Восхождение на Макалу

Начинается всеобщее веселье, и на следующий день экспедиция преодолевает перевал Шиптона.

К сожалению, друзья уже не друзья!

Ледорубы и пуховые спальные мешки, так же как пуховые куртки, свитера, фланелевые рубашки из Вимперка и ботинки с подошвой вибрам, сделанные фабрикой «Ботана» в Скутче или же кооперативным предприятием «Подтатран» в Попраде, шерпы продают в Катманду за приличные деньги. Деньги, деньги и снова деньги. Они скрываются даже за дружбой шерпов, которые некогда отдавали жизнь за альпинистов, сносили выбившихся из сил восходителей с гималайских вершин и отогревали их отмороженные ноги теплом собственного тела.

И мы спрашивали себя, может ли существовать дружба там, где между людьми возникают отношения, — которые политическая экономия называет товарно-денежными.

3

Там, где индийская низменность постепенно переходит в горы, раскинулся край джунглей. Буйная зелень пальм, тиковых деревьев и лиан наполнена пением невидимых тропических птиц и воплями обезьян, похожими на человеческий крик. Говорят, ночью здесь раздается глухой рев тигра, вышедшего на охоту. Его самого можно поймать, заплатив за лицензию в твердой валюте, так же как медведя в Любочанской долине.

Дхаран-Базар — крупнейший город восточного Непала — расположен на самой границе джунглей и первых цепей хребта Сивалик, предгорья Гималаев. Главная улица города карабкается вверх по склону недавних горных отложений, до сих пор поднимающихся вместе с Гималаями. Потоки и речушки, сейчас пересохшие, во время дождей размывают мягкие породы холмов и уносят их в могучие воды Ганга. Всё завершает свой путь в Ганге: реки, горные отложения и человеческий пепел, находящий упокоение в нирване океана.

Не помню уже, кто посоветовал нам в Дхаран-Базаре (или, как мы называли город сокращенно, в Даране) обратиться за помощью в размещении и устройстве экспедиционного перевалочного пункта к руководителю так называемого British Military Camp, военного лагеря британских гуркхов.

Полковник, блестящий молодой джентльмен, идеально выбритый, постриженный и причесанный, одетый в отлично выглаженный тропический мундир, заставил меня ждать в приемной белого-командирского бунгало ровно столько времени, сколько предписывается церемониалом аудиенции у наместника ее величества королевы.

Его ответ, несмотря на вежливый тон и великолепное английское произношение, был отрицательным.

— Я могу вам только посоветовать, где разместиться: на том месте, где недавно стоял лагерь японской экспедиции, которая неделю назад отправилась к подножию Канченджанги. Это все, что я могу для вас сделать.

Даже мой безупречный костюм, сшитый на швейной фабрике в Тренчине, и аккуратно свернутый зонтик, который я по английскому образцу держал на левой руке, не заставили полковника изменить решение. И наши мечты о купании в прозрачной воде старательно вычищенного бассейна, о лагере, разбитом на таком же сочном газоне, как в Уимблдоне, испарились под лучами полуденного солнца, превращающего траву дхаранских окрестностей в охристую пустыню.

Мы отправились дальше, оставляя позади аллеи британского лагеря, ухоженный газон, бассейн, белые бунгало английских офицеров, площадку для игры в крикет и теннисные корты. Мы поехали на окраину города, где нашли убежище во владениях индийского военного атташе, майора по имени К. С. Малл, который не путал Чехословакию с Югославией. Оказалось, что у нас одинаковая точка зрения на англичан, и майор Малл пригласил нас на ужин, жгучий от самых острых непальских пряностей. Ужин нам подавали при свете керосиновой лампы на веранде бунгало, более скромного, чем жилища английских офицеров.

Наш лагерь обнесен забором, здесь есть водопровод, и все довольны. Шерпы мигом оборудуют кухню. Отвергнув бензиновые плитки, они покупают твердое красное дерево, редкое и дорогое, и вот уже горит первый шерпский костер, уже варятся рис и чай. Вскоре экспедиция отходит ко сну под жарким небом тропической ночи; Полярную звезду, стоящую низко над линией горизонта, скрывают темные очертания хребта Сивалик.

Экспедиция: грузовики и водители, запасные водители и экспедиторы, ученые и альпинисты, кинооператоры и врачи и руководитель экспедиции, девять тонн оборудования, продуктов, лекарств, альпинистского снаряжения — все это спит под сводом восточнонепальской ночи и предается заслуженному отдыху.

