и подъемов.

Все это — и в особенности последнее — верно, если говорить об экспедиции. Продукты и снаряжение нужно отнести наверх, потом шерпы и альпинисты возвращаются и, отдохнув, снова поднимаются. Экспедиция медленно, невероятно медленно, шаг за шагом, вздох за вздохом, буквально по метру двигается вверх по отмеченной трассе. Поднимается до лагеря 1, 2, 3... до лагеря Х и У, пока наконец не поднимется выше последнего лагеря — возможно, это и есть вершина.

Это похоже на бег и спортивные игры. Забег, полуфинал, финал. И спринтеры всегда возвращаются на старт, чтобы бежать снова. И наконец один из них станет абсолютным чемпионом. Или не станет им никогда.

В этом заключается субъективная драма, потому что в ходе экспедиции каждый преследует свою цель, каждый хочет подняться как можно выше. Однако кто-то дойдет только до лагеря 1 или до лагеря 3, а кто-то ступит на вершину. А кто-то, вообще никуда не взбираясь, наслаждается тем, что он присутствует при восхождении, что он в горах, что он в Гималаях. Он занимается кухней и рацией, продуктами, почтой и денежными расчетами, выдает сигареты шерпам, заботится обо всем. И в этом его судьба, даже если иногда это судьба кладовщика, лавочника, конторщика.

Экспедиция — сумма или, точнее, произведение всех судеб, маленьких личных драм, но сама экспедиция не должна выливаться в трагедию. Проигрыш в беге на пять километров и проигрыш в горах влекут за собой разные последствия.

Большое значение имеют сложные человеческие взаимоотношения в замкнутом коллективе экспедиции. Они становятся объектом фильмов и романов. Однако сложность человеческих взаимоотношений проявляется одинаково в отрешенности подводной лодки и в отрешенности гор. Главным же героем, который представляет ядро и основу пьесы, очевидно, для подводной лодки становится море, а для альпинистской экспедиции — горы. Только они могут стать источником драмы или трагедии. К сожалению, природе часто приписывают человеческие черты, которые на фоне солнца, ветра и мороза, на фоне камня и бесконечного неба выглядят странной композиционной деталью, как если бы в джунглях Баруна установили стенды с рекламой.

Чехословацкая экспедиция представляла собой организм почти профессиональный, в лучшем смысле слова. Каждый знал, что́ он должен и чего не имеет права делать. В единстве коллектива, состоящего из девятнадцати мужчин различных профессий, образования и возраста, не должно было оставаться места для личных конфликтов, ссор и сплетен или хотя бы для недовольства и плохого настроения. И если что-либо подобное могло или собиралось взойти и разрастись над поверхностью жизни и работы экспедиции, то сразу же подавлялось сознательными усилиями индивидуума и всего коллектива.

Сразу, 2 апреля, экспедиция не остановилась в базовом лагере, а будто по инерции взобралась еще на 1000 метров выше: был разбит лагерь 1 на высоте 5900 метров на могучем скалистом выступе, с двух сторон окруженном ледником, который спускался со стены Макалу. И вот палатки лагеря 1 стоят на каменистом выступе под южной стеной. Огромный козырек из камня и льда нависает над лагерем, напоминая стены в Доломитах. Правда, только формой и общим впечатлением, отличаясь размерами и горными породами, обнаженными на такой высоте. Скала дерзко выставляет напоказ свое величие и красоту.

Стена Макалу сложена из светло-охристого гранита, исполосованного фантастическими кривыми черной породы, преломляющимися под острым углом наподобие молний. В геологический период, близкий к нашей эре, горообразующие силы, стремясь разорвать цепи земного тяготения, взломали твердь Тибета и Индии, взметнулись вверх к бесконечности Вселенной и, не достигнув ее, застыли судорожными кривыми.

Руки уже пахнут горьковатой смесью солнца, льда и камня — квинтэссенцией высот, придающей коже аромат вечной альпинистской ностальгии. Сухой ветер уносит аромат, который выше мелочей жизни, к высям, где обитают звезды.

Лагерь 1 разбит на том же месте, где осенью 1972 года стоял лагерь 1 югославской экспедиции. Однако дальше югославская и чехословацкая дороги разойдутся. В то время как югославы двигались влево через верхний западный ледник (который мы называли югославским) к стене Макалу, мы будем траверсировать вправо восточный, или нижний, ледник (чехословацкий). Перейдя ледник поперек, мы достигаем юго-западного ребра, по которому проходит путь восхождения.