Восхождение на Макалу

Вокруг рогов барана затягивается веревка. Мингма тянет за нее, а Дава держит животное за задние ноги. Шея вытягивается так, что рога не мешают удару. Кукри мелькает в воздухе, как молния. Зрители слышат только тихий звук столкновения лезвия с хрупкими шейными позвонками. Десятая доля секунды — и голова отделена от туловища. Из артерий брызнули две струи крови, под которые проворно подставляется кружка, купленная в свое время в пражском универмаге «Белый лебедь».

Происходящее напоминает гравюру, изображающую знаменитую казнь на Староместской площади. Эта картина расстроила бы англичанок, борющихся за равноправие собак и кошек.

Однако шерпы смеются. Ведь одним движением серпа во время жатвы уничтожаются сотни жизней, если не тысячи.

Бросать жребий, кому достанется шкура, нет надобности, потому что шерсть выщипывают, как перья, кожу опаляют над костром — и вот уже выпотрошенная туша висит рядом с салом, электрической лампочкой и бараньими ногами, по которым можно изучать тонкие переплетения мышечных волокон.

Недолгая пасха заканчивается: животы набиты мясом, вареным картофелем, рисом, без которого невозможно обойтись, и супом из двух куриц и одного петуха.

Вчерашний путь от реки Арун до «лобного места» отличался крутыми подъемами и спусками, какие невозможно найти в других горных системах. Так что зубы заслуженно жуют жесткое мясо. Шерпы смеются. Смеются и сахибы, потому что животы снова наполнены. Палач из Бункина вытирает кукри. В награду он получает кровь и потроха. Из крови, цзампы и пряностей он сделает особый фарш и наполнит им бараньи кишки.

Похоже, что пасха забыта (ведь и крашеных яиц не было) и торжество превращается в праздник по случаю забоя скота. К сожалению, гималайские кровяные колбасы острее бритвы, а еще острее шерпские, которые приготовил Анг Ками со своим коллективом.

Несколько дней назад нам представилась возможность увидеть Макалу во всей красе, рассмотреть ее очертания, детали гребней, стен и юго-западного ребра. Мы стояли на самом высоком месте горного хребта над Кхандбари. Тропа покинула реку Арун, чтобы вновь приблизиться к Заре в каньоне, через который перекинут мост, сплетенный из лиан, древесных воздушных корней и побегов бамбука.

На гребне в виде алтаря или гробницы сложены камни с вытесанными на них молитвами. Буквы и изображения задумчивого Будды покрыты лишайником, святилище выглядит заброшенным. Народ восточного Непала мало заботится о религии. Все же шерпы вывешивают зеленые с желтым и красным флажки, специально купленные в Катманду. Анг Темба, заглядывая в замусоленную тетрадь, читает молитву. Остальные отвечают словами из буддийских псалмов, как процессия, восходящая на святую гору. Потом северо-восточный ветер, дующий через перевал Попти Ла, который расположен восточнее Макалу, уносит брошенную горсть риса. Шерпы, стоя лицом к Гималаям, зажигают пахучие высушенные травы.

Мы идем по тропе, похожей на парковую дорожку. Она тянется вдоль гор, северный склон которых покрыт джунглями. Вокруг нас чаша гигантских папоротников. Мы пьем воду из чистых родничков (джунгли сохраняют влагу) под лишайниковыми завесами, полными клубней орхидей. Мы шагаем по выжженному южному склону. Потом тропа снова перебирается на тенистую и прохладную северную сторону горы. Девушки с раскосыми глазами срывают красные цветы рододендронов и украшают ими иссиня-черные волосы, они смеются, демонстрируя безупречные зубы, незнакомые с пастой и щеткой.

Смеется весь караван, шагающий через джунгли. На обратном пути мы назвали лес пиявковым, потому что тысячи маленьких пиявок висели с нижней стороны листьев, влажных от муссонных дождей. Пиявки присасываются к теплой коже носильщика, шерпы или альпиниста. Путники задевают за листья, но сейчас пиявки спят, и только наросты клубней орхидей среди гирлянд лишайников напоминают об опасностях, таящихся в джунглях.