Автомашины отправились в дальний путь со склада на Страгове 2 февраля. Их ждала дорога по равнинам Украины и России до Баку, потом морем до Ирана, снова дорога до афганской столицы Кабула, затем через Пакистан до Индии. Ровно через три недели экспедиция в первый раз собралась вместе в Дели, куда 20 февраля прибыла группа, вылетевшая из Праги. Потом руководство экспедиции отбыло в Катманду, а остальные на автомашинах поехали на восток Индии к непальской границе. Все снова встретились на аэродроме в Биратнагаре, находящемся в нескольких километрах от индийско-непальской границы. Тут произошло знакомство с шерпами, которые с руководителем экспедиции прилетели из Катманду.

Как ни удивительно, все обстояло благополучно и с людьми и с транспортом; как по маслу прошли переговоры с таможенниками, с представителями министерства иностранных дел его величества непальского короля и с чиновниками министерства внутренних дел, которое дает разрешение на использование коротковолновых радиопередатчиков. Несколько затянулись только переговоры с «Гималайским обществом» в Катманду, которое обычно стремится обеспечить каждую экспедицию как можно большим количеством шерпов: высокогорных носильщиков, вспомогательных носильщиков, поваров, помощников поваров, почтовых скороходов и т. д. Их число значительно превышало то, которое заказала наша экспедиция. Понадобились долгие дебаты, прежде чем мы пришли к соглашению. Имена шерпов, выполняемые обязанности, их возраст и место рождения приведены в конце повествования о восхождении 1973 года. Первое имя — Анг, Мигма, Дава — обычно название дня, когда новорожденный шерпа увидел свет у подножия Эвереста, Гауризанкара, Чамланга, Кангтеги. К нему присоединяется имя, например Темба, Намиал, Пхурба, Норбу. Это напоминает Робинзонова Пятницу, но наши шерпы действительно звались Понедельник, Вторник, Среда. Дата собственного рождения их не заботила, и обычно они сами не знали точно, когда родились. И некоторые, невзирая на возраст, который они называли, выглядели намного моложе или наоборот.

К 4 марта все наконец готово к походу. Свыше трехсот носильщиков из окрестных деревень взваливают на спину порученный им груз, закрепив его при помощи ремней, накинутых на голову. Некоторые носильщики пользуются корзинами из прутьев, расширенными вверху так, чтобы максимальный вес находился выше уровня головы. Они несут кухонную посуду, рис и цзампу, палатки и еще множество вещей, в большей или меньшей степени безусловно или относительно необходимых экспедиции, как, например, газовая печь для приготовления хлеба, проделавшая далекий путь из Оломоуца до третьего полюса Земли и сохранившая способность своими изделиями возбуждать иллюзию свежего домашнего хлеба, которого так не хватает всем экспедициям.

Для экспедиционной кассы выделен специальный носильщик. На его спине стандартный алюминиевый ящик, до краев набитый мелкими непальскими банкнотами для выплаты носильщикам. Там же лежит магнитофон. Однажды несущий кассу Анг Цзеринг поскользнулся на мокром иле по дороге через рисовые поля, ящик стукнулся о камень, и магнитофон, в котором случайно оказалась пленка, включился. Носильщик шагает дальше, а из внутренностей кассы доносятся шлягер за шлягером, песня за песней.

Экспедиция преодолевает первый перевал (он называется Шангли Ла) и спускается в долину. По камням и утоптанному сухому илу идут не только наши носильщики, их жены и дети. Тропинка — главная транспортная артерия края, и поток носильщиков в обоих направлениях нескончаем. Мы разбиваем лагерь на высохшем рисовом поле или же на выжженной солнцем и засухой траве, спим в палатках, а носильщики располагаются вокруг чадящих костерков, дым которых вызывает кашель. Все — женщины, мужчины и детвора — курят сигареты, получаемые с дневным пайком, и сухую траву, завернутую в листья, или ивовую кору, подсушенную над костром и закрученную в туалетную бумагу, которую мы даем им в качестве самой тонкой папиросной бумаги.

И снова вверх, преодолевая стометровые и тысячеметровые перепады высоты, из глубокой долины реки Тамур, протекающей на северо-восток от Канченджанги, по выжженным склонам на хребет следующей горной цепи. Горы заселены людьми до самых вершин, высохших в ожидании муссона. Сухие рисовые поля высоко на холмах ждут полива и вспашки.

Но сейчас поля не возделаны. Непал превратился в страну, где все жители в пути, все носят грузы по тропкам, которые без всяких проектов проложили ноги народа. Страна в пути. Она ждет, когда гигиена, современные транспортные средства и промышленность перейдут в наступление, жертвой которого станут тропы, и храмы, и сильные, выносливые человеческие ноги, а вместе с ними туберкулез, амебная дизентерия, и холера, и — веселое пение носильщиков.

