Дымчатое солнце

– Это идентично.

Женя поверила, приняла… И все же не могла отделаться от искушения поговорить об этом еще и с Максимом. Было отрадно, что теперь она могла выбирать, кому из двоих что-то рассказывать или умалчивать. И если обижалась на одного, можно было идти к другому. Она слишком переоценивала пользу своего недавнего одиночества, считая, что так ей не навредят больше. Люди оказались разными, а не вылепленными по образу и подобию Скловского. Сложно было вернуть веру в них, но Женя понимала, что этот путь единственно верный несмотря на привлекательность недалекой озлобленности.

28

– Женя, ты этого ребенка хотела. А представь, что у тебя уже двое, и больше ты рожать просто не можешь, потому что иначе не прокормитесь. Судя по всему, что я видел, аборт – это зло не столько для детей каких-то нарожденных, потому что до ребенка этому существу еще ой как далеко, сколько для женщин… Но избегать мы их не можем. Или можем, но от нас эту информацию охраняют. Это тупик.

– Теперь я точно знаю, что мужчины просто не имеют права высказываться на этот счет. Все, что вы делаете, это ставите нас в положение с чудовищным выбором – проходить через это вновь и вновь, ранить самую уязвимую часть своего тела. Поэтому указывать кому-то, рожать или нет, вы просто право не имеете. Не вам проходить через это. Не вам вынашивать, рожать, воспитывать, убирать, развлекать, бегать по поликлиникам. Вы привыкли во всем видеть себя хозяевами, во все соваться, и теперь беситесь, потому что что-то происходит без вашего ведома. Чудовищно само по себе то, что один считает себя в праве указывать остальным.

Владимир молчал. Он был возмущен, но ничего не говорил, потому что понимал горькую справедливость слов Жени. Кто бы мог подумать, вот как она заговорила… Она бы, наверное, не стала, если бы знала все подробности той истории с Дарьей.

Основная травма Жени росла из того, что ее насильно заставили, что она прошла через все одна, что все было так больно и грязно и никто даже не посочувствовал ей. В больнице она ловила на себе презрительные взгляды – нагуляла… Какая-то абсурдная безвыходность, теперь Женя вспоминала об этом в бешенстве. Не о не рожденном ребенке она больше горевала, потому что он был фикцией и восставал только в ее воображении, а об идее счастливой жизни, которая разбилась, ушла в небытие. И о Скловском, который, вместо того чтобы поддержать и защитить, спокойно отправил ее на экзекуцию. Теперь она понимала, откуда растет корень – эти взгляды, должно быть, пришли из туманного понимания, что семья ее исподлобья сочувствует религии, и Женя не раскусила их причины, приняв за свои. Несколько раз в жизни она уже приняла чужие разрушительные мнения и была от этого несчастна, несвободна. Сам аборт забывался, исчезал. Она чувствовала силы и желание жить дальше.

Женя по складу и из-за отсутствия в ее семье подлинных проблем (родители слишком много работали и слишком мало зарабатывали, чтобы иметь время пререкаться и играть в драмы) имела совершенно некритичный разум, все представляя в более воздушном и светлом виде, чем это было в реальности. В этом они были очень сходны с Владимиром. Они замечали происходящее слишком поздно. Может, Влада когда-то тоже была восторженна, но утеряла это быстрее их. Ведь разного рода иллюзии не характерны разве что для тех, кто вырос в полнейшем аду.

Приходилось теперь становиться сильной, а раньше оберегали, давали почувствовать себя хрупкой и желанной. Какой только ценой… а теперь Женя стала на место мужчины. И это было мучительно в чем-то. Но совершенно необходимо. Можно было вновь дать кому-то принимать за себя решения, но Женя как никто знала обратную сторону такого выбора.

Но все это было больным горлом на фоне эйфории обновления.

– Люди, которые такое пережили… никогда уже не смогут быть… полностью гнилыми, понимаешь? Что-то да зашевелится. Что-то да останется в сердце. Какое-то отделение чепухи от истинного, – говорила Женя в запале, как будто рвалась вперед. И добавила, чуть помедлив. – Может, мне хочется так думать.