Мы вновь спускаемся к реке Заря, и Макалу скрывается за высокими белыми гребнями, которые нам предстоит преодолеть в ближайшие дни. Отдыхаем под сенью старых деревьев, потягивая арак — продукт перегонки мутного чанга; процесс производства чанга мы наблюдали и поэтому не можем пить его. Просо или рис заквашивают в деревянных сосудах, потом туда добавляют воду, давят и отцеживают. Получается сероватая мутная жидкость, по вкусу похожая на перебродившую грязь. Это гималайское пиво. Правда, Анг Пхурба — один из почтовых скороходов, носящих в рюкзаке портфель с документами экспедиции, — пьет чанг с удовольствием и без опасений, да еще закусывает подаренной мною макрелью в собственном соку, чавкая как поросенок.

Макалу скрыли зеленые склоны долины. «Индейцы» шагают без устали, подгоняя двух коз и козла, купленных на заработанные деньги.

На далеких склонах за Аруном леса кажутся рыжими от огня, поднимающегося к области вечных снегов. Дым окутывает вершины гор, огонь оставляет полосы сожженного леса, которые должны стать пастбищами, а может быть, даже пашнями. Это непонятная земледельческая операция, потому что муссонные дожди смоют почву с пожарища, обнажив камень, как белый шрам на боку горы.

Носильщики усаживаются один за другим и под бесконечную болтовню вылавливают друг у друга из кос и из-за ушей незваных паразитов. У шерп есть транзистор и всю дорогу звучат шлягеры, которые постоянно передает непальское радио из Катманду.

По мере того как тропа спускается вниз к Аруну, снижается и уровень сахара в крови путников. День клонится к вечеру, усталость и раздражение нарастают, пока вечером в лагере набитые животы не восстановят взаимопонимание и веселье, взрывающиеся над палатками фейерверком мужественности. Челюсти и органы пищеварения работают на полную мощность. Все поглаживают животы, наполненные рисом и консервами производства мясной промышленности в Праге.

Есть что-то чрезвычайно смелое в анатомии человека, когда он с такой страстью предается постижению анатомии свиньи домашней.

Шумит река Арун.

Мутные зеленые воды, волна за волной, катятся под весьма ненадежным мостом. Он висит на канатах, сплетенных из лиан, представляя собой удивительную, шаткую мостовую конструкцию, держащуюся над речными порогами с божьей помощью. По нему уже идут носильщики и альпинисты.

Немного выше по течению по распоряжению его величества короля непальского Бирендры строится новый мост. Два бетонных пилона уже поставлены, над диким потоком натянуты стальные канаты. Когда мост будет достроен, на пути к Макалу одним приключением станет меньше.

А пока лиановый мост — это самый напряженный участок пути. Напряжение вызывается постоянным ожиданием того, что мост обрушится, а люди и грузы утонут в водах Аруна. Шерпы прикрепляют флажки с молитвами к прогнившим балкам конструкции, на которой держится мост. Еще до темноты часть грузов переправлена на другой берег. Шерпы укладываются рядом с экспедиционными ящиками на обоих берегах реки, шум которой покрывает все, как одеяло, сотканное из жесткой шерсти яка.

Несмотря на жесткость, шерсть яков — бальзам для усталых ног, она утихомиривает бурный ток крови в висках.

Почти все нейлоновые веревки, которыми альпинисты укрепили шаткую конструкцию моста, за ночь исчезли. Когда сирдару кажется, что мост может оборваться под тяжестью носильщиков — сейчас их на мосту четырнадцать человек, — он вывешивает все новые и новые флажки и наконец посылает на другой берег шнур с лентами. Его прикрепляют к стволу небольшого ясеня, почти догола обрубленного мачете.

Теперь мост застрахован почти на сто процентов. Триста носилыциков и триста экспедиционных ящиков, и все шерпы, и все альпинисты преодолевают его почти без ущерба, за исключением части металлических конструкций большой палатки, которые упали со спины носильщика и безвозвратно исчезли в волнах. Мост скрипит под тяжестью грузов, матерей и младенцев, «индейцев», которые несут на спинах коз и козла, мост качается над волнами. Если не смотреть вниз, что вызывает головокружение по двум причинам: из-за раскачивания моста и из-за волн, — и размышлять о высшей мудрости, которая распоряжается всем, то вы, осторожно ступая по веткам деревьев и круглым стеблям бамбука, свободно уложенным в переплетениях лиан, попадете на другой берег.