Но время, когда победит цивилизация, культура ожирения и невротическая философия современной эпохи, еще далеко. Чехословакия построила в непальской низменности Терай электрическую мельницу, мелющую муку белее снега Гималаев. Однако припасы носильщиков состоят из мешочков с грубой мукой из ячменя, раздробленного на каменной мельчичке вместе с сором и песком, который скрипит на зубах. А еще они едят цзампу — дробленое жареное зерно с привкусом солода, содержащее больше витаминов, чем самые сложны таблетки знаменитых западных фармакологических фирм.

И мы идем вместе со всем Непалом, страной волшебной и прекрасной, мы шагаем по выжженным сухим холмам, за хребтами которых видны приближающиеся с каждым днем белые горы. Впереди у нас четыре месяца без урчания автомобильных моторов, четыре месяца мы будем вдыхать воздух, в котором смешиваются горьковатый запах гранита, сладкий запах цветов с ностальгическим ароматом хвои, воздух, незнакомый с наркотическими выхлопами моторов внутреннего сгорания. Однако... Кинооператоры время от времени включают небольшой переносной агрегат, и его выхлопные газы смешиваются с запахом дыма. Они заряжают батареи и освещают лагерь чудесными лампочками. Томас Алва Эдисон мог бы порадоваться за свое изобретение, но нам мешал шум бензинового мотора, а свет лампочек казался ненужным рядом с красным заревом костра шерпов.

Во время похода, да и потом, в базовом лагере, кухня была центром жизни экспедиции. Хотя в книгах об экспедициях об этом говорится мало, приготовление пищи — вопрос огромной важности. Хотя бы потому, что человек, если он по крайней мере один раз в день не получит сытной еды, становится раздражительным и злобным. Низкий уровень сахара в крови всегда плохой показатель. Экспедиция должна быть накормлена досыта. Люди затрачивают энергию, и она должна быть полностью возмещена. При этом люди — и во время экспедиции — в большинстве случаев не любят готовить. Как будто приготовление пищи обязанность унизительная и малопочетная. Поэтому экспедиция нанимает шерпу на должность повара. Да и вообще не просто готовить на двадцать-тридцать голодных ртов.

Ныне повара-шерпы обычно имеют опыт приготовления европейских блюд. Наш Анг Ками мог приготовить отличный куриный бульон и поджарить на костре великолепные лепешки. Он научился делать чешские кнедлики и блинчики, готовил вкусный гуляш из консервов или свежего мяса, суп из спаржи и пудинг. Однако он, как всякий повар, был капризным, к его рукам порой «прилипал» то килограмм риса, то килограмм сахара, а когда он вставал с левой ноги, то варил что попало, и мы часто ругали его за то, что он целый день играл в карты или в кости, оставив кухню на попечение двоих помощников. Но как приятно было прийти к вечеру на место новой стоянки, где уже горел костер, а один из помощников подавал усталым путникам чай! Как приятно было приняться за готовый ужин, хотя его неотъемлемой частью всегда оставался рис! Как приятно было, когда рано утром вас будил помощник повара Дава или Мингма и подавал вам горячий чай, одинаково вкусный в жарких долинах южного Непала и морозным утром в базовом лагере! Привычку подавать утренний чай, или, точнее, чай в спальный мешок, привили шерпам англичане, и мы, чехи и словаки, не находили этот обычай дурным.

Об экспедиционном питании можно написать целую книгу. В ней рассказывалось бы о физиологии питания, о белках, углеводах и жирах, о витаминах, о соли и воде. Книга содержала бы исследование об энергетических затратах при восхождении и при подъеме на большие высоты над уровнем моря. Описывались бы способы распределения продуктов, определялись бы ежедневные порции во время похода и во время пребывания на большой высоте, говорилось бы о калориях и специальных экстрактах, подобных пище космонавтов. В этой книге излагался бы опыт экспедиций, которые употребляли продукты питания местного производства или использовали преимущественно консервированную пищу, привезенную из Европы.

Во время наших предыдущих экспедиций мы часто делили продукты на предварительно составленные порции, учитывая содержание питательных веществ и калорий, витаминов и соли. Мы приобрели богатый опыт с таким количеством разнообразных меню, что вполне могли бы написать такую книгу.

Однако альпинисты обычно говорили: «Доктор, оставь свои калории, витамины и подсчеты! Мы хотим как следует наесться». Поэтому при подготовке экспедиции на Макалу заботу о продуктах мы доверили альпинистам. Мы запаслись четырьмя тоннами продуктов, так чтобы все были довольны. Со стороны медицинской и физиологической возражений не было.

Мы придерживались основного принципа, что продуктов должно быть достаточно, ассортимент их как можно шире, а количество желательно несколько бо́льшим, чем предполагаемые расчеты.

Чехословацкая пищевая промышленность производит такое количество различных продуктов, что не представляет трудностей составить меню для экспедиции в высокогорные районы. Необходимо только достаточно денег. Однако и эта проблема была решена благодаря щедрости многих предприятий, которые предоставили нам свою продукцию даром — с целью проверки упаковки и самих продуктов, с целью рекламы.