– Думаю, такое на самом деле возможно.

– Все ведь возможно. Пусть и в микроскопических масштабах. На то она и жизнь…

– Знаешь, что не давало мне покончить с собой? Ярость. И потом, когда тебя со всех сторон хотят уничтожить, наперекор будешь выживать. Выть, но жить.

Владимир вспомнил, как однажды стоял на холме и смотрел на какой-то дотла выгоревший поселок. Где-то полз обгорелый человек, к нему бежала тоненькая медсестра. В спину Гнеушеву дул свежий весенний ветер. Но природа не предавалась тихому ликованию, как прежде, не была вкупе с воспоминаниями о былом последней отдушиной, чтобы не сойти с ума. Выкорчеванные деревья и сморщенные от огня почки деревьев не позволяли этого. Насколько этот свежий ветер у него за спиной был дик в этой ситуации. Он почти оскорблял, уничтожал своей неуместностью там, где только что был ад песка и удушья. Владимир представлял, что это мог быть его родной поселок, его Москва, его дом. Пытался прочувствовать, что бы ощутил, увидев выжженную Москву. Такое могло ждать ее в любой день. Вся Русь была равна перед угрозой потерять сердце, вырванное из души с кровеносными сосудами, быть затоптанной впечатанными в землю лестницей следами танков.

29

Как раньше Евгения откровенничала на щиплющие темы с Владимиром, так теперь лакомо было открывать новые грани в Максиме, исследовать разные, а порой и противоположные реакции на одни и те же свои слова от разных людей. Поначалу он сторонился ее, отзываясь неохотно и вообще явно тяготясь ее неотступным желанием облегчить его и свою душу в диалоге. Но постепенно ее живость, мягкость и светлые, всеобнимающие глаза, смотрящие не в упор, но и не сквозь, обернули его на сторону Жени. Сторону, к которой по неуклонной теперь убежденности Владимира обязаны были примыкать все достойные люди. Он рос, развивался, что-то приобретал, что-то забывал, менял свой взгляд на мир и населяющих его людей… Порой ему становилось по-настоящему страшно, насколько изменит его мироощущение и качества день грядущий. Но при всем этом Владимир определенно не хотел возвращаться в довоенное время, ничего толком не знавшее, не понимавшее суть вещей и процессов, время в тумане.

«Наряди Макса в форму гусара – получится офицер времен, да и, пожалуй, характера Лермонтова», – думала Женя, поддаваясь романтизму облика и истории нового знакомого. Все получалось у него легко и непринужденно, пусть и с некоторой стремительностью, даже напором. Но тем было острее.

– Среди великого множества развитых и даже одаренных людей если найдется один мудрый, это будет невероятным подарком, – озарился Максим фразой в ответ на какое-то ее наблюдение.

– Порой я вижу, как вы с Владимиром похожи. Страна дала вам неплохое образование, вы сами развили свои суждения непрерывной внутренней работой и анализом. И тем не менее как истинные мужчины вы все что-то делите, не хотите уступать, не хотите смиряться.

Максим хмыкнул, но промолчал со свойственной ему скупостью движений и выражений эмоций. Он удивлялся, как просто, по случайности нашел таких людей. Раньше искал их отчаянно, но приобретал там, где они должны были водиться, подделки. Разыскивая мыслящих, он находил притворяющихся такими, но никак не их самих.

– Может, мужчины могут дружить, только если лишены здоровых амбиций. Или если по крайней мере один в тандеме лишен.

– Да не только мужчины, но и все люди. Вот почему дружба так легко складывается в детстве – нет еще этих досаждающих оттенков личности. И так тяжело сохранить ее во взрослении. Уходишь дальше или недотягиваешь, меняешься, друг меняется…

– Да и с любовью то же самое, по сути…

– В любви легче! – возразила Женя убежденно. – Легче всегда быть рядом и влиять друг на друга. Поэтому меняешься сам, меняешь и партнера. А когда человека раз в неделю видишь…

На время беседа прервалась.