Дикостью дышат долина Аруна и касающиеся неба склоны над ней. Джунгли простираются от белых речных валунов до макушек зеленых гор, над ними высятся вершины, покрытые снегом, а еще выше темные скалы, за которыми виднеется Макалу. Внизу растут пальмовые рощи, где верещат обезьяны, потом ясеневые джунгли сменяются выжженными склонами, пахнущими полынью.

Караван карабкается по отвесной тропе вверх. Трудно сказать, сколько раз мы еще будем спускаться и подниматься. Далеко внизу на дне зеленого каньона остался лиановый мост.

Его крепления расшатаны. Позже почтовые скороходы, принеся из Тумлингтара в базовый лагерь первые письма, рассказывали, что вскоре после переправы чехословацкой экспедиции мост оборвался.

Наверное, вывесили мало флажков.

Смешливому непальскому народу не присуще злорадство. Однако непальцы больше всего смеются именно тогда, когда с кем-нибудь произойдет неприятность. Например, когда у носильщика на середине моста упадет шляпа и волны унесут ее без возврата к далекой Индии. Или когда носильщик поскользнется на мокрой глинистой тропе и шлепнется на «пятую точку». Да к тому же если экспедиционный ящик стукнет его по голове. Наши почтальоны до глубокой ночи рассказывали у костра о том, как оборвался мост, и смеху не было конца.

Я уверен, что, когда мост оборвался и оба конца относило к берегам, люди, переносившие груз, которого они лишились, смеялись, держась за лиановые канаты, так, что чудом не утонули.

Ночь на поляне над Бункином благоухает отнюдь не орхидеями, хотя бы потому, что эти цветы не издают запаха. Ночь пахнет людьми, кострами и весенними влажными джунглями. Это наш последний ночлег на сухой земле. В дальнейшем мы будем устраивать лагерь на снегу, на льду, на сухом промерзшем камне и на мокрой земле, с которой только что сошел снег.

Поляна спускается к потоку, откуда мы пьем чистейптую ключевую воду. Цветут лесная земляника и пурпурные первоцветы, зеленые, коричневые и оранжевые орхидеи паразитируют на гниющих пнях, которые, обрастая мхом и лишайниками, превращаются в страшилища самых пугающих очертаний. Корявые ветви и клочья лишайников выглядят на фоне освещенного луной неба как нелепый орнамент, забрызганный тушью. Висячие корни торчат неподвижно, как остановившиеся узловатые маятники, обросшие гроздьями орхидей. Голоса ночи. Радио Катманду и чисто мужские шутки сахибов, смех носильщиков и женщин, треск огня. Отдаленный шум реки. От корней поднимаются пряный аромат тления и кружащиеся светлячки. В густой непальской чаще царит тишина, потому что ее обитатели избегают человека. Длиннокосые мужчины из Бункина и Седоа сидят вокруг костров с шерстяными накидками на плечах. В бликах пламени женщины кажутся прекрасными и вызывающими. Они носят тяжелые серебряные браслеты, в уши вдеты большие круги серег, на шее — бусы из тибетской бирюзы. Босые плоские ноги с растопыренными пальцами не зябнут. Одежда их пахнет овцами, прогорклым жиром и тяжелыми, черными, ни разу в жизни не мытыми волосами.

6

Туру Ла и Кеке Ла — это не имена непальских красавиц, а названия горных перевалов. Мы не знаем, что они означают. Вместе эти перевалы образуют проход в Барунскую долину, который называется Барун Ла или Шиптон Ла — перевал Шиптона.

Европейцы впервые перешли через него с севера, когда в 1952 году Э. Шиптон и его спутники исследовали Барунскую долину, куда они проникли с запада через Намче-Базар и долину Хунгу. Таким образом путешественники проложили дорогу последующим экспедициям, которые добирались до Макалу вдоль реки Арун с юга Непала.

