Восхождение на Макалу

Как часто говорят о величии гор, о величии вершин! Но что это такое? Каково бы ни было величие гор с объективной точки зрения, для альпиниста — это усталость, кашель и желудок, пытающийся выбраться наружу. Сушь и лед, мороз и ветер, ветер, который на таких высотах дует со всех сторон света. Ветер воет на стене Макалу, обдираясь о шероховатости черного камня. Напряжение, ввалившиеся глаза и постоянный стресс — вот физическая и психическая объективность восходителя, единственная человеческая объективность, которая поднимается вверх по стене, как жидкость по капилляру, движимая собственной физической сущностью, подчиняющей себе даже душу.

Из базового лагеря до лагеря 1 ведет дорога через арктическую целину. Из-под ног вздымается пыль. Клочки волосатых растеньиц ждут будущей весны. Снег образует на земле, размокшей от талой воды, маленькие кочки, напоминающие молящихся грешников. Их покаяние незаметно и тщетно перед лицом высот.

Дорога в лагерь 1 ведет по бесконечной осыпи, которая находится в постоянном движении на гладкой поверхности умирающего ледника. Если утром ледниковую реку можно перейти по выступающим камням, то вечером придется идти по пояс в ледяной воде. Вокруг гигантские обломки горной породы, под воздействием мороза и солнечных лучей упавшие со стен Макалу. Дорога ведет по скалам, дочерна обожженным солнцем, по промерзшей трухе лишайников, которая издает горьковатый запах, и снова по камням — охристо-коричневому граниту и белым кристаллам кварца, выросшим в черных зернах гнейса.

Двигаясь вверх и убегая от зелени жизни, человек стремится во Вселенную и при этом все глубже погружается в сущность своей планеты.

Внизу остаются пирамиды Гималаев, чьи грани сверкают в косых лучах солнца. Снег и лед, принявший под воздействием земного тяготения и ветра геометрические формы штор, создает на них миражи, неподвластные нашему воображению. Гималаи могут быть обиталищем богов, вечности, пустоты и — нашей мечты.

Весь путь до лагеря 1 легкопроходим, только под конец он пролегает по крутому сужающемуся кулуару. Над ним пятидесятиметровая плита, пахнущая недавно расколовшимся камнем, будто только вчера на ней работал каменотес, который раскрыл зубилом ее красоту. Черные, белые, серые, рыжие складки и морщины великий геолог и скульптор соединил в удивительные фигуры, напоминающие масляные пятна на воде. Гладкая наклонная плита вверху заканчивается осыпью, на которой поставлены палатки. По этому пути ходили с грузами и альпинисты, и шерпы, и даже женщины, потому что лагерь 1 должен был постоянно и в больших количествах снабжаться продуктами. Женщинам не мешали их длинные, до пят, юбки, и они преодолевали подъем от базового лагеря до лагеря 1 под беспрестанные разговоры. Обутые в теннисные туфли, женщины шагали по крутой плите, держась руками не за скалы, а за перекинутый через лоб ремешок, которым прикреплен тяжелый груз.

Конструкция большой палатки в лагере 1 не выдержала первого сильного порыва ветра. Пришлось укрепить ее веревками, лыжными палками, ледорубами и обнести палатку каменной стенкой. В палатке была прихожая с кухонькой. В нее вмещалось столько альпинистов, сколько было нужно, но пятерым уже спалось плохо, хотя пол выстлали упругими матрасами, а каменную площадку выровняли почти идеально.

В меньшей палатке с полукруглой крышей помещался склад продуктов, веревок и кислорода. В третьей палатке спали шерпы.

Шерпы предпочитали спать вместе, чтобы разговаривать друг с другом и придерживаться собственных гигиенических правил. Правда, в лагерях, расположенных выше, европейские и шерпские представления о гигиене смешивались, потому что чем выше, тем сильнее стирается разница в правилах и обычаях, национальные и расовые различия. Сохраняются только самые простые и самые древние законы, законы сосуществования людей, законы дружбы.

К тому же на всем протяжении экспедиции мы ели из тех же мисок, что и шерпы, теми же ложками и вилками, пили чай из тех же кружек, хотя обычно рекомендуют строго разделить посуду и даже обозначить имена членов экспедиции, чтобы не происходило путаницы и переноса инфекции.

Однако врачи не отметили ни одного случая, который подтверждал бы подозрения о контактном переносе болезни, ни одного случая, причиной которого явилось бы пренебрежение правилами чистоты и гигиены.

Потому что если пути распространения болезней и инфекции часто темны и неизведанны, то многочисленные тропки, по которым ходит здоровье, до сих пор еще темней.

10

Карел относится к младшему поколению восходителей, о котором альпинист и скульптор Валериан Кароушек, погибший в Перу во время землетрясения, обычно говорил — «поколение, взращенное таблетками».