И вот экспедиция движется по юго-восточным областям Непала. По тропам, через речные броды ползет многокилометровая змея каравана, движутся снаряжение, люди и их мечты, мечты восходителей о горах и мечты носильщиков о любви, мечты парней и девушек, которые благодаря экспедиции становятся возлюбленными. Потому что экспедиция — это великое паломничество и большой праздник, который случается не каждый год.

Все идет гладко, по плану, хотя каждый из членов экспедиции — сейчас и во время подготовки — действует и действовал в своем направлении или, по крайней мере, в направлении, хоть немного отличающемся от других. Тем не менее цель равнодействующей суммы векторов одна — Макалу.

Перед отъездом со всех сторон сыпались пожелания успеха. По телефону, письменно, устно. Мой преподаватель географии в гимназии — теперь академик Йозеф Кунский — прислал телеграмму из своих пенат в Сушице: «Желаю счастливо ступить Макалу».

Это пожелание меня очень порадовало, конечно, гораздо больше, чем некоторые благие советы: «Пан доктор, застрахуйтесь перед отъездом, мы ведь не знаем, где и когда...»

Да, не ведаем ни дня, ни часа... Мы не знаем ни дня, ни часа, когда ступим на вершину горы, не знаем, кто будет стоять на ней.

Не знаем, будем ли мы вообще стоять на вершине.

4

Ресторанчик «У прекрасной тибетянки» расположен в одном из последних домиков на северном конце деревни Гиле. Собственно, это даже не ресторанчик. Он даже отдаленно не соответствует гигиеническим и прочим правилам, существующим для заведений подобного рода в такой развитой стране, как Чехословакия.

Да и тибетянка, которая здесь распоряжается хозяйстром, варит рис и острые тибетские супы, подает на стол чанг и арак, далеко не прекрасна. Это женщина средних лет, с ничем не примечательной фигурой, в тибетском национальном наряде, в котором черный и темно-коричневый цвет перемежается красными и зелеными полосками. У нее толстые губы, монгольские темные глаза и смуглая кожа, прекрасные зубы и иссиня-черная коса, заканчивающаяся красной кисточкой в том месте, где поясничный отдел позвоночника переходит в копчик.

После нескольких недель разлуки с женщинами и ресторанами прекрасная тибетянка и ее заведение вполне могут соответствовать прежним представлениям человека, которые теперь кажутся почти идеальными. Тибетская деревня Гиле расположена на горном хребте, протянувшемся от реки Тамур на север. Неподалеку живописное местечко Дханкута. В Гиле живут тибетцы, покинувшие родину в 1952 году вместе с далай-ламой. Он обосновался далеко в Индии, но многие тибетцы остались в Непале, поближе к родным горам. Они создали поселения, построили деревни, которые на первый взгляд чище и благоустроенней большинства непальских селений. Они и шерпы, тоже пришедшие из Тибета много лет назад, хорошо понимают друг друга, те и другие выше и крепче, чем коренные непальцы, у них сходные обычаи, религия и язык.

Несмотря на то, что тибетские беженцы живут в относительно хороших условиях, их судьба — это судьба эмигрантов. Они не смогли слиться с населением принявшей их страны и живут обособленно, занимаясь изготовлением ковров, вязаных свитеров, сувениров из металла, дерева, кожи и шерсти. Они перекупают и производят «антикварные» предметы, покупают и продают подержанное альпинистское снаряжение, у них есть детские сады и ясли, где висят портреты далай-ламы и играют красивые дети, они организуют общественное питание. Тибетские беженцы тоскуют по покинутой родине и не теряют надежды вернуться в Тибет.

В заведении прекрасной тибетянки нет портрета далай-ламы.

Холодное дождливое утро в горах на высоте почти двух тысяч метров, под нами бродят тучи, уцелевшие после ночной грозы, мы сидим «У прекрасной тибетянки», она наливает нам прозрачный самогон — арак, суля гастрономические наслаждения, а может быть, и иные тоже. Ведь экспедиции навещают этот край не каждый день, а мужчины в Гиле не набиты рупиями. В очаге краснеют раскаленные угли, тибетянка приносит нам крепкий чай, заваренный в молоке. Белые мужчины из далекой Европы, несомненно, обладают для нее особой привлекательностью. Останьтесь пообедать и поужинать, дайте телу отдохнуть на ложе, которое я постелю для вас на дощатой лежанке в темном углу. Отдохните на ложе, устланном покрывалами из шерсти яка, пахнущими прогорклым жиром и кожей овец, которые преодолели тибетские седловины и паслись на гималайских лугах.