– Было время, – сказала Женя Максиму, – я думала, мы и впрямь родственны с Володей. В войну я часто думала, жив ли он. Этот человек всегда останется тем, кто был очень добр ко мне в трудные минуты. Теперь он изменился и даже пугает временами. Против воли я ощущаю какой-то барьер, как с мужем. Он стал так мстителен по отношению к этой девушке, моей падчерице… Я сама от нее не в восторге, но он чрезмерно злится на нее. Их же связывало что-то вроде любовных уз.

– Это просто обида, бушевание страстной натуры. Не думаю, что это свидетельствует о зле. Мы с ним похожи, вы правы, но он слишком зациклился на войне. Он будто даже упивается своими ранами и силой, считая, что теперь может вести себя как хочет. Я тоже был к тому близок, но понял, что ничего путного из этого не выйдет. Очень легко посчитать себя искалеченным и перестать думать о производимом впечатлении и об окружающих. Может, он добрее, мягче, не доходил до того, до чего почти дошел я… Впрочем, я не знаю.

– Вот это неправда. Он остался добрым.

– Может, для вас.

Женя хотела спросить, разве не так должно быть по справедливости, но сочла это грязным. Если человек добр хотя бы к кому-то, разве можно считать его испорченным до конца?

– А вы разве не сильны?

– Моя так называемая сила происходит от излишка темперамента и недостатка воспитания. Владимир же всегда, судя по моим наблюдениям и его рассказам, был сдержан, мягок от нежелания никому навредить. А теперь война растворила его оболочку. Он узнал, какого быть сильным, никого не бояться кроме собственного отражения. И ему понравилось, потому что он способен это вынести…

Женя слушала с интересом – в этом ракурсе она еще не размышляла. Понимая, что нет истины в человеческом мире, а есть только мнения, она не прочь была принять видение Максима.

– Странно, что при вашей схожести вы не стали друзьями.

– Так бывает… Люди как будто и похожи между собой, а разные с основ, с самой сути… И не надо никого винить, что порой не складываются у них отношения.

– Так сила вытекает из распущенности? – словно переспросила Женя, все еще не оторвавшаяся от той фразы.

– У кого как, – с выдохом размышления отозвался Максим, польщенный, что Женя обращается к нему за таким духовным ответом. Эта привычка позволяла неплохо познавать за счет диалога. – Мне кажется, моя именно оттуда, от безнаказанности, например, с моей Дарьей. Сила это или свобода… Откуда мне знать, как я повел бы себя с более волевой спутницей?

– Тем не менее вы переступили через себя, чтобы приехать за ней.

– Кто больше нуждается в союзе, подобном нашему? Человек терпящий или допускающий вольности, живущий открыто и в свое удовольствие? Думаю, ответ очевиден.

– Не всегда. Если брать людей, подобных, например, Лиле Брик, то она и после смерти Маяковского и расставания с мужем не пропала. Она ведь была умной и несгибаемой.

– Быть может… Было много причин, почему я поехал вслед за Дарьей. Странно, что мы вообще говорим об этом.

– Раз уж начали, – улыбнулась Женя. – Для меня никогда не было чем-то необыкновенным разговориться с незнакомым или плохо знакомым человеком о личном и родном. Время сейчас такое, легче – все понимают, всех смерть коснулась. Если я вас шокирую, простите. При этом я редко даже с родными позволяла себя такие откровения… В моей семье вообще не принято было говорить, обсуждать важнейшие отношения мужчин и женщин, что в жизни всегда пригодится. Алгебра, физика, да даже литература не так пригождаются, как это базовое…

– Не знаю, сила ли это, привычка, страх или вовсе слабость с моей стороны, помятость. Каждый это как хочет на свой лад может интерпретировать.

– Тем не менее, жену вы были готовы простить.

