Дымчатое солнце

– Увы. И вообще очень странно, что вы не знаете, где она. Мне она сказала, что допустила ошибку, что выбирает вас и прочее в том же роде, что обычно говорят отвергающие женщины неугодным любовникам.

Наступило недоуменно молчание. Наконец, оба поняли, что произошло.

– Ловко же нас обули, – первым разбудил молчание Максим и от души рассмеялся. Владимир последовал его примеру.

– В общем-то, – озадаченно покусывая губу, протянул Максим, – она всегда была взбалмошной…

Владимир не мог вымолвить ни слова от абсурдности этого заявления, лишь подался вперед и вытаращил глаза на гостя.

– Взбалмошность предполагает уход от любимого мужчины? Это уже, извините, тупость. Если, конечно, она хоть кого-то любила.

– В том-то все дело, – рассмеялся Максим, а в глазах его мелькнула жесткость. – Ну да к черту. Я вам верю.

– Стойте! – после некоторого колебания окликнул Максима Владимир. – Я не хотел, чтобы вы мучились. Уж поверьте, я специалист в этой области. Как-то подло вышло… Я ведь уговаривал ее честно все рассказать. Но она, видимо, не хотела выбирать.

– Я вас не виню, – почти с безразличием ответил Макс. – Переживу, будьте спокойны.

– Тогда для чего вы приехали?

– Пометить территорию.

– Не совсем…

– Утвердить последние права, если они еще остались.

Владимир понимающе кивнул. Максим посмотрел на него с одобрением, заклеймив поведение собеседника как достойное.

– Как вы вообще нас нашли?

– Деловые связи. А эта девушка – ваша…

– О нет. Я не так распутен. И потом, это даже не моя квартира. Я околачиваюсь тут в свободное время, потому что тут мне лучше, чем где-либо…

– Понимаю… Благородные чувства к женщине.

– Да не в том дело!

– Ну, думаю, мне пора, – прервал Макс поток личных излияний.

Владимир, пропустив Максима в дверной проем и поколебавшись, выговорил:

– Куда же вы пойдете? Оставайтесь хотя бы до завтра. В такой неопределенности вы же наверняка не купили обратный билет.

– А нет никакого обратного билета. Я ведь москвич.

– Но бездомный…

– Пока общежитие… К родителям не хочу – тесно.

– Оставайтесь, – послышался из гостиной благодушный голос Жени, размешанный похихикиванием.

Максим криво улыбнулся, но на глазах подобрел. Он вышел и увидел в гостиной Женю. Как многим в подобной ситуации, ему захотелось сказать этой миролюбивой женщине с приветливым и слегка отрешенным взглядом пару слов. Часто она летела куда-то по делам, не видя никого через себя и пребывая во внутренних брожениях, поэтому подчас не замечала знакомых и прошмыгивала мимо них. Но сейчас она напряженно следила за поведением гостя, потому что знала подноготный каскад недалекого прошлого.

Максим нашел силы взять себя в руки после случившегося между тем любовным треугольником, никого не виня больше положенного. Сперва было невообразимо, что Дарья осмелилась, обвела обоих вокруг пальца. Потом пришло принятие и даже в некоторой мере освобождение от какого-то странного долга перед ней.

После обеда они гуляли по городу. И пусть не произошло в том разговоре судьбоносных откровений, рассуждений и переглядываний, предопределяющих судьбу, как почему-то заведено в кинематографе, но все же каждому стало чем-то лучше, легче. И засыпал каждый, наполненный свежими приятными думами, приподнимающими над повседневными копошениями. Ощущение обновления неотступно преследовало с самого окончания боевых действий.

– Любой спор, в отличие от беседы, бессмысленен. Ваш оппонент не проникнется вашей точкой зрения, а лишь будет вас недолюбливать.

– А вы так боитесь, что вас будут недолюбливать?

Женя порозовела.

– Убеждения должны быть гибкими. Иначе кроме зла они ничего не принесут.

– Но не слишком гибкими.

– Власть лучшее вынимает из наций теперь, – вмешался Владимир. – Рассадник садизма эти идеи о чьем-либо превосходстве, завуалированная возможность покуролесить и показать свою суть безнаказанно. Да почему именно теперь? Всегда так было и будет. Критика старого не означает, что новое прекрасно и безгрешно, хоть и создается подчас такое впечатление.