Мы пьем арак и горячий чай, потому что идет дождь, холодно, мы устали после ночной бури, снесшей навесы носильщиков. Они бросают груз и хотят вернуться к теплу своих деревень.

Виною всему полуголый святой человек. Он пришел вчера в лагерь и принялся призывать всех богов индуизма и ламаизма, колдуя при помощи трезубца Шивы, украшенного всевозможной ветошью; он извивался на утоптанной земле рисового поля, где мы разбили лагерь, издавая нечеловеческие вопли. За театральное представление нужно было заплатить. Мы дали ему несколько мелких монет, в общей сложности около рупии. Очевидно, этого было мало, и он своим трезубцем вызвал ночной ливень, грозу и моральное разложение каравана.

И вот мы покидаем тибетянку.

Лама бросает поверх наших голов гореть риса, флажки с оттиснутыми на них молитвами трепещут на поднимающемся ветру. Ветер несет с собой тучи и ливни, а мы идем по топким дорожкам от хижины к хижине, от дома к дому, от хлева к амбару, выгоняя отовсюду носильщиков, трясущихся от холода и сырости, потому что они родом из теплой дхаранской низменности. Нам помогают шерпы, караван растягивается на многие километры размокших глинистых троп. Вокруг рисовые поля, за ночь быстро заполнившиеся водой, и деревни, привлекающие теплом своих очагов не только носильщиков, но и нас.

Следующий перевал мы проходим при ураганном ветре, ломающем наши зонтики. В деревнях отрываем носильщиков от чадящих очагов, вытаскиваем их из-под крова бамбуковых хижин, где они прижимаются друг к другу, оставляя экспедиционные грузы мокнуть под дождем.

Когда прекращается дождь и тучи рассеиваются по бесконечным зеленым склонам, перед нами открывается широкая долина реки Арун, берущая начало в Тибете и собирающая воду с ледников на северных склонах Эвереста и Макалу.

Говорят, слово «Арун» означает «восход», «рассвет» или «утренняя заря».

Эта мужественная река пробила главный хребет Гималаев между Макалу и Канченджангой, размыв для себя глубокий каньон в граните и гималайских гнейсах. Арун — это непрерывные пороги, шумящие, вздымающиеся и вдруг стихающие, выбрасывающие песок и гальку со дна речного русла на извилистые берега.

Воды Аруна напоминают молоко, разбавленное водой, голубоватые, серые и зеленые. На берегах реки скалы и рисовые поля, лиственные рощи и хвойные боры, деревни на склонах и речных террасах, осененных старыми деревьями, заросли бамбука и зацветающие рододендроны.

Мы спускаемся к реке, вокруг нас весна и осень одновременно, невероятное чередование всех времен года, когда в течение одного дня пути весна сменяется зимой, а зима осенью. Из соснового бора мы переходим в буковую рощу, освещенную заходящим солнцем. Мы спускаемся в долину, где в ясном вечернем воздухе кружатся осенние листья, стоит бабье лето, хотя на календаре европейский март и непальское «бог знает что». Мы шагаем будто по вересковой Высочине, прогретой уходящим летом, и кажется, слышны слова поэта:

Мы однажды вернемся погруженные в думы И найдем ту тропинку и рощу В горах, осенним пронзенную светом...

Быстро темнеет, как обычно в тропиках. Меж берегов, где геологические пласты обнажены водами реки, во время муссонных ливней поднимающейся гораздо выше уровня теперешних порогов, шумит Арун. Эта таинственная река разрушила схематические представления географов о гималайском водоразделе, отодвинув его далеко на север, в 'Гибет. Арун старше, чем Гималаи, и когда эта горная система поднималась, река проложила себе путь через горы, упрямо стремясь с Тибета прямо к океану. Арун служил ориентиром для первых летчиков, совершавших перелет из северной Индии через высочайшую гору мира.

Наступил вечер, прекращаются взволнованные поиски при помощи коротковолновых раций носильщиков и грузов, разбросанных на всем протяжении пути от перевала над Гиле до лагеря у реки. После холодного дождливого и ветреного дня воцаряется покой. Не весь караван дошел до лагеря, и многие носильщики (а с ними много ящиков и тюков) находят ночлег в хижинах или у костров вдоль тропы. Только некоторые из них добрались до реки, где на косе, под шелестящими осинами и липами, Анг Ками и его помощники устроили кухню, откуда доносится запах жаркого. Цыплятам уже свернули шеи. Мы пьем чай, и в чашке остаются песок из реки Арун, песок с тибетских плоскогорий и искорки слюды из раздробленных пород Макалу.

Несмотря на дневные тяготы, на раздражение и взволнованные голоса носильщиков и шерпов, несмотря на мелкие стычки между альпинистами, мы осознаем потрясающий факт: мы спим под деревьями на берегу реки, над которой завтра займется утренняя заря и осветит восточные склоны Макалу и Эвереста.