Весной 1954 года к подножию Макалу прибыли участники экспедиции Новозеландского клуба альпинистов под руководством Эдмунда Хиллари. Калифорнийская гималайская экспедиция под руководством физиолога Уильяма Сири также устроила базовый лагерь в Барунской долине. Немногочисленная новозеландская экспедиция покорила многие вершины и чуть было не нашла дорогу к вершине Макалу. Американцы сделали попытку достигнуть вершины по южному гребню, но из-за серьезных технических трудностей и наступления периода муссонных дождей им пришлось отказаться от восхождения.

В том же году после летних муссонных ливней в долину у подножия Макалу прибыла французская исследовательская экспедиция под руководством Жана Франко. Экспедиция совершила восхождение на Макалу II (7640 метров) и на Чомолонзо, которая поднимается на высоту 7790 метров уже на территории Тибета. С этих вершин альпинисты нашли наиболее простой путь к вершине Макалу: через перевал Макалу Ла (7400 метров), потом по северным склонам с тибетской стороны прямо на восточный гребень и оттуда на вершину. Весной следующего года другая французская экспедиция, во главе которой снова стоял Жан Франко, прибыла в Барунскую долину, и Макалу перестала быть девственным восьмитысячником. На вершину при самых благоприятных условиях, в каких когда-либо проходили экспедиции в Гималаях, ступило девять членов экспедиции. Это выдающееся достижение в гималайском альпинизме.

В последующие пятнадцать лет непальские власти не давали разрешений на восхождения.

Только весной 1970 года путь к горе вновь оказался свободным. Организуется многочисленная японская экспедиция под руководством Йогеи Итоги и Макото Хара, в составе которой были даже две альпинистки: Наоко Накасеро и Йоко Ашиия. С большими трудностями экспедиция достигла вершины по юго-восточному гребню, который пытались покорить американцы.

В следующем году к Макалу опять прибыла французская экспедиция во главе с Робером Параго и взошла на вершину по почти отвесному западному ребру. Это прекрасный острый гребень с безмерно тяжелыми участками восхождения по льду и скалам. Осенью 1972 года югославская экспедиция, руководимая Алешем Кунавером, предприняла попытку покорить южную стену Макалу. Маршрут восхождения по отвесной стене предполагал на подступах к вершине идти по западному, «французскому», ребру, но внезапный приход зимних муссонов, холод, метели и массы свежевыпавшего снега прервали восхождение югославов почти у самой вершины.

И вот в 1973 году перед вратами, ведущими к Макалу, стоит чехословацкая альпинистская экспедиция. Ею руководит Иван Галфи, обладающий опытом экспедиций в Гиндукуше и на Нанга Парбат.

Конечно, жители Седоа и Бункина, пастухи и их стада коз, овец и яков с незапамятных времен знают дорогу в Барунскую долину. В долину, которая на юго-востоке, где Барун Кхола впадает в Арун, становится глубокой и почти непроходимой, с юга ведет самая короткая дорога. Но альпинисту, который приехал за тысячи километров из Европы и прошел пешком двести километров вдоль реки Арун, Барунский перевал представляется таинственными вратами в неизведанное.

Если читателя утомляет долгое описание мелочей и тягот пути, он может пропустить страницу или отложить книгу. Мы не могли сделать ни того, ни другого. Мы должны были идти дальше.

18 марта, пятнадцатый день пути из Дхаран-Базара. После ночи в джунглях мы шагаем по лесу, лишенному листьев. Он похож на рисунок карандашом. Мы шагаем прямо по цветам орхидей, как девочки, участвующие в празднике тела господня, правда слегка одичавшие от усталости и близости гор. Носильщики гонят овец и ягнят для жертвоприношения, которое состоится, когда мы доберемся до Барунской долины. Несмотря на спускающийся с гор холод, носильщики полунагие и босые, потому что они члены аскетической и дикой секты тяжелого труда, кашля и вздохов; символ самоотречения их секты — перекинутый через лоб ремешок экспедиционного груза. Они идут вверх, к перевалам, над которыми стоят черные тучи, к перевалам, за которыми скрыта долина обетованная, не имеющая для них никакого значения. Потому что их призвание — дорога, а не цель ее.

Караван покидает заросли волчьей ягоды. Аромат кустов дурманит, и голова кружится от воспоминаний о весеннем лесе где-нибудь у Карлова Тына, там волчья ягода издает благоухание, столь отличное от запаха воскресного шоссе.