– Боже ты мой, – почти вскипела Женя. – Да ведь любое время и любые официальные институты лицемерны. И хула одних не означает превозношение других. Любое общество, где доминирует какая-то идея, заведомо ограничено и глупо, но так более чем удобно. Да и, по сути, любая какая-то идея человека тоже. Благородство и мудрость заканчиваются тогда, когда человек начинает навязывать другим свое видение.

– … или пытается продвинуть их в массы. Все настоящие истины банальны, – отозвался Максим.

Владимир тщательно, испытующе косился на этих двоих, не зная, что чувствует. Каким-то образом беседа перетекла на фронтовые заметки.

– Помню, как лечил одну юную медсестру. Совсем тоненькая и хрупкая, уж сколько я насмотрелся, а ее было жаль. Потом мне ее подруга сказала, что она дочь какой-то московской шишки…

Владимир насторожился.

– Уж не Владленой ее случаем звали?

Максим нахмурился, потеряв мысль.

– Честно говоря, не помню… Кажется, да.

– Светлые волосы, голубые глаза…

– Мало ли в России светловолосых девушек.

Владимир пораженно смотрел на Максима.

– В какую невообразимую петлю мы с вами связаны!

– Вы знали ее?

– Она была почти невестой мне.

Максим рассмеялся.

– Неплох же вас послужной список.

– Вы просто знаете теперь всех моих женщин, – рассмеялся Гнеушев в ответ. – Ну и какова она была? – разрезал он образовавшееся через некоторое время молчание.

– У них были утонченные мысли, каждое движение элегантно. Мне даже пару дней было интересно наблюдать за ними. Они производили лучшее впечатление, чем деревенские девочки, поехавшие на войну, потому что считали, что так надо… Но это еще не значит подлинного величия. Куклы тоже утонченны.

Владимир слушал с интересом, но сердце его не бросалось румянцем в щеки.

– Кто они?

– Ваша блондинка и ее подруга.

– Должно быть, к вам за вашу непоколебимость она испытывала уважение.

– Этого я не знаю. Меня это не интересовало. А вот то, что подруга ее была для нее чем-то вроде ориентира, бесспорно. Они действовали как неразделимый механизм.

– Восприятие людей может очень тесно зависеть от характера наблюдающего.

– Пожалуй. Но я лишен вашей… Как бы это назвать? Способности все и всех поэтизировать, превозносить. Поэтому не увидел в ней ничего кроме тощей девушки не самого лучшего характера. Она явно хотела от других больше, чем отдавала взамен. Даже в тех жутких условиях, куда мы были кинуты. Глупо предполагать, что на войне в человеке проступает лишь лучшее. Там далеко не всегда подвиги, просто запоминается преимущественно хорошее. И проявляется там человеческий характер во всю, у кого какой. С мелочностью, безразличием, вредностью. Даже если человек добровольно пошел на войну, это не значит, что он свят.

– Я превозношу вовсе не всех и вся, а единицы. Причем часто ошибаюсь, спорить с этим невозможно. Забавно то, – Владимир усмехнулся, – что она казалась самой индивидуальностью и непримиримостью в восприятии действительности. Я всерьез думал, что у нее не может быть духовного лидера, так она себя ставила. Что до всего дойдет сама, без подсказок…

– Люди часто кажутся кем-то, кем вовсе не являются. Чаще всего они просто мозаики вырванных или подслушанных, зачитанных где-то чужих мнений. Вообразившие, что смешать их достаточно, чтобы считаться мыслящим человеком. Мне было с кем сравнивать вашу Владу… В госпитале как нигде виден характер. Видел девиц и самоотверженнее, чище и честнее, хоть и проще, и, уж чего греха таить, глупее. А эта искала свою мелкую выгоду – где что урвать, чтобы лучше было. Чуть ли не локтями пропахивала очередь, лишь бы местечко получше занять, при этом нисколько не теряя апломба. Ненавязчиво и изящно, как будто так и надо. Такие, как она, непременно считают, что мужчина должен всем обеспечить их просто за счастье быть рядом. И вот парадокс – такие женщины никогда не остаются старыми девами, неизменно присасываюсь к кому-то. Оно и понятно – на шикарных уверенных в себе женщин спрос есть во все времена. Кому охота терпеть рядом забитую овцу или собаку?