В этот день начались наши мучения с носильщиками; они станут неотъемлемой частью жизни экспедиции до той минуты, когда последний носильщик получит свои деньги, а снаряжение, оставшееся после битвы за Макалу, будет погружено на машины.

Всеобщая забастовка разразилась утром следующего дня.

Раздраженные вчерашним долгим и трудным походом, усталостью и промочившим их до костей дождем, носильщики собрались на берегу реки, белом от песка и намытых валунов. Жители окрестностей Дхарана носят полотняную одежду, которая не защищает от непогоды. Лишь некоторые, среди них семьи молчаливых широколицых людей с северных границ, которых мы называли «индейцами», не участвуют в забастовке. Они закутаны в теплые шерстяные накидки. Волосы их кое-как заплетены в косы, и они ищут друг у друга вшей. «Индейцы» пойдут с экспедицией до высокогорных районов, потому что где-то там у них дом.

Забастовщики стоят плотной толпой, за ними шумит быстрая река, светит солнце. Они требуют повышения платы, дополнительно по две рупии на покупку риса, который здесь дороже, требуют, чтобы сегодняшний переход был как можно более коротким и они смогли отдохнуть. Иначе они бросят ящики с экспедиционными грузами и уйдут домой.

Сопровождающий нас государственный чиновник, поручик королевской непальской армии Базра Гурунг, напяливает на голову пеструю непальскую шапку, готовясь произнести пламенную речь о мужественном народе, который не боится дождя, пути и тяжкой ноши, которого не остановят ни жажда, ни жара, ни голод, ни холод. Носильщики стоят, слушая лестные и горячие слова. Носильцики уступают, и мы тоже: повышаем дневную плату до одиннадцати, до двенадцати рупий, соглашаемся на все условия забастовщиков. Что нам остается? Мы не можем без них обойтись. А они?

Экспедиция не может обойтись без пролетариата Арунской долины, без его помощи мы не смогли бы доставить в базовый лагерь у подножия Макалу девять тонн грузов. Перетаскивание девяти тонн всевозможных вещей, среди которых были предметы очень ценные, в такую даль, в неприступные уголки гор представлялось этим людям непонятной, бесполезной игрой. Хотим мы этого или не хотим, мы используем существование классовой пропасти в близком к феодализму обществе, потому что не можем обойтись без носильщиков, которым платим по нашим представлениям мизерную плату: десять-двенадцать рупий в день (приблизительно один американский доллар). В беге времени, которое над реками России, Чехии или Словакии течет иначе, чем над рекой Арун, чье название «Заря» звучит почти революционно, наше отношение к нанятым носильщикам выглядит анахронизмом, создающим для нас трудности во взаимоотношениях с носильщиками, а иногда и с собственной совестью.

Построенный и все еще немного недовольный караван двигается по долине.

Вдруг рой верещащих зеленых попугайчиков пролетел над порогами Аруна.

Когда я перечитываю прекрасную книгу Владимира Прохазки об экспедиции на Аннапурну, мое внимание всегда останавливает фотография диких гусей, летящих над горами. В этот момент я вспомнил о них. Ведь мы хотели увидеть диких гусей, летящих к северу!

По высохшему руслу реки, по песку, гальке и грязи группками идут носильщики. Идут «индейцы» и молоденькие девушки, которые несут тяжелые чемоданы с лекарствами, идут дети и матери с грудными младенцами. Влюбленные парни и девушки берутся за руки, когда тропинка становится шире. Шагают беднейшие из пролетариев, счастливые бедняки, шагают распевая песни, тяжело дыша, когда тропа карабкается по вымоинам берега или взбирается на утес. Идут счастливые люди, потому что они не умеют долго сердиться или волноваться. Они минуют зеленые рощи и белые берега, раскаленные солнцем, следуют за поворотами реки, двигаясь все время на север, где в зеленых волнах предгорий вырисовываются сверкающие белизной Гималаи.

Рой темно-зеленых попугаев, вереща, опускается в рощу банановых деревьев. Караван двигается дальше по отложениям, намытым рекой, которая называется Заря.

Песок пышет жаром. А дальше тропинки, почти как в парке, взбираются вверх по осеннему лесу, в котором абсурдно благоухает жасмин вопреки тому, что с деревьев слетают разноцветные листья и лес дышит тлением. Цветет боярышник, на рододендроне кровавыми каплями распускаются цветы.