Проснувшись утром в базовом лагере, Карел высовывает руку из спального мешка и включает магнитофон. Он принадлежит к числу самых болезненных членов экспедиции, объясняя свои насморки, гриппы и внезапные нарушения пищеварения своей молодостью. Но Карел способен удивительно смело и быстро действовать в критические моменты. Когда в волнах под лиановым мостом безвозвратно исчезли металлические трубки от нашей большой палатки общественного назначения, Карел обвязался веревкой и, предоставив шерпским женщинам и девушкам из деревень в бассейне реки Заря возможность любоваться своими почти культуристскими пропорциями, бесполезно нырял в ледяную воду.

В то время когда Карел под звуки биг-бита досматривает какой-нибудь из своих любимых снов (наверное, в нем кроме красавиц, чьи портреты украшают интерьер палатки, присутствуют сложные формулы алкалоидов, потому что Карел учится на медицинском факультете и кладет под голову вместо подушки учебник по фармакологии), между палатками базового лагеря происходит следующий разговор главного врача экспедиции с оператором Петром:

— Как самочувствие, сержант?

— Не вызывает беспокойства, полковник, — отвечает Петр.

Этим коротким диалогом, заимствованным из времен перехода полковника Арнольда и его соратников через реку св. Лаврентия, собеседники воздают должное правилам утреннего этикета. Врач отправляется проверять склад и кухню, а Петр начинает снимать.

Он снимает все и во всех ракурсах. Мост через реку Арун, Макалу, шерпских женщин и альпинистов. Но чаще всего Петр снимает Макалу: из базового лагеря, с боковых морен и с каменистого дна Барунской долины. Петр всегда в хорошем настроении, улыбка не покидает его лицо, хранящее почти детское выражение, несмотря на окладистую бороду. Собственно, он не альпинист. В определенной мере и этот факт может иметь свои объективные преимущества в коллективе высокогорной экспедиции.

В первую неделю апреля экспедиция продолжает по инерции двигаться. Почти ежедневно восходители и шерпы покидают базовый лагерь и отправляются в лагерь 1, достигая его сначала за четыре-пять часов, позднее — всего за два-три часа. Когда лагерь 1 наконец снабжен всем необходимым, альпинисты находят дорогу через ледник на восток, приводящую прямо к юго-западному ребру. Поднявшись на ребро по почти отвесной восьмидесятиметровой стене, покрытой льдом, разбивают лагерь 2 на первой широкой ровной площадке, на макушке огромного ледяного серака. Если лагерь 1 был поставлен на сухом камне, то лагерь 2 — на снегу, а это означает, что в палатках, пол которых, какими бы водоотталкивающими составами он ни был пропитан, пропускает влагу, превращающуюся в лед, будет холодно и зябко.

Лагерь 2 поставлен 6 апреля на высоте около 6200 метров. Он состоит из трех палаток, впоследствии к ним прибавится большая палатка под названием «Липно». Снеговая площадка на ребре дает возможность поставить палатки, которые после лагеря 1 станут еще одной передовой базой.

Подъем по стене, подстрахованный вспомогательными веревками, не был сложен. Но высота уже затрудняет дыхание, и альпинисты возвращаются вниз, в базовый лагерь, возвращаются к кухне, на сухую землю, к накрытому столу в общей палатке, к своему личному багажу.

Он хранится в сделанных в Поважской Быстрице алюминиевых ящиках с красными буквами имени владельца. Крышки ящиков, которые снабжены резиновыми прокладками, защищающими от пыли и влаги, плотно закупоривают несколько кубических дециметров родины. Кажется, что в каждом ящике навсегда заперт и чехословацкий воздух, сохранившийся в складках наглаженных рубашек, свитеров и чистых носков. Любимая книга «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона и карты, записная книжка и почтовая бумага, копирка и еще какие-то ненужные мелочи составляют наше маленькое личное хозяйство. У каждого по два ящика, так что альпинисты, сидя на одном, роются в другом ящике, перекладывая шарф и старательно сложенные полотенца, зубную щетку и пасту, рулончики с пленками. Некоторым из нас хватает двух положенных ящиков, а у иного пожитки не помещаются и в три ящика, и он, как кукушка, прячет свои вещи в общий багаж.

В ящиках — родина, единственная и далекая, вернувшись с ребра, к ней стремится каждый. В сохранности этого кусочка родины хотел быть уверен каждый. Поэтому альпинисты во время похода нетерпеливо высматривали «своего» носильщика, чтобы убедиться, что его ящик не потерялся. Неизвестно, что́ в этот момент имело большее значение для владельца ящика: хранившиеся в нем вещи или иллюзия родины.

Владельцев личных ящиков можно разделить на две группы: на ветеранов и новичков. Первая группа — это ветераны экспедиций в Гиндукуш и на Нанга Парбат, а вторая — те, кто в первый раз в таких высоких горах. Собственно, не совсем впервые. Ведь за год до экспедиции на Макалу они знакомились с высотой на Памире, участвуя в международной экспедиции на пик Коммунизма (7495 метров), которую организовали советские альпинисты. И хотя Макалу на километр выше и на несколько недель пути дальше, все ведут себя в Гималаях так, будто они в Татрах, Альпах или на Кавказе.