Мы шагаем через заросли рододендронов, настолько густые, что холодное оружие в руках мужчин неустанно ударяется о твердое дерево, которое не выделяет смолу. Ярко-алые цветы рододендронов, как будто бросающих вызов, который остается неуслышанным, режут глаз, как пятна крови из разодранных ступней носильщиков на белом снегу.

Только смех и веселые разговоры слышатся над цепочкой носильщиков. Под босыми ногами подтаивает фирн. Не плач, а веселые песни вылетают из груди, сдавленной тридцатикилограммовым грузом. Печаль появляется в глазах, когда бушует снежная буря, когда посиневшие ноги стерты до крови. Мужчины и женщины с безнадежной покорностью стоят, не в силах даже дрожать от холода и сырости. И когда женщин тошнит от высоты и усталости, раскосые глаза их приобретают извиняющееся выражение.

Под свист метели мы разбиваем лагерь на высоте 3600 метров. Здесь мы проведем три ночи, здесь мы расстанемся с носильщиками, заново упакуем и распределим багаж, здесь снова начнутся раздраженные дискуссии с шерпами, которые, впрочем, закончатся катанием на лыжах.

21 марта 1973 года, в первый весенний день, мы преодолеваем Барунский перевал.

Стоя на первом взлете гребня, острого, как гребень Рогачских гор, мы смотрим на Макалу, все такую же далекую. Горизонт на севере заслоняют серые тучи страны, где до сих пор царит зима.

Мы успокоились, определившись в мешанине времен года. Погода напоминает чешский январь и февраль. Мы радуемся, ожидая весну, не зная, что через несколько дней весна кончится и мы снова очутимся среди трескучей зимы.

На покрытом снегом альпийском лугу устроен перевалочный пункт. Около сотни носильщиков за три дня доставили сода все экспедиционные грузы, сложив их под нейлоновым полотнищем. И вот уже цепочка носильщиков вьется вверх по крутому склону к седловине Туру Ла на высоте 4200 метров. Свет солнца прорывается сквозь тучи и робко освещает замерзшую поверхность большого озера. Носильщик за носильщиком — длинная змея каравана ползет дальше к перевалу Кеке Ла, расположенному ниже, на высоте 4140 метров.

Угрюмой и заснеженной открывается пред нами долина обетованная, глубоко врезавшаяся в черные скалы Больших Гималаев.

Снежная крупа сыплется из низких туч, дует ледяной ветер. Почтовый скороход Анг Пхурба останавливается около маленькой каменной пирамиды. Не найдя флажка или ленты, которые, развеваясь на северном ветру, возносили бы за нас молитву, он использует запасной шнурок от альпинистских ботинок. Красный шнурок, серый камень и белый снег складываются в трехцветный символ веры, надежды и радости.

Анг Пхурба произносит слова молитвы, сморкается известным способом без помощи носового платка, и мы спускаемся по каменистым склонам все ниже и ниже, на тысячу метров вниз, в рощи рододендронов, наполовину засыпанных снегом.

Мы перешли заветную черту, жившую в наших мечтах месяцы и годы. Наконец сон стал явью. Мечта материализуется в виде снежной пороши и промерзших камней, в виде промоченных кроссовок носильщиков и их босых ног, к которым прилипает заледеневший снег. Мечта приобретает сумрачную определенность января после мешанины из всех времен года. Реальность негостеприимна.

Все время падает снег, спуск бесконечен, мы тонем в снегу. Иван скатывается с седла на металлических лыжах и исчезает в хвойном лесу.

В этот вечер шерпы разбивают лагерь в Момбуке — романтическом уголке на северном склоне горного массива, через который мы только что перевалили. Алюминиевыми лопатками расчищаем место для палаток на крутом склоне. Прежде чем раскатать пол палатки, стелем под него хвойные ветки. Место кажется неприветливым из-за пронизывающего холода, усталости и едкого дыма кухонного очага, снег подтаивает, солнце скрыто тучами, из них сыплется ледяная крупа. Не будь солнце скрыто тучами, его все равно загораживали бы высокие стены гор. Тем не менее зеленые плауны и лишайники пропитаны влагой, и робкие первоцветы предсказывают, что наступит время, которое мы привыкли называть весной. Правда, здесь все относительно. Через сколько времен года мы уже прошли после того, как на аэродроме в Праге сняли зимние пальто! Истекла уже четвертая или пятая часть времени экспедиции, а мы все еще в пути к далекой цели, холодной, покрытой льдом.