Мы разбиваем лагерь на поросшей травой отмели у слияния Аруна с рекой Сава Кхола, несущей свои чистые, обильные рыбой воды с востока. Вечерний покой располагает к писательству. Сидя на экспедиционных ящиках, альпинисты, подобно Гаю Юлию Цезарю с его «Записками о Галльской войне», пишут каждый свой дневник: «О трудных переговорах с мятежными туземцами и о взятии в плен Верцингеторикса». Ведь каждый мнит себя стратегом и полагает, что в синем альпинистском рюкзаке несет на спине маршальский жезл и ключ от врат Макалу.

В это время шерпы пьют слишком сладкий чай и едят рис в количествах, превышающих дневную норму. В джунглях вокруг лагеря горят костры, звучит веселый смех носильщиков. В то время, как женщины кормят детей и судачат о своих делах, в которых мы ничего не понимаем, общество чешских и словацких писателей, совершающих паломничество по восточному Непалу, наслаждается отдыхом, как поэты периода Возрождения на Ораве или в Чешском раю.

Аэродром в Тумлингтаре устроен на ровной, как стол, речной террасе, поросшей травой, которую уничтожают не овцы, а потоки дождевой воды, уносящие глинистую почву в реку Заря. Самолету едва хватает места, чтобы приземлиться, взлетает он прямо над пропастью долины. На этот аэродром прибыла осенью 1972 года югославская экспедиция к Макалу, избежав тягот пути, который мы только что завершили, избежав жары, мучений с носильщиками, сэкономив силы и деньги. Однако югославы ничего не узнали о реке Арун. Они не видели над речными волнами вершину Макалу, когда, освещенная восходящим солнцем, она сияет над синим лоном долины.

С офицером связи мы идем к простому низкому зданию. Там никого нет. На аэродроме нет постоянного сторожа. И рации тоже.

Кхандбари — последнее из более или менее крупных поселений (это скорее село или городок) на пути к Макалу. Но и здесь нет ни радиосвязи, ни телефона, ни телеграфа. С миром нас будут связывать только почтовые скороходы. Здесь у пилота, который раз в неделю — в случае летной погоды — прилетает из Катманду, они будут забирать посылку для нас и передавать ему сверток с нашими письмами.

В лагере за Кхандбари, разбитом на вершинах холмов, мы отпускаем носильщиков и нанимаем новых. Если дхаранские носильщики принадлежали в основном к одной этнической группе, то приходящие сейчас в лагерь люди, нанятые Норбу Ламой, представляют очень разнообразную антропологическую мешанину. Среди них стройные люди с индоевропейскими чертами, люди, напоминающие североамериканских индейцев и жителей Полинезии, женщины и девушки с полотен Гогена, рослые тибетцы и еще — загадочная раса хулиганов, наиболее опасная. Их европейские шляпы украшены павлиньими перьями, хотя некоторые носят экспедиционные шапки или шлемы, похожие на те, что носили средневековые оруженосцы; одеты они в английские военные шорты и толстые накидки, на теле у них пестрые нейлоновые майки и жилеты в цветочек. Жуткие стиляги, они умели и сверкать глазами, и петь, и болтать у костра ночи напролет. В конце концов от них не было никакого вреда, они исчезли так же, как и появились, когда в горах стало холодно. Они возникли внезапно, как цирковые клоуны, и ушли неизвестно куда.

Если не обращать внимания на ежедневные трения с носильщиками, если привыкнуть постоянно пересчитывать количество грузов, если перестать удивляться тому, как стремительно уменьшаются предназначенные для похода запасы сахара, а главное, риса, которыми распоряжается повар-шерпа, то один день похож на другой и дорога, хоть и долгая, кажется приятной.

Утром ровно в 6.00 подают чай в спальный мешок, и невротические европейцы (все белые по утрам — невротики) с раздражением вылезают из своих спальников, не здороваясь друг с другом. Один умывается, другой нет, кое-кто чистит зубы, но большинство их не чистит. Постепенно они пробуждают в себе вкус к жизни в восточном Непале при помощи слов, относящихся в основном к области анатомии, лихие выражения носятся над лагерем. Пока долина Аруна прогревается лучами солнца, прорывающимися сквозь тучи, в лагере господствует стихия мужественных слов, описывающих органы выделения, пищеварения и размножения, — специфически мужская терминология, обогащающая академические словари чешского и словацкого языка.

Потом — час пререканий с носильщиками и распределения грузов. На ночь их сложили посреди лагеря, багаж сторожили Норбу Лама и шерпы. Окоченевшие от ночного холода носильщики, как мухи, отогреваются под лучами солнца, караван отправляется в путь.