Ветеранов отличают спокойствие, терпеливость и трудолюбие, они предпочитают не жаловаться вслух, не дают себе поблажек, склонны ко всему относиться с легкой иронией. И новички обладают характерными особенностями. Примечательно — и удивительно, — что все без исключения новички истребляют большое количество продуктов и всегда готовы дать хороший совет, как сделать то или другое: «Выгони носильщика из кухни!»; «Скажи Ангу Ками, чтобы он делал тонкие блинчики, а не толщиной в палец». (Ведь такие, если они намазаны повидлом, нельзя свернуть в вызывающие ностальгию трубочки, какие делала дома мама.); «Скажи шерпам, чтобы они не клали столько сахара в чай!»

Советы и пожелания, которые иногда действовали на нервы руководителю базового лагеря, вынужденного в первую очередь заботиться о продуктах, передавал по рации и ветеран, второй оператор Филип:

— Возьми бумагу и карандаш и пиши: «Нужно доставить молоко, чай, сахар и рис. Здесь не хватает таких необходимых продуктов, как консервы и компоты. Нужно, нужно...»

Филип, казалось, в течение всей экспедиции существовал в двух мирах. Во-первых, в лагере 3, где провел несколько недель, будучи душой этого важного форпоста на ребре. Как увидит читатель, этот форпост был самым негостеприимным из всех пяти высотных лагерей, но он служил маяком и гаванью одновременно. Лагерь 3 был поставлен точно в середине маршрута восхождения, и Филип запечатлевал на пленке альпинистов, которые поднимались к нему снизу из лагеря 2 или продолжали путь по ребру вверх. Он снимал в любую погоду: когда светило солнце и когда шел снег, когда вокруг царило синее затишье и когда бушевала метель, когда у него замерзала камера и рвалась пленка. Усталым путникам Филип готовил чай и ужин, он подавал завтрак тем, кто отправлялся вверх к лагерю 4. Старательно обслуживал рацию, всегда точно соблюдая установленный час связи, до последнего шнурка для ботинок учитывал запасы продуктов, снаряжения и оборудования лагеря 3.

Вторым миром Филипа были его личные ящики. Очевидно, он протащил в базовый лагерь больше ящиков со своими пожитками, чем было положено на человека. Когда во время похода носильщики снимали их со спин, Филип усаживался возле ящиков, перекладывая старательно уложенные носовые платки и белоснежные майки. Открыв ящики операторов, Филип до последнего винтика разбирал свою камеру, а потом собирал, вычищая мягкой кисточкой и оленьей замшей объектив. В его ящиках имелся личный запас лекарств; пренебрегая официальной врачебной помощью, он лечился сам и бескорыстно делился своими терапевтическими познаниями с каждым, кто обращался к нему за советом.

Филип сидит в прихожей палатки у открытого личного ящика совсем не так, как Йожо. Йожо — ветеран почти всех экспедиций, которые с 1965 года организовали чехословацкие альпинисты. Два раза он был в Гиндукуше, в 1971 году поднимался на Нанга Парбат. Йожо сидит перед своим ящиком на корточках, как носильщик у костра.

Его подготовка к экспедиции привела к результатам, которые вызывают восхищение. Как и носильщики, Йожо ходит по снегу босиком. И не только во время похода к базовому лагерю, но и в Братиславе и ее окрестностях, когда он в виде тренировки пробегает сотни километров.

Йожо не очень заботится о содержимом своего ящика. Просто он, сидя на корточках, смотрит на него и — молчит.

Ветеран из ветеранов — Иван. Снисходительный к слабостям ближних, великодушный оптимист, закаленный человек, который каждый вечер залезает в спальный мешок в легкой фланелевой рубашке и в одних трусах, очень умеренный в еде, вопреки, казалось бы, непреодолимому волнению перед отъездом, удивляющий на протяжении всей экспедиции пониманием и знанием всего — людей и вещей. Страстный стрелок и охотник, Иван всегда готов забыть ссоры, разногласия и споры.

Иван — руководитель экспедиции. Своим личным ящикам он уделяет мало внимания, отдавая свое время кассе экспедиции. Сам выплачивает деньги носильщикам, проявляя удивительную бережливость по отношению к каждой измятой и грязной рупии, которую он выдает. Столь же достоин удивления и восхищения ближайший помощник Ивана по вопросам носильщиков, багажа и транспорта.

Его зовут Милослав, мы называем его по-словацки Мило. Его «Книга носильщиков» — толстая тетрадь в твердом переплете — является не только одним из основных документов экспедиции, но и монографией о непальских именах и фамилиях. Тетрадь содержит сотни имен мужчин и женщин, носильщиков, номера порученных каждому носильщику тюков, сведения о выплате денег за каждый день и о распределении сигарет. Когда во время похода к Макалу все уже спали в своих палатках, эти двое еще сидели на экспедиционных ящиках и расплачивались с носильщиками. До полуночи тарахтел движок, и Мило с Иваном при свете электрической лампочки пересчитывали ящики и мешки и сверяли их номера с теми, что были повешены на шею каждому носильщику и записаны в толстой книге. Все должно было сходиться, и все сходилось. Иначе экспедиция не находилась бы сегодня у подножия Макалу.