– Может, своим поступком она отказалась, наконец, от своего эгоизма? Даже если не хотела признавать. Может, во всех нас сидит потребность в самоотречении, – неуверенно произнесла Женя.

– Ты всегда видишь все лучше, чем есть, – отозвался Владимир, хотя эта мысль и самому ему не давала покоя.

Владимир задумался. Они с Женей черпали из встречных лучшее, важное. А Владлена слишком ценила свою обособленность, слишком стремилась огородить собственное «я», слишком им гордилась. Как оказалось, даже Женя, которую Влада по всем параметрам попросту презирала, не видя больше того, что стремилась, или что могла, меньше подстраивалась под людей, с которыми была близка. Она лишь делала все, чтобы не задеть их, пыталась понять и принять их внутренние течения, чтобы им было удобно и хорошо. Но не проникалась ими и не начинала зеркально отображать их мысли, настроения и тип поведения. Обстоятельства и среда, а особенно люди рядом меняют и сильных, даже если они отказываются принимать это.

Перед сном Владимир, приобретший привычку рассовывать по полочкам прошлые события своей жизни и давать им новую оценку, вспоминал небольшой отрывок из их с Владой колючего разговора, когда уже казалось, что ближе нее на свете нет никого. Но наступал следующий день, и все возвращалось на круги своя. Не испытывай Влада ответного влечения, его попытки не развернулись бы в их откровенные разговоры. Но, видно, испытывала она его с недостаточным рвением.

В это время Максим в темени прихожей наткнулся на Женю и порядком испугал ее. Отсмеявшись, они начали тихо сплетничать о Гнеушеве. Женя не могла удержаться, чтобы не узнать мнение о нем посетителя. Ее всегда забавляла свежесть чужого восприятия людей, о которых она имела уже сформированные отзывы, варьирующие от критики до восхищения в зависимости от ее настроения.

– Что за вздор – трагедия, печать судьбы! Ее человек сам создает своим темпераментом и жизнелюбием. Если он изначально, как жена Пушкина, меланхолил и вздыхал, у него и будет все наперекосяк. А я не обязан ломаться из-за одной мерзкой войны! – сказал Максим упрямо и убежденно, и по спине Жени прошли мурашки восхищения. – Судьба поколения, терновый венец – вздор слабаков, привыкших купаться в шелке. И Владимиру это отнюдь не идет, – завершил он с раздражением. – Закаливать надо себя, кричать тихо, что справишься. Думаете, героям, да и просто людям, проявившим недюжинное мужество в этой войне, было легко, они не думали, что, может, не стоит, что проще сломаться и переместить груз на чьи-то еще плечи? Но это путь к самопрезрению. Не так нас воспитали. Трещат буржуа о пропаганде, а вот ее светлые стороны – стойкость и патриотизм. Палка о двух концах все.

– Но Владимир не слабак. И боролся он достаточно.

– Вот только теперь строит из себя перелопаченного судьбой мученика.

– Никого он не строит! Это не маска, как вы не разберете? Это состояние его души теперь.

Еще Женя собиралась возразить что-то абстрактное, но являющееся отличным примером, вроде того, что Марина Цветаева ни в каком шелке уже с юности не купалась, а судьба ее при всей силе поэта была трагична год за годом. Но Максим был так уверен, так красив, что она тактично смолкла и перевела взор на темные стены. Хотя хотелось смотреть на Максима. В глазах ярко рябило от темноты. Конечно, в одном он неоспоримо прав – они не знают всех деталей, творящихся в голове людей с драмой в душе или судьбе.

27

– Как-то я возвращалась домой и увидела лежащую в снегу девочку. Подошла, потрясла за плечо – она была жива. Я не спасла ее, понимаешь? Посмотрела, помогла подняться – и дальше побрела в свою насквозь промерзшую квартиру дожевывать несъедобный хлеб… Голод был страшнее мыслей о человеческой жизни, которую я могла удержать. И бабушка умерла из-за меня. Я пыталась ее накормить, а она не стала есть… Надо было заставить.