Благоухает хвоя, пахнет свежестью снег. В палатке, с потолка которой капает конденсированная влага дыхания, холодно. Весь лагерь кашляет, когда утром на противоположной стороне долины восходит солнце, а над черно-зелеными макушками елей сияют белые пики Гималаев.

Ели в долине Баруна относятся к виду Abies spectabilis. Это самые красивые из хвойных, какие я видел в своей жизни. Горизонтальные ветви этих удивительно стройных деревьев опушены темно-зелеными благоухающими иголками. Нижние ветви искривлены, с них свисают бороды лишайников. Серебристая кора, вся в трещинах, кажется красновато-коричневой. Зелень елей будет сопровождать нас несколько дней до верхней границы леса, своим запахом вызывая тоску по северным лесам. Маленькие деревца, которыми густо заросли полянки, могут стать чудесными новогодними елочками. Люди из Седоа будут рубить с них ветки для костра и шалашей, и от стройных деревьев останутся голые стволы с хохолком зелени на макушке, похожие на доисторические хвощи.

Подобно семи вратам Фив долина Барун Кхола имеет семь ликов. Через семь краев несет дикие воды горная стремительная река Барун. «Кхола» — по-непальски «горная река», «коси» — «река». У реки Барун Кхола нет истока. Выпадающий снег, спрессовываясь под тяжестью собственного веса, формирует обширные фирновые плато и мульды на рубеже Тибета и Непала; образовавшийся лед стекает вниз по долине, повинуясь тем же физическим законам, что и вода. Он ломается на порогах ледопадов, падает со скал и откосов, на неровном дне он «бурлит», как река. Лед нагревается, тает и исчезает под мореной, которую сам на себе принес. Теперь это уже не лед, а вода и — по ущелью течет река Барун Кхола.

При впадении Барун Кхолы в Арун ее русло превращается в глубокий каньон, заросший лиственным лесом. Каньон становится все глубже.

Выше, над перевалом Барун Ла, начинается густой ельник, который наши специалисты по природоведению важно называют «зоной влажного хвойного леса с рододендронами».

Далее простирается область рододендронов и можжевельника, верб и пастбищ, сменяющаяся ледниковыми ущельями, напоминающими Кавказ.

Еще выше и севернее находится бесконечная область арктической пустыни, сухой и негостеприимной, высокие плоские седловины открывают ее для постоянного леденящего северного ветра с Тибета. Это край скудной растительности и древних морен, каменистая и песчаная пустыня и обширные осыпи. Шестой лик долины у подножия Макалу.

И наконец — необозримые фирновые плато, поднимающиеся к висячим ледникам Макалу, Барунцзе и многочисленных безымянных пиков с порядковыми номерами вместо названий.

Момбук — неприятное место для лагеря, холодное, затененное со всех сторон высокой стеною гор и густого елового леса, сквозь который с трудом продирается солнечный свет к обледеневшим крышам палаток. Подлесок елового бора состоит из рододендронов, их листва почернела от ночного мороза, но набухшие почки готовы в скором времени расцвести.

В то утро 22 марта мы в ожидании чая, который разносили Мингма и Дава, нежились в спальных мешках. Ровно в 6.53 по непальскому времени мы ощутили нечто вроде весьма приятного массажа мышц спины, проводимого опытной медсестрой. Как будто слабый электрический ток пробежал вдоль позвоночника.

Земля под нашими телами всхлипнула, стены палатки дрогнули. У нас было такое ощущение, будто по земле прошла волна и погладила нас, может быть чуть грубовато, по спине, от лопаток к пояснице.

Гималаи — это молодые горы.

Гималаи еще движутся и иногда встряхиваются, будто стремясь очнуться от охватывающей их нирваны.

Иногда Гималаи капризничают, как маленький ребенок, который не хочет спать и все же потихоньку засыпает.

А взрослые люди называют это землетрясением.