Экспедиция могла бы не оказаться у Макалу вследствие еще многих причин. Например, если бы Гонза не довел «Татру-148» из Копршивнице через Прагу до самой верхней оконечности Дхаран-Базара, где кончалось шоссе и начиналась тропа носильщиков. Если бы Милан не доехал на «Авии-30» до перевалочного пункта у подножия горного хребта Сивалик, где мы подготавливали караван. Когда пустые грузовики наконец поставили между последними домиками и строениями Дхарана и поручили их заботам наших любезных индийских друзей, оба шофера превратились в рядовых альпинистов. Безмерно трудолюбивые, они всегда оказывались там, где нужно было поправить замок ящика, горелку плитки или же сделать какую-нибудь из тысячи мелочей, необходимых в лагере. Гонза прошел по трассе базовый лагерь — высотные лагеря больше, чем все остальные, продолжал ходить еще и еще: его включили во вспомогательную группу, которая страховала штурмовую группу. Милан всегда был там, где шла тяжелая работа: на льду, на скале или на складе в базовом лагере. До тех пор пока Милан серьезно не заболел, он все время стоял во главе группы, которая первой двигалась по ребру, навешивая вспомогательные веревки на маршруте восхождения.

Мишо и Иван (второй в составе нашей экспедиции) были первыми представителями Чехословакии, стоявшими на вершине восьмитысячника. Собственно, они — первые альпинисты из социалистической страны, взошедшие на такую гору. Это произошло 11 июля 1971 года на вершине Нанга Парбат.

Если Мишо пренебрегает воспоминаниями, которыми пропитан каждый предмет в личном ящике, то, без сомнений, это только поза. В действительности Мишо среди альпинистов обладает самым чувствительным сердцем и самыми самоотверженными руками. Он готов поделиться последним печеньем и кусочком сахара, а вот аккуратно сложенные носовые платки и рубашки в личном ящике не слишком занимают Мишо.

Иван — партнер Мишо — целеустремленный человек с систематическим складом ума, обладает безмерной физической силой и фигурой десятиборца. Альпинистские штаны, безукоризненно облегающие его ноги, сшиты в лучшем братиславском салоне. Если он работает, то это настоящая работа; если он отдыхает, то это отдых в полную силу. У него есть свой опыт и своя тактика, которые заключаются в принципе, что спать надо как можно ниже над уровнем моря и отдыхать нужно возвращаться в базовый лагерь.

В личном ящике Ивана спрятаны рубашки в самую невероятную клеточку.

Большинство альпинистов не заботятся о моде. В ним относится и Лео, причесывающий светлые волосы «под пажа». Лео — необычный парень. Он очень мало говорит и может целые недели скрывать от врача, что у него болит один из верхних коренных зубов. Трудно сказать, почему он поступает таким образом, во всяком случае не потому, что боится зубоврачебных клещей. Иногда Лео молчит целыми днями, спит, отдыхает или читает, чтобы наконец неожиданно удивить всех цитатой из классической литературы. Молча берется за неприятную, но общественно необходимую работу, как, например, инвентаризация и уборка на складе продуктов и снаряжения или раздача грузов для дневного перехода.

Зденек тоже принадлежит к младшему поколению альпинистов. Это прямая противоположность Лео, по крайней мере в отношении красноречия. И не удивительно, ведь Зденек — дитя города на Влтаве. В его личном ящике хранится наимоднейший галстук. Он готов сделать все, что потребуется. С соответствующим словесным сопровождением.

Восходители отправляются наверх, а их личные ящики остаются в прихожих палаток или снаружи, где на них светит солнце и падает снег.

Постепенно, по мере того как течет вода в реке Барун Кхола и ящики обдувает тибетский ветер, из них исчезает чехословацкий воздух и выдыхается запах родины.

11

Ровно через неделю после того, как был разбит лагерь 2, альпинисты достигают места, где лед на ребре внезапно кончается, снег и лед, примерзший к гранитным плитам, становится все тоньше и тоньше, превращаясь в ледяную корку, которая трескается под зубьями кошек, крошится и падает, обнажая сухой холодный камень. Место, где можно поставить три палатки лагеря 3, наименее приспособлено для устройства лагеря на всем маршруте восхождения. Отвесный склон, смерзшийся снег и лед, выступ над пропастью, выдвинутый в пространство, как нос корабля, вздымающийся над волнами. До самого входа первой палатки навешена веревка, и тяжелое лазание заканчивается у первого колышка палатки. Над первой палаткой помещаются еще две. Для всех палаток понадобилось вырубить во льду по возможности горизонтальные площадки и натянуть от палатки к палатке страховочные веревки. Снег, падающий со склонов и скал ребра, без устали засыпает это печальное место. Ветер, дующий с северо-запада и с востока, наверное, никогда не утихнет.