– И тогда бы вы обе умерли. Невозможно всю жизнь жить как должно, ни у кого не получается без запинок. Прекрати корить себя.

– Ты так говоришь, а сам на моем месте так же бы горевал… или поступил иначе.

– К чему говорить, как было бы. Этого никто не знает. Здесь как нигде все зависит не от нашего характера, а от обстоятельств, конкретной ситуации, времени, настроения…

– Других мы порой прощаем охотнее себя. Моя жизнь мне дороже вышла… И вот я думаю теперь, не ради себя ли я в том числе пошла на операцию? Я ведь поверила Скловскому, что молода и прекрасна, побоялась за внешность…

Владимир скривился.

– Ах, перестань! – с явной досадой повысил он голос. – Классика всегда поражала меня этой изжитой моралью бездельного мякиша, когда персонаж, не совершив ничего дурного, корит себя и выглядит полным остолопом. Не разочаровывай меня.

– Какой смысл в моей жизни? – подняла она на собеседника испуганные, застывшие на мысли, в которую не хотелось верить, глаза. И все же сквозила в них слабая надежда на оправдание. Владимир был так умен и смел, что поневоле хотелось выслушать его одобрение и успокоиться. – Я несу лишь смерть.

Женя опустила голову. Владимир, раскаиваясь, посмотрел на нее.

– Ну, перестань… Не унывай. Побочный эффект развитости нашего мозга – приобретенное страдание – неудовлетворенность действительностью, двигатель цивилизации… Это надо пережить, не допустить, чтобы состояние стало хроническим, чтобы оно травило и давило. Знаешь, похожей болезни подвержены обеспеченные, которым иных забот в жизни нет. Которые никогда не боролись и все же устали, неблагодарно взирая на жизнь без интереса, без жажды.

Женя слушала с интересом. Ее рельефно очерченные брови приобрели почти иронично-одобряющий колорит.

– Ты что же, мой наставник? – уже с ясно проступающей улыбкой произнесла она.

– Почему бы и нет? – ответил Владимир, смягчаясь. Как она все же была хороша этими женскими полутонами, переходами от уныния к тихой радости, светлости, лукавству и даже капризам… Истинная женственность, и тем больше она страдает оттого, что не может выполнить свое изначальное предназначение. Чувствует каждой порой нависшую над ней угрозу, уже сейчас понимает, что дальше будет лишь хуже.

Владимир начинал чувствовать, что, останься он с Женей, получил бы шанс на выздоровление. Но он счастья то ли не хотел, то ли не считал нужным дарить себе. Уплывал от блага и явного исцеления в какой-то болезненной непонятной убежденности. Он смотрел на свою нынешнюю жизнь как на нечто уже завершенное с болью недосказанности и не вылившихся деяний. А, быть может, за всеми этими полчищами разъедающих мыслей внутри себя он вовсе не сориентировался в окружающем хаосе разрозненных жизней. Ее невероятная воздушная женственность отчетливее прежнего всплыла поверх этих треволнений. Словно существо из другого мира, она умела согревать его и не вызывать похабных мыслей. Она была как картина или красивый ребенок неприкосновенна от подобного.

– Та девочка была тебе никем, ты ее даже не знала. А с точки зрения природы обоснованно защищать лишь родных, ведь это способствует выживанию людей, похожих на тебя… А спасать себя в первую очередь – это инстинкт, и против него сложно идти, потому что природа умнее.

– Это уже геноцид какой-то… – зло и тревожно нахмурилась Женя. – Не понимаю, как ты, прошедший через войну…

– Бог ты мой, Женя, перестань! Пойми же, что ветераны воин – не лишенные отрицательных черт боги, а люди со своими пороками… Есть герои, есть, и это греет мне сердце! Но сам я, да и многие… Ты не была на фронте, не видела всего, как мне тебе объяснить?! Были там люди всякие, не только лишь добровольцы с высокой душой. Ведь как у нас считается – пошел добровольцем – восторженный дурак, не пошел – трус.

– Ну и при чем здесь все это? – его настойчивость и жесткость заставили Женю обороняться. Ее даже будоражило то, что впервые в жизни она зло, едва ли не с ругательствами, спорит с достойным соперником. Да и был ли он соперником? Скорее, язвительным другом, не дающим спуска и видящим недостатки, не превозносящим ее до уровня нимфы и при этом оставаясь во власти своего солипсизма. – Я знаю, что люди разные бывают везде!