– Потому что она ударила в первый раз. Тем более я прекрасно понимал, что сам не подарок. В мелочах несдержанн на язык, гадок. Дарья это видела. Порой и хотелось мне смолчать, да думал, зачем, она никуда не денется, не накричит в ответ. Но все же мужчина, не подверженный страстям, живущий по принципам и правилам, представляет, в сущности, жалкое зрелище. Может, это и послужило…

Женю это нисколько не поколебало.

– Перестаньте! Неблагодарным людям всегда что-то маячит и мельтешит перед глазами, что-то раздражает… Но если человек как вы способен говорить о себе такое, у него не только развита совесть и мышление, но и критика себя, что необходимо.

– Или он просто хочет произвести такое впечатление и покрасоваться, – рассмеялся Максим.

Мягкий смех, так не подходящей его экспрессивной суровой натуре, маслом окутал Женю.

– У тех, кто так говорит, – продолжала Женя, поведя бровью, – часто наблюдается глобально тонкое чутье, совесть и запасы любви.

– Вы пытаетесь выгородить меня?

– Скорее, сделать комплимент.

– Из жалости?

– Отнюдь. Хочу выразить свое настоящее отношение, – сказала Женя, не покраснев. Такой ерунды теперь не возникало.

Максим не знал, как отреагировать на это.

– Цельные натуры умеют любить как никто. Неровно, стихийно, страстно, неправильно, но упоительно, – продолжала Женя, поймав колею и выражая давние мысли. Какой отрадой был разумный собеседник рядом! – Люди злы, когда они несчастны.

– Но это не оправдывает их.

– Одна моя знакомая придерживалась таких же взглядов. Но у вас это выходит более обаятельно и не так категорично, зло почти…

– Потому что я все понимаю.

– Со мной тоже была подобная история, как у вас с Дарьей… Не простила. Не смогла. Может, я плохой человек.

– И верно, что не простили. Нечего прощать такое. Есть границы, до которых человек может быть родным. Перейдет – сам виноват.

– И это ваша мораль?

– Чем она плоха? Это же не невинная ссора, из-за которой скандалить – идиотизм, – разъяснил Максим, словно опасаясь своей стойкости.

– Но ведь даже виновный может слишком пострадать из-за мести.

– Как это?

– Когда человек мстит или делает зло, обличает, он не может знать, как его поступки скажутся на его жертве. И будет ли казнь правомерна…

– Вы верите в бога? – с удивлением и почти отверганием прервал ее Максим. – Я отношусь к атеизму как к большевикам – не совсем верно, но все лучше тупой забитой веры и повальной безграмотности.

– Я со здравомыслием отношусь к любой религии. Понятно, что она делает людей овцами и лицемерит на каждом шагу, но совесть гложет и атеистов. Глупости, что атеисты лишены морали, происки верующих консерваторов. Совесть не связана с мировоззрением, она истинна, как ничто на свете. Все преломляется, но не внутреннее ощущение морали и собственных проступков. Может, у тех, кто умалчивает, она тише? Хочется наказать себя, если правда не за мной, тошнит и сминается что-то в желудке.

– Это похоже на убегание, трусость.

– Так и знала, что вы это скажете!

– Что же, вам делает честь, что вы так хорошо меня изучили. Хотя, стоит признать, ваши слова не лишены здравомыслия. Могу лишь возразить на это, что следует ко всему подходить с трезвой головой. Но не надо все же забывать, что есть обстоятельства, в которых человек не может быть виноват. Например, эмоциональная нестабильность вашего врага. Уж мне как врачу вы можете поверить. И потом, ведь даже добро порой приносит дурные плоды. Мучает ли совесть людей, которые вершили добро?

– Сомневаюсь, хотя все возможно.

– Самый верный выход из этой непростой ситуации. А месть порой приводит к здоровью и благоденствию. Не все так однозначно, как пытались втолковывать населению священники в начале века. Я вообще не совсем понимаю, почему при нашем научном атеизме вас понесло в такие дебри. Ответ может быть лишь в том, что вы из духа противоречия проникаетесь к вере состраданием и уважением.