Несмотря на это, третий высотный лагерь необходимо было поставить именно там, где он стоял. Расстояния между отдельными лагерями составляли приблизительно день пути, хотя позднее некоторые из альпинистов всего за один день преодолевали расстояние между тремя лагерями. Разница между лагерями по высоте равнялась 400 — 500 метров, а обработка рельефа и поиски удобного места для того, чтобы поставить палатку на ребре, которое становилось все круче пропорционально высоте, скорее удлиняли расстояние. Однако между лагерем 2 и участком, где предполагалось разбить лагерь 4, не удалось найти более подходящего рельефа, чем конец острия ледового гребня, который мы называли «Нож».

Он начинался над снежным полем лагеря 2, откуда нужно было подниматься по совершенно отвесной стене вправо к востоку, преодолевая трещины во льду. Путь прокладывался при помощи ледовых крючьев и крепко привязанных нейлоновых веревок. Тем не менее искусственное лазание по ледовым стенам на высоте более 6000 метров изнуряет восходителей и предъявляет чрезвычайные требования к их физическим, психическим и техническим возможностям. Представьте себе крутой твердый ледовый навес, от которого отражаются косые лучи солнца, встающего над юго-восточным, — «японским», ребром Макалу. По мере того как солнце двигается по своему дневному пути, его лучи перестают скользить по поверхности склона, впиваясь в него почти вертикально, и, отражаясь под тем же углом, попадают в глаза. Вы поднимаетесь на кошках, прикрепленных к высокогорным ботинкам, втыкая передние зубья в почти отвесный склон, и видите под ногами дно Барунской долины, покрытое остатками ледника, замерзшим озером и ужасно пустынными каменистыми моренами. Смерзшийся снег и лед, все время отламываясь, звенит и с металлическим звяканьем падает в глубину. В горизонтальной плоскости перед собой вы можете видеть только сверкающий лед, который под воздействием ветра и солнца приобрел формы, напоминающие песчаник, забитый или ввернутый крюк, в ушко которого вдет дюралевый карабин, а через него протянута синяя веревка. Прочная веревка, за которую вы держитесь рукой в рукавице или же при помощи специального подвижного дюралевого зажима — «жумара» — взбегает вверх, от крюка к крюку, от ступеньки, выбитой во льду, к следующей, шаг за шагом над долиной. В поле зрения — белоснежная пила, ее зубъя — пики Гималаев. Пила разрезает темную синь неба и облака, с юга переползающие через перевалы, сгущающиеся в тучи и тьму, в которой свистит ветер.

Только от вас зависит, сможете ли вы понять слова Жана Франко о восхождении на Макалу, сказавшего, что в этих высотах слово «красота» теряет свой смысл.

А над линией горизонта — хотя человеку кажется, что наверху не может быть ничего, кроме вершины, — чудовищная, фантастическая масса горы, и вы понимаете, что, достигнув высоты 6700 метров, находитесь всего лишь у ее подножия.

Маршрут восхождения покидает «Нож» и идет вправо по желобу, левую стену которого составляет сам «Нож», а правую — скалы. По желобу, где каменная основа ребра встречается с ледником, карабкается человеческая протоплазма и взбирается все выше и выше вопреки своей физической сущности. Равнодушные к ледовому склону и скале, люди поднимаются, не чувствуя боли в ногах и руках и стука сердца где-то в мозгу, не обращая внимания на сухое учащенное дыхание, от которого трескаются губы. Люди поднимаются вверх, видя перед собой только лед, зеленый и синий, сверкающий и матовый, когда солнце закрыто тучами, видя только нейлоновую веревку и руку, которая держится за нее, как за единственную опору в жизни, как за единственную жизненную истину. Слышится грубая шутка. Редкая улыбка появляется в глазах, прикрытых темными очками, так что ей не удается вырваться изнутри человека, чтобы раствориться в солнце и ветре. Об отваге едва ли можно говорить, потому что если красота никогда не теряет смысла, то слово «отвага» здесь определенно перестает иметь всякое значение. Только постоянное движение жизни по трещинам горной породы и льду вверх, в направлении, обратном действию земного притяжения, как попытка доказать, что физические законы не распространяются на человека.

Вот кончается безопасный желоб, и нужно снова траверсировать крутое острие «Ножа». К этому моменту веревки достигают хрупкого симбиоза льда и скалы, лед кончается, и первовосходители, поднявшись по гладкому скальному выступу, навешивают лесенки, сделанные из нейлонового шнура и дюралевых трубочек-ступенек. Вот уже виден лагерь 3.

Лагерь 3 весь во власти ветра, под его порывами полотнища палаток издают звук резко хлопающих флагов. Ветер дует или с запада, набирая силу возле южной стены Макалу, или с востока через японское седло. Лагерь 3 постоянно засыпают обломки льда, которые ветер срывает со скал ребра, а когда идет снег, лагерь заваливают снежные лавины.

Сколько раз приходилось переставлять и зашивать палатки, сколько раз их засыпало снегом так, что не оставалось хотя бы пары кубических дециметров воздуха для дыхания! Сколько ночей альпинисты провели в этом лагере без сна, сбрасывая снег и откапывая палатки, чтобы сохранить снаряжение, веревки и продукты! А сколько ночей, когда не падал снег, они просидели в палатках, которые рвала на части буря, поддерживая опоры и стараясь привести свои мысли в состояние бездумности!