7

Преодолев Барунский перевал, мы сразу очутились в другом мире. Позади остались солнечные дни осени и бабьето лета, рождавшие в нас расслабляющее чувство ностальгии. С идиллическими мучениями покончено. С каждым днем мы все ближе к горе, которая на языке шерпов и тибетцев называется Макалу. Непальцы называют ее Кхумбакарна — «Спящий великан».

Ледяное дыхание гиганта чувствуется во всей долине.

Оглянувшись с перевала Туру Ла назад, на юг, мы увидели в тумане, поднимающемся из долины Аруна, весь наш путь от далеких индийских низменностей до Больших Гималаев. Местные жители называют их Махалангур Гимал — «Высокие горы, где живет снежный человек». Мы дошли до заколдованного края к северу от перевала Барун. Склоны голубые от снега, а противоположные южные склоны — темно-зеленые от покрывающего их дикого, молчаливого леса. Долину, по форме напоминающую острую латинскую V, наполняет шум сине-зеленых вод реки Барун, которая размывает дно до черного с серыми полосами основания. Речные откосы складываются из недавних отложений, находящихся в беспрестанном движении, постоянно падают валуны, сползают глина, грязь, щебень и песок.

Идет четвертый день, как мы остановились на высокой речной террасе, называющейся Пхематан. Палатки стоят на смерзшемся мху, жестких лишайниках и арктической траве с остатками снега. Горит костер из красных еловых поленьев и твердых веток сухих рододендронов, отличающийся от трещащего костра, сложенного из еловых и сосновых дров в Чехии или в горах Словакии. В огонь подложены стволы берез, и бесшумный костер пышет жаром, как раскаленная буржуйка. Мы празднуем день рождения, потому что по странному стечению обстоятельств больше половины членов экспедиции родилось в марте и апреле, и у нас всегда есть повод устроить праздник, во время которого рекой течет ром, запечатанный в жестяные банки специально для нашей экспедиции. Ради торжественного случая забит барашек.

Когда убрали складные кресла, на которых сидели у костра альпинисты во время праздничного ужина (колбаса, лук, маринованные огурцы, горчица и окорок) и стихла Барун Кхола, вокруг огня начался танец шерп.

В тесном хороводе, держась за плечи, шерпы притопывают и шаркают ногами, поют суровые песни, заполняя паузу перед припевом странными звуками, которые трудно передать обычными фонетическими значками. Шерпы не могут объяснить нам, что означает таинственный шелест губ: шпш-шпш-пшс-шпш-спш. Впрочем, выяснение содержания шерпского фольклора не имеет значения, альпинисты отвечают им попурри из чешских и словацких народных песен. Пение и ром способствуют тому, что раздоры с шерпами полностью забыты и торжествует чешско-словацко-шерпская дружба.

Во время танцев выясняется, что длинные волосы женщин, сопровождающих шерпов, не являются рассадником насекомых. Хоровод альпинистов, шерпов и их женщин вокруг костра так тесен, что можно ожидать распространения насекомых. Либо насекомые привыкли к жестким черным волосам шерпов и не проявили интереса к более тонким европейским волосам, либо у этих милейших людей они действительно не водились. Несмотря на то, что все участники экспедиции жили в очень тесном соседстве, у альпинистов не было обнаружено ни одного случая заражения насекомыми.

Костер тлеет, но не гаснет, а небо в это время затягивают снежные тучи. Где-то над ними вздымается пик Макалу из камня и льда. Планета вращается, и вершина, как грань алмаза, разрезает Вселенную. Этим величинам абсолютно безразличны песни, танцы, костры и биение сердец.

Хмурый лес Барунской долины. Голые стволы деревьев, изуродованные наростами лишайников, — как темные привидения; остатки снега, коричневая земля — все вокруг синеватое от холода и одиночества, которого не разогнать жару огня. Дым от костров, разведенных носильщиками, поднимается над лесом, как искусственный туман от дымовых шашек на съемках реалистического фильма.

Край, застывший от холода, дикий и замкнутый. Край страха, боящийся самого себя. С севера, с Тибета, дуют ледяные ветры, бешено кружащиеся в долине Баруна, потому что из нее нет выхода.

Время здесь безжалостно к мечтам и надеждам, к эгоизму и мелкому себялюбию, к горсти риса и голодным глазам, к зависти и честолюбию, замаскированному псевдообъективностью экспедиции.