Женя грустно улыбнулась, отрицательно покачав головой.

– Вы всегда с такой грацией выходите из сложных переплетений?

– Стараюсь.

– Володя говорил мне, что вы не совсем в себе… А я вижу, что с вами дела обстоят лучше, чем с ним даже. «Не все, что видно, верно», – порой говорит он. И как прав! Относительно людей, запертых в свою скорлупу и свято верящих, что лишь их взгляд на мир верен и справедлив. Они страшны, ведь не допускают поблажек…

– Думаю, каждый человек, даже умный, в той или иной степени позволяет себе так думать. Как и я. У меня был непростой период, к тому де я еще подозревал Дарью в неверности, так что мне было не до подобной философии… Напророчил.

Оба замолчали, затем Максим, неожиданно и громогласно, так что Женя даже вздрогнула, спросил:

– Так вас мучает совесть из-за вашего мужа?

Женя похолодела.

– Зря он вам рассказал.

– Я сам выпытал.

– Что же, сначала, и я этого не ожидала, мучала, да. Я была так опьянена этой новой ролью вершительницы судеб, что удивилась, когда эйфория прошла. Я извилась. Но потом я вспомнила, через что прошла и его первая жена. Как и люди, лишенные им воли непонятно по какой власти… А, может, и жизни – Виктор не любил говорить о работе. И мои сомнения испарились. Мне надоело быть жертвой. Тем более, как ни крути, мы сказали правду. Не соврали ни слова.

– Вот и замечательно.

– Вы даже не скажете, что у меня остается право на искупление? Потому что порой мелькают у меня сомнения…

Максим видел, на какую опасную тропу они с Гнеушевым ступили, как легко пересечь черту и сломаться. Нужен здесь недюжинный контроль над собой. Но не стал выговаривать это Жене. И хорошие ошибаются. Он не завидует ей, если муки совести, даже если кара этого Скловского была оправдана, свалятся на нее через какое-то время.

– Вы достаточно умны, чтобы сами знать это. А я не беру на себя роль жреца или судьи, какого-то осуждающего фанатика… Для этого надо слишком любить себя и считать чересчур незапятнанным, что само по себе говорит об ограниченности носителя таких мнений. Меня там не было, я свечку не держал. И вы нравитесь мне. Даже если вы в чем-то виноваты, вы имеете право на второй шанс.

Женя улыбнулась.

– Скловский тоже имел. Но не воспользовался им и даже не задумался о такой возможности.

Максим согласно повел глазами и успокоился.

– Мне больше по душе ветхий завет. Не надо прощать единожды придавшего. Христианство пыталось вырастить стерильных беспомощных людей, не смеющих давать отпора, что в человеческой крови, что истинно и верно, как природа. Чем это грозит при встрече с более воинственными? Смертью, прозябанием, подчинением. К счастью, вековой опыт не слишком-то преуспел. Тем не менее верующие, принимая это учение, всегда находят лазейки, чтобы не поступать как там сказано. Очень ловко у них выходят оправдания и шлифовка библии.

– Но это тоже не всегда верно, – с сомнением и словно извиняясь проговорила Женя.

– Что именно?

– Что не надо прощать. Из-за обиды вы все видите в черном цвете. Потом отойдете. Прощать надо, конечно, но не систематически. Думаю, здесь, как и везде, понадобится середина и оценивающий взгляд.

– Вы всегда так мудры и беспристрастны?

– К сожалению, нет. Но когда удается, это очень помогает не наделать ошибок.

– Вполне здраво.

– Только порой противно от этой правильности, нежелания нагрубить… Нежелания делать людям неприятно своими разоблачениями. Думаю – кто я такая, чтобы вмешиваться. А может, просто лень мне. Ничего мои проповеди не изменят, да и желания нет. Хочется прийти к себе и вытянуть ноги. А лучшая компания – книги.