Но лагерь 3 сохранился. Если кто-нибудь пойдет на Макалу чехословацкой дорогой, лагерь 3, наверное, останется ключевым местом в системе высотных лагерей, без которого нельзя обойтись, несмотря на его негостеприимность, суровость, ненадежность и бесконечное одиночество.

8 апреля — удивительный день, напоенный почти весенней влагой. Тучи раскидывают тонкие сети от пика VI на юг до Макалу. Над вершиной образуется туча, похожая на рыбу. Серая, сверху темная, как спина рождественского карпа, снизу светлая, как рыбье брюшко. Эта туча известна в Альпах как Fishwolke, «рыбъя туча», что послужило основой для тирольской поговорки: «Рыбья туча — вдали, значит, дождя жди».

Но в Барунской долине дождя нет. Здесь все еще зима, и кажется, весенняя влага застывает от тибетского мороза.

Во второй половине дня начинает идти снег. К вечеру слой его милосердно прикрыл груды отбросов под мореной, палатки, склад и кухню, из трубы которой лениво поднимается дым, не расплываясь в тяжелом воздухе. Пахнет рождеством. С наветренной стороны палаток постепенно образуются сугробы.

Снег идет в лагере 1, на километр выше, снег идет в лагере 3, альпинисты по рации жалуются на тяжелую работу во льду, потому что ступеньки занесло, веревки замерзли, «жумары» не держат, скользят по обледеневшим веревкам. Воздух тяжелый и плотный от снега. Флажки на мачте над большой палаткой трепещут в направлении к югу, потому что ветер дует с севера вниз, превращая в массы снега влагу, поднимающуюся от низменностей и предгорий Гималаев. Незаметно и неслышно день переходит в вечер, в кухне горит веселый огонек, в палатках альпинистов тихо и холодно, и только в большой общей палатке, плоская крыша которой прогибается под тяжестью снега, сидят при свечах игроки в карты.

Тихий отчетливый шорох снега не прекращается, и время от времени приходится стряхивать снег, чтобы не прорвалась крыша.

Гонза, Ян, Чеслав и Людо сидят вокруг складного стола.

Пламя свечи колеблется, карты шлепают по столу из пластика. Карточная игра, называющаяся «тарок», чрезвычайно сложна. Рисунки на картах удивительно старомодны, — без сомнения, они родились в семнадцатом веке. Легко представить себе вместо альпинистов мушкетеров, осаждающих крепость Ларошель. Сидя на барабанах и бочонках с порохом, они играют в карты, вид которых не изменился и в двадцатом столетии.

Четверо игроков так заняты картами, что не обращают внимания на снег и бурю, которая бушует под Макалу, удивительно соединяя грохот лавин и раскаты грома высоко над тучами, сыплющими мелкий снег. Чеслав — специалист по слабым токам, он заботится обо всей электротехнике, которой снабжена экспедиция: рации и магнитофон, радиоприемник и батареи кинооператоров. В эту минуту он так же занят движением картонных прямоугольников, как и Людо, тихий трудолюбивый парень, на чьем попечении находятся механическая и слесарная мастерские экспедиции: пилы и топоры, сверла, шурупы, гайки и гвозди, молотки, стамески и отвертки. Сейчас Людо сосредоточенно уставился, будто во время сеанса спиритизма, на столик, который шатается не от загадочного воздействия загробного мира, а от ударов карт и больших капель талой воды, пропитывающей плоскую крышу.

Ян — математик и физик. Он с одинаковой страстью отдается работе и игре в «тарок». Будучи горячим поклонником карт, он берет их с собой и в высотные лагеря. Во время подготовки экспедиции он с утра до поздней ночи сидел на складе, укладывая всевозможные продукты в коробки и ящики так, чтобы каждая упаковка весила тридцать килограммов. Ян не знает ни минуты покоя ни на пути к горе, ни здесь, в базовом лагере, ни на ребре Макалу. Он или работает — очень точно, целеустремленно и надежно, — или учится. Наверно, Ян никогда не отдыхает. Он учит английский, читает иностранную литературу со словарем, изучает специальные журналы. Ян — самый страстный игрок, потому что в конце концов математическая теория игр является основой карточной игры и — экспедиции на высочайшие горы.

Картежники не замечают, что снег перестал и ветер утих, прекратив хлопать полотнищем палатки. Разрывается пелена туч, ночь через просветы между тучами проваливается в глубину Вселенной, звезды дрожат от холода. Белая призма Макалу освещена узким серпом молодого месяца, юго-восточный гребень вытянут на восток, как посиневший флаг. Между тем горизонт на юге за пиком VI сверкает от молний последних весенних гроз, бушующих над долиной реки Арун. Начинается игра теней, отбрасываемых рваными тучами, и холодного света звезд. А игра в карты, шлепающие по складному столику при свете свечей, переставшем дрожать, продолжается, и шелест флажков на мачте нельзя отличить от шороха карт. Теория карточной игры постепенно поднимается к вершинам гор, невзирая на законы Вселенной, движущие планетой и мечтами людей.