Время одиночества.

В такую минуту вечером в палатке мы с Миланом в первый раз беремся за магнитофон, и к роялю садится Святослав Рихтер. Наполненный неповторимым запахом пражской весны «Рудольфинум» затихает, и первые аккорды концерта Чайковского звучат в весеннем воздухе Баруна. Но ни один кристалл льда не шевельнулся на чудовищной пирамиде Макалу от аккордов Пятой симфонии Бетховена, ни на секунду не стих тибетский ветер, преклонясь перед болью, которая вознесла водопад музыки к порогу равнодушной бесконечности.

На магнитофонных лентах, взятых нами с собой, из так называемой серьезной музыки в море песенок, шлягеров и прочей потребительской музыки были только отрывки из Гершвина, концерт для рояля «Бе-молль» и Пятая симфония Бетховена. Записи были весьма несовершенными, но для нас это не имело значения. К сожалению, произведения прерывались на середине, оставляя в сосредоточенных слушателях ощущение внезапно возникшей пустоты. Но мы радовались, что у нас есть хотя бы эти отрывки.

Среди носильщиков был один, по имени Бахадур, способный противопоставить получение вознаграждения возможности двигаться дальше. Быстроглазый Бахадур умел, убедительно жестикулируя, оказывать почти гипнотическое влияние на своих товарищей, носивших шерстяные шлемы, плотно облегающие голову и шею. В этих головных уборах они напоминали оруженосцев периода формирования городов в Чехии. Бахадур и его «оруженосцы» были наиболее опытными и крепкими носильщиками. От Момбука до Пхематана они несли двойной груз. Но в тот день, когда караван должен был начать подъем к месту следующего лагеря на опушке леса, Бахадур поднял бунт среди своих «оруженосцев» и стал их официальным представителем. Нейтральная сторона в лице остальных носильщиков выжидала, готовая в любую минуту присоединиться к забастовщикам.

Трудно объяснить, почему началась стачка. «Оруженосцы» добивались более высокой платы, но, когда мы пошли навстречу их требованию, они придумали новое. Им не нравились солнцезащитные очки марки «Окула Нирско», которые мы им выдали, когда экспедиция дошла до области вечных снегов. Их не устраивали наши шапки, они хотели другие, требовали шарфы, дополнительной платы на рис и цзампу. Переговоры с ними, происходившие у груды брошенных ими тюков, были бесконечными. Дескать, японская экспедиция снабдила их шапками, а французы дали им шарфы. Казалось, что носильщики устраивают забастовки из спортивного интереса или же потому, что хотят хотя бы день отдохнуть. Если мы не согласимся на их условия, они вернутся обратно через Барунский перевал и экспедиция застрянет в двух днях пути от базового лагеря.

В конце концов носильщики пошли дальше. После первых шагов по тропе вдоль реки Барун они забыли все треволнения от раздраженных переговоров, ход которых был столь же прихотлив, как бег волн Барун Кхолы. Когда на следующий день мы расплачивались с ними, они с непонятной гордостью отвергли повышение платы на две рупии и — вдруг решили вернуться обратно. И ничто не смогло заставить «оруженосцев» изменить такое решение.

Это были удивительные люди, джентльмены в душе. Бедняки с повадками принцев крови, они отличались загадочной эксцентричностью. Учтивость и бескомпромиссность, с которой они вели переговоры с сирдаром и сопровождающим нас офицером (нас они даже не удостаивали взглядом), вызывали у нас злость, зависть и, главное, ощущение собственного бессилия.

Забастовка «оруженосцев» отняла у нас целый, очень ценный день. В тот же день вечером шерпы привели в лагерь отца с сыном. Связав отца веревкой и привязав к бревну, они начали допрашивать его с пристрастием. Несчастный не сопротивлялся и даже не стонал, молча и почти равнодушно принимал побои. Только глаза выражали злость и гордость одновременно. Нам было жаль беднягу, но наши призывы к гуманности вызвали резкий отпор. Этот человек посягнул на банку компота, соблазнившую его нарисованными оранжевыми абрикосами. Банка вывалилась из картонной коробки, которую он нес. Стойкое изделие бумажной фабрики в Брно не выдержало долгого пути, ударов о камни и сырости тающего снега.