Жара, усталость. Пот застилает глаза, но по мере того, как из тела выпаривается вода, перестает выделяться и пот. Несколько кислых апельсинов и горьковатых бананов, консервированный паштет и лепешка, поджаренная на раскаленных углях. От одной каменной терраски, где можно отдохнуть в тени деревьев, к следующей; на привале встречается обычно лишь четвертая часть экспедиции. Путь по лоскуткам рисовых и картофельных полей, через речки и свайные деревни. Мы нанимаем носильщиков все более дикого и завшивевшего вида, с волосами растрепанными или заплетенными в косы, среди них встречаются странные антропологические мутации, которые зоолог, научный сотрудник Чехословацкой академии наук, кандидат естественных наук Милан Даниэл классифицирует как новый вид «Жено-мужчина удивительный» (Даниэл, Брем). Мы так и не смогли определить, были это мужчины или женщины. У него (у нее) — короткие сильные ноги, длинные сильные руки, могучий квадратный торс и огромная кубообразная голова, все покрыто слоем жира, особенно в области груди и ягодиц. Хорошо выполнял(а) свою работу и исчезал (а) в месте обитания его (ее) племени.

Уже в два часа дня привал, мы пьем чай, который разносят Мингма и Дава. Уже поставлены палатки и горит костер. Уже смеркается, кончается день.

Пока вечера теплые, носильщики у костров до полуночи поют песни, а после полуночи стонут от холода, кашляют и хрипят до самого рассвета.

Но вот над рекой разгорается утренняя заря и начинается новый день — мы уже сбились со счета который.

Не важно, по какому календарю праздновали шерпы пасху: по своему шерпскому (Новый год начинается в марте, сейчас идет 947 год) или по непальскому (Новый год — в апреле, сейчас 2029 год), по тибетскому или христианскому (1973 год), по обычаям ортодоксального северного буддизма или южного, склонного к пролетаризации.

Лагерь наш был разбит у деревни Бункин, после нее мы уже не увидим оседлых поселений, дальше начинаются джунгли и высокогорные районы. Мы поставили палатки на зеленой траве. Ясный вечер. От горного потока Касува Кхола тянет сыроватым холодком. Кажется, что с рисового поля вот-вот вылетит жаворонок и устремится в синеву неба, раскинувшегося над лесистыми холмами.

Цветут прелестные абрикосовые деревца, колосится ячмень, на вершинах Гималаев лежит снег. Эта пасха не была бы пасхой у подножия Гималаев, если бы прелый запах листвы на дорожке не напоминал об осени, если бы на полях не выкапывали мелкую, как горох, картошку, если бы дети не жгли картофельную ботву в то время, как плуг переворачивает пласты глинистой почвы для первого посева риса. Потому что здесь все перепутано; хотя время едино, только у нас оно разделено на четыре сезона. Только у нас каждое время года до сих пор обладает своим ароматом.

Серые обезьяны с черными мордами-лицами из семейства лангуров прыгают с ветки на ветку, шелестит листва, незнакомые плоды падают на землю и, расколовшись, издают терпкий запах. Пальмы ярко зеленеют, хотя нижние листья опадают. Весна и осень слиты воедино, зима равна лету, которое принесет с собой теплый дождь, а в горах — снег.

Мы с зоологом Миланом Даниэлом сидим на гладкой гнейсовой скале над дикой горной рекой и, наблюдая за обезьянами, решаем вопрос, могут ли в наши дни из человекообразных обезьян — пусть на протяжении очень долгого времени — возникнуть люди. Наконец мы соглашаемся на том, что теперь, скорее всего, происходит обратный процесс.

В лагере тарахтит движок, рядом со светящейся электрической лампочкой над нейлоновой крышей кухни подвешено приготовленное для жарки сало. Едко пахнет луком, который режет Дава, и чесноком, который чистит Мингма.

Здесь нас покидает вторая партия носильщиков, нанятых у Кхандбари. Мы расстаемся с пестрой антропологической выставкой. С этого дня распри с носильщиками становятся втрое тяжелее, потому что обратно в долину уходит триста носильщиков, а для последнего этапа пути к Макалу Норбу Лама в родной деревне Седоу и ее окрестностях находит всего сотню человек. Правда, все они рослые, опытные (сопровождали французские и японскую экспедиции) и выносливые, в совершенстве знают тропу через высокие седловины и перевалы в Барунскую долину. Антропологически они опять представляют единую группу. Их связывает и классовое единство, лишь немногого им не хватает для создания профсоюзной организации. В ближайшие дни они доставят нам горькие минуты.

Зеленые всходы ячменя и более темные ростки проса шевелит теплый ветерок, позади бункинских хижин цветут сады. Дома в Бункине стоят на сваях и обломках шифера, что предохраняет их от грызунов.

Пасха. Около куста боярышника блеет ягненок.

Непальское мачете «кукри» по форме похоже на саблю, с той разницей, что заточена не внешняя кривая лезвия, а внутренняя. На конце лезвие расширяется. Гуркхи, натренированные в специальных частях для боев в джунглях, пользуются этим оружием. Скрещенные кукри являются их знаком.