10 апреля Иван, Гонза, Йожо и Лео, Мишо и Карел возвращаются с ребра, а Милан, Людо, Филип, Мило и Ян вместе с шерпами отправляются наверх. Работа на ребре должна продолжаться, веревки нужно навешивать все выше и выше, наперекор снегу и ураганному ветру нужно продолжать игру, правила которой мы приняли.

12 апреля Людо, Милан и Мишо остановились всего в двадцати метрах ниже будущего лагеря 3. Им пришлось возвратиться обратно по острию «Ножа», потому что у них кончились веревки. Одному из шерп от усталости и высоты становится нехорошо. Он получает корамин-аденозин из походной аптечки альпинистов, возвращается в лагерь 1 и отправляется вниз.

13 апреля наша троица наконец взбирается на конец «Ножа» и ставит палатку третьего высотного лагеря. Позже здесь появятся еще две палатки.

Я сижу в кухне у огня вместе с Ангом Ками, и мы варим суп, полный кислых и щелочных соединений, суп, полный калия, кальция, магния, натрия, хлора и фосфора, потому что альпинисты возвращаются с ввалившимися глазами. Если ущипнуть их кожу, она не растягивается, оставаясь стоять сухой складкой. Суп, приготовленный из консервированных артишоков и спаржи, заправленный луком и поджаренной мукой, сдобренный солью, пряностями и каплей разбавленного уксуса, превращенный в нежную густую массу добавлением жирного сухого молока, отвечает высшим физиологическим требованиям.

Благоухают можжевеловые поленья, снаружи еще — или снова — падает снег. Альпинисты в пуховых куртках проходят перед входом в кухню, стены которой сложены из плоских обломков гранита, держащихся вместе только благодаря шершавости камня. Альпинисты проходят перед входом, как тени, освещенные светом из кухни, которая наполнена теплом и дымом, щиплющим глаза, и запахом супа, поднимающимся вместе с синим можжевеловым дымом к небу и возвращающимся обратно на землю на тихих хлопьях снега.

У огня тепло, вкусно пахнет, и мы с шерпой сидим у костра, помешивая кипящий суп.

Возможно, утром весенний снег растает под лучами солнца, и птички, прилетающие из долины Баруна, расчирикаются на коротенькой промерзшей траве.

Но никто не обратит на них внимания.

12

Базовый лагерь — приют покоя и отдыха, убежище для усталых мышц и сердца, здесь можно насладиться чаем из полных дымящихся кружек. Здесь царство тишины, наполненной шорохом ветра, здесь царство света, заставляющего приглаживать волосы, которых давно не касалась расческа.

Но мы дети своего времени, которые не понимают друг друга. Мы больше всего боимся тишины. Наверное, потому, что в окружающей нас тишине мы почувствовали бы себя покинутыми, одинокими. Быть наедине с самим собой — наверное, этого мы боимся больше всего. Очевидно, потому, что нам нечего сказать самим себе.

Поэтому без устали вопят два транзистора шерп, радио альпинистов, включен магнитофон, и когда вдобавок проверяют коротковолновые рации, базовый лагерь напоминает народное гулянье в день св. Матвея или Парк культуры и отдыха, в котором отдых доведен до абсурда.

В то время, как облака спускаются на бахромчатые гребни гор, Гана Хегерова заполняет разреженный гималайский воздух как обязательное дополнение к завтраку, обеду и ужину. А вместе с ней звучат законсервированные золотые голоса «Золотых соловьев», подслащенные и приправленные музыкальной аппаратурой; выпущенные из заточения в магнитофонной ленте, они порхают среди палаток, и наконец эти посланцы цивилизации, привлеченные оранжевым светом, исчезают в просторах Барунской долины.

Птичка зарянка в это время собирает невидимые крошки в мусоре базового лагеря, не размоченном талой водой. Серо-оранжевая птичка, косясь на человека, думает, наверное: зачем он пришел сюда из своего далека?

Большая оранжевая, палатка, собственно, не оранжевая, поскольку материал, из которого она сделана, первоначально был сочного красного цвета, но со временем выцвел, и внутри палатки царит оранжевый полумрак. И когда небо покрыто тучами, когда идет снег и туман клубится между палатками, в большой оранжевой палатке все равно светит солнце.

Несколько раз мы выскакивали из этого обманчивого солнечного полусвета, чтобы увидеть, что в действительности погода плохая, поэтому у нас невеселое настроение. И все же оранжевый свет внутри палатки возвращает нам оптимизм, приятные мечты и воспоминания, столь далекие от владеющей сейчас нами пустыни у подножия Макалу.

Движение экспедиции замедлилось. Сила инерции, поднявшая передовые отряды экспедиции через лагерь 1 и 2 до высоты 6700 метров, постепенно перестала действовать.

Что было причиной этого: переменчивая погода, становившаяся все хуже, или неотвратимые высотные физиологические изменения, происходившие в тканях и клетках каждого из нас? Так или иначе, после того как был разбит лагерь 3 (6700 метров), прошло целых семнадцать дней, прежде чем на высоте 7300 метров были поставлены две маленькие палатки лагеря 4.