– Так что ты хочешь от меня?! Чтобы я всех и вся защищал, покрывал и расплывался в довольной мине?! Так не бывает, Женя, не бывает! Ты что, начиталась этих псевдоинтеллектуальных трактатов о грехе всего и непременном искуплении и вообразила, что за все надо расплачиваться? Я тебе открою огромную тайну – ты уже за все расплатилась с лихвой, и лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это забыть все и попытаться жить счастливо. Мне непонятны эти упаднические христианские настроения, которыми ты болеешь. Грех – это то, на освобождение от чего некоторые тратят жизнь, польщаясь лозунгами тех, кто сам ничего толком не знает. На самом деле он не стоит и дня сожалений, если оправдан. Если нет… вместо плача лучше исправить.

– Порой не исправишь… Быть может, это просто совесть, и от веры она не зависит. И христианство, если на то пошло, не было так плохо, как теперь считают. В нем были и рациональные зерна.

– Как и в любом учении. Но весьма мало. История лихо показала, что даже то, чего придерживаются миллионы, может не быть истинным. Как говорил Гюго, «в обществе горбатых нормальный человек будет уродом». «Немецкие бойцы – ваши друзья, – передразнил он с небывалым ядом в голосе и едва не сплюнул. – Сдавайтесь! Мы сгноим вас в концлагерях, как недочеловеков! Верьте, верьте нашей пропаганде. Ничем мы не лучше большевиков, а большевики – капиталистов. Легковерное население еще ведется на их всеобщие сказки, на нашу мнимую борьбу идеологий, которая нацелена лишь за влияние и, естественно, деньги. Политики – грязь, мы очерняем друг друга ради своих целей. А если выберетесь, то вас ваше же правительство загнобит, что сдались – жизнь свою спасали, как природой заложено».

– Но ведь природой заложено, например, женщин брать силой. Но это не есть норма.

Почувствовав, что Владимир вновь волнуется, что ему это вредно, Женя притихла, и, невзирая на копошение в глубине грудной клетки, замолчала. Она все понимала, но порой тяжело было с ним, с его перебитым представлением о мире… Да и было ли оно перебитым? Все они оказались в той или иной мере затоптаны временем. Женя тайком надеялась, что скоро эти вспышки агрессии, эта нетерпимость пройдут. Все постепенно возвращалось в естественное русло, а стать зверем после войны мог лишь не оформившийся по воле случая зверь до нее.

– Почему ты не можешь просто порадоваться, что спасена? И оставь мне эту чушь, что остальных не постигла та же участь. Сочувствие длится дни, месяцы… А оставшаяся жизнь долгие годы. Вечно надо искать какие-то проблемы.

– После всего смеяться над чем попало даже как-то оскорбительно… Хотя это нужно, да, знаю, но не могу. Человеку обязательно забросить себя в какое-нибудь рабство. Так же легче – зачем создавать собственную философию, если можно на слово поверить пророку, просто подобрать оброненное им под ноги толпе учение. Они считают себя неоспоримо правыми только потому, что какая-то книга, в незапамятные времена написанная такими же ошибающимися людьми, которые от истины были еще дальше нас, говорит, будто только это учение верно, а все остальные, более древние, почему-то изжили себя, хотя подчас основаны на поколениях мудрости народов, а не на галлюцинациях одного человека.

– Религия – всего лишь бесполезный пережиток прошлого. Нечего так акцентировать на ней внимание. Впрочем, стоит признать, что большинство гадостей делались не из-за религиозности, а из-за человеческой сущности. Просто она называлась борьбой за веру. Какая разница, атеисты ли, верующие, творят они одно и то же день за днем. Немцы к нам вторглись с надписью на поясах: «Бог с нами!» И как после этого можно кому-то верить, чьим-то там словам?

– Раньше верили в бога, чтобы не загнуться от отчаяния. Теперь в коммунизм. Как ни странно, и то и другое действительно работает – утешает, придает сил. К твоей тираде я добавила бы лишь то, что людям нужно не рабство, а наркотик.