За это время не произошло ничего достойного внимания. Часть экспедиции работала на ребре: переносили палатки, продукты и спальные мешки, кислород, веревки и крючья. Часть экспедиции отдыхала в базовом лагере, в большой оранжевой палатке. Здесь писали письма и дневники, здесь читали письма и в определенное время слушали радио Праги, тщетно ожидая услышать сообщение о нашей экспедиции. А вдруг послышатся голоса родных и близких, вдруг прозвучит сообщение о рождении ребенка? Приходили и уходили почтовые скороходы, ученые продолжали работать в соответствии со своим планом, шерпы продолжали играть в кости, а альпинисты — в карты.

Наверху целую неделю шел снег; в одно прекрасное утро мы увидели, что вся южная стена Макалу сделана словно из сахарной пудры, а чехословацкое ребро выглядит как монолит, вытесанный из белоснежного мрамора. Снег ложился на плоскую крышу оранжевой палатки, и альпинистам не хотелось покидать тепло маленькой кухоньки, где горела бутановая плитка. Мы ели свежеиспеченный белый хлеб и пирог, готовили пудинг, начальник склада то и дело выдавал две-три банки рома для чая.

Это помогает адаптироваться к высоте, и врачи экспедиции не противились подобному допингу. Существует большая разница между усилиями спортсмена, продолжающимися секунды или часы, и напряжением, продолжающимся месяцы.

В экспедиции было два врача. Младший — хирург, старший — терапевт. Но в случае болезней или ранений они могли заменить один другого, а при необходимости — вместе провести операцию. Кроме того, на попечении старшего врача был склад продуктов, вдобавок он составлял меню и докучал альпинистам, а еще больше шерпам своими гигиеническими указаниями, которые всем без исключения казались чрезмерными. Младший должен был выполнять свой врачебные обязанности в высотных лагерях. Действительно, он бо́льшую часть времени проводил в лагерях 2 и 3, оказывая первую медицинскую помощь тем, кто заболел на ребре.

Сначала больных было мало, но потом стали появляться отклонения в организме, связанные с высотой. К середине апреля мы уже четвертый месяц находились на высоте около 4000 метров и должны были вполне приспособиться к ней. Но базовый лагерь располагался на высоте почти 5000 метров, а промежуточные разбивались на высоте двух-трех километров над ним. Таким образом, процесс акклиматизации растягивался, и у большинства альпинистов наблюдались какие-нибудь нарушения. В большей степени — у более чувствительных и у новичков, в меньшей степени — у тех, кто обладал врожденной сопротивляемостью или же бывал на таких высотах несколько раз. Однако все скрывали от товарищей — и от врачей — свои недомогания и только позже вынуждены были признаваться, что у них болит голова и затруднено дыхание, жаловались на удушье, бессонницу, отсутствие аппетита и нерегулярное дыхание ночью.

Возвращаясь из высотных лагерей, альпинисты сидели в оранжевой палатке, упиваясь ее обманчивым светом, как наркотиком. Когда альпинисты собирались к трапезе и Дава с Мингмой подавали кофе или чай, этот свет, казалось, переносил в прошлое, как будто недостаток кислорода в сочетании с оранжевым самообманом заставлял забыть настоящее и оживлял воспоминания.

Разговоры велись о пережитом, о том, что ничем не напоминает конкретные будни экспедиции. Вспоминали все, что было — дома, в горах, на работе, но главное, в горах. В Татрах, в Альпах и на Кавказе, в Андах, в Гиндукуше и на Памире. И на Нанга Парбате. Погружались в воспоминания о службе в армии от Шумавы до Кошиц, в рассказы о прошлых богатырских достижениях в области секса и о героических поступках, вызванных этилалкоголем.

Как будто каждый хотел забыть, зачем он здесь, почему он должен здесь находиться. Как будто каждый хотел забыть, что экспедиция — это обязанность и работа, выматывающая и обессиливающая, жажда вершины, которой нужно коснуться. Что экспедиция — это опасное занятие и каждодневные будни ее не отличаются изысканностью. Сознательно или в глубинах подсознания ожидаемая слава или хотя бы приятное ощущение удовлетворения и самоутверждения так далеки и зыбки, что кажутся нереальными.

Однако бывали минуты, когда в оранжевой палатке велись страстные и долгие дискуссии на тему тактики быстрого восхождения. План должен быть разработан так, чтобы с максимальным количеством кислорода осуществить быстрый штурм вершины. В глубине души такой план мотивируется одним желанием. Хотя мы здесь, у подножия Макалу, хотя уже одно то, что мы здесь, в высочайших горах мира, превращает в явь мечту всей жизни каждого из нас, все мы в глубине души рвемся домой, в сердце каждого — родина, которая находится не здесь, в долине Баруна, а где-то далеко-далеко, откуда мы пришли. Поэтому нужно быстро совершить восхождение, а потом скорей, скорей вниз, к зеленым деревьям и траве, вниз и домой.