Гадом Буду чеченские хроники гонзо

В то время я думал, что если и окажусь ещё когда-нибудь в этой чёртовой Чечне - разве что туристом, лет через тридцать. Как старые американские солдаты во Вьетнаме бродят по полям былых сражений в документальном телесериале Би-Би-Си. Я мог бы что-то такое замастырить за Чечню - ещё бы и денег заработал.

С другой стороны, когда началась путинская чеченская, мне стало обидно, что мой опыт ельцинской чеченской войны стремительно устаревает. "Херня!" - утешал себя я. Война, мол, всегда одинакова, можно и додумать кой-чего - но, как наблюдатель, понимал, что это ложь, и что правильный автор такого блядства допустить не может.

Короче, война стала главной темой моих киносценариев и заявок, которые всех профиков, кто читали, пугали так, что никто из них не брался меня критиковать или со мной спорить. И давать моим заявкам и сценариям ход, в том числе просто хотя бы выплачивать какие-нибудь бабки, чтобы я имел возможность жить и работать. Хорошо жить - чтобы хорошо работать. Никто не хотел, чтобы я хорошо работал и, видимо, хорошо жил тоже. Это было скучно и вело к пьянству.

Особой психосоматикой я отличался всегда - но чрезмерно высовываться прекратил уже в детском саду. Надоело ежедневно драться с кем попало. Сколько сил отдал я этим земле, стране, народу? Может и немного. Но и того хватит. Не послужил простой советской армии, успев прикинуться психом, коим с точки зрения современной сканирующей мозг медицины останусь теперь я навек. Эх, ма! Хотя за плечами целых четверо брошенных высших учебных заведения из первой десятки престижных ВУЗов. Вундеркинд, каких мало. Поступал на раз - а после скука. Пустота. Пьянки-гулянки, драки в общагах придурочные - я больше наблюдал, сберегая очки - и гори оно всё синем пламенем высшего отрицания.

Сочинял я для денег и дешёвые дефективные дюдики, и телесериалы для целевой аудитории домохозяек - всё это не было проблемой, если бы достойно платили. Но сучары продюсеры, как всегда, обирали рабочего нашего брата-писателя до нитки. Да припекут их добрые черти рогатинами в ваджрном аду. В двух из чертей они наверняка узнают меня и драммашину Вову Вольфа, пьяных и удолбанных московских Буало и Нарсежака.

- Я всегда там, в общаге на Галушкина зелёнку брал. Шестой этаж - таджики, восьмой - хачи, девятый - вьетконговцы. Хохлы, узбеки, дальневосточники - всяк свою тащит. Выбирай на вкус... - любили мы с Берсом предаваться воспоминаниям о вгиковской общаге, чьё наркотическое изобилие в конце девяностых таки прикрыли частыми налётами бездельников из ОМОНа.

- Что же такое кинематограф? - неоднократно садился я на уши Берсу, накурившись и подбухнув,- Что это за вид такой искусств? Буду краток. Всё состоит из информации на одном уровне и процессов её трансформации на другом. У человека есть набор органов чувств и анализирующие информацию от этих органов центры нервной системы, включая мозг. Кинематограф - такой вид искусства, который на сегодняшний день задействует максимальное количество человеческих органов чувств. Да, великий роман затронет само сознание, саму систему приёма и обработки информации от внешних рецепторов органов чувств. Но вложи деньги в блокбастер или умный фильм ужасов, и ты получишь результаты круче, просто несоизмеримей с пользой от так называемой большой литературы. А сколько рабочих мест, оборота капитала? Тогда как написание великого романа - всегда одинокий, тяжёлый и неоплачиваемый вовремя труд. Создание кинофильма - процесс, полностью обратный созданию литературного произведения. Не случайно многие режиссёры утверждают, что можно сделать гениальный фильм из посредственного литературного произведения, но из гениального произведения только посредственный фильм. За примерами далеко ходить не надо. Почему так? Казалось бы, кино - естественный и полноценный наследник романа? Отчасти, да, но - если учитывать видеоряд, забирающий на себя львиную долю зрительских ощущений, громкую, чаще дебиловатую, музыку, сопровождающуя просмотр? Картинка работает с такими глубинными архетипами, до которых написанное слово не докапывается и в тиши библиотек. Конечно, кинофильм нужно смотреть в кинотеатре, потому что он рассчитан на коллективный просмотр. Но вообще для так называемого большого кинофильма это уже неважно. Если жизнь - иллюзия, то кинематограф - иллюзия иллюзии. И потому он должен подкреплять глубокие, порой утерянные и забытые уже зарубки в человеческой матрице - к тому же иметь вторую степень прочности. В отличие от человеческого сознания. Фильм в буквальном смысле этого слова должен сводить с ума, в этом его предназначение. Он должен вынимать из человеческого ума всё индивидуальное и вставлять туда то, что наснимал режиссёр под указку продюсера или самолично...

- Это всё по хую, надо просто снимать кино... - отвечал мне Берс, - Если можешь его не снимать, не снимай. Всё просто и тупо.

Это говорил человек, снявший свой первый короткометражный кинофильм в шестом ещё классе средней школы ставропольского края. Экранизация рассказа Амброза Бирса "Случай на мосту через Совиный ручей". Самодельная пушка взорвалась, никто не пострадал - но милиция изъяла самодельный американский флаг и чуть не завела антисоветское дело. Копии фильма были безжалостно изъяты. Я думаю, это самый неизвестный фильм на планете - из художественных.

Бухой Гоген, наверное, смеялся над картинками Ван Гога - в отсутствие автора, разумеется - но хорошо бы посмотреть на эту ситуацию наоборот, а не так, как нас всех приучают в школах массового кататонического релакса.

Но один приятный успех я от кинематографа всё-таки поимел - и даже получил за него полторы тысячи долларов. Это был рассказ, а затем киносценарий о Чечне 1995-го года - "Снять нельзя воскресить". Рассказ я написал за один вечер, под бутылку водки и два литровых пакета апельсинового сока, на дачном чердаке. Мне надо было подать его в качестве работы на творческий конкурс во ВГИК. Героями рассказа были фотожурналисты - так называемые стрингеры, снимавшие в Чечне всякие ужасы и продававшие их задорого западным фотоагентствам.

Оба главных героя рассказа, молодой да ранний фотограф и старый советский опытный, которых я практически списывал с живых знакомых людей, по сюжету нещадно погибают. Один, раненый при штурме Грозного, долго агонизирует - а друг его фотографирует, чтобы тоже продать фотографии. А после и сам друг стреляется, через пару недель, в шоке от этой дружеской смерти. Когда он стреляется - он тоже фотографирует себя со штатива.

Просто зомби какие-то. Понятно, что фильм никто ставить не стал - в киносценарии, кроме обоих главных героев ещё погибает американская журналистка, и добрый водитель-ингуш, не говоря уже о десятках трупов солдат и боевиков, раскиданных по всем семидесяти страницам шибко матерного текста, и всех пожирают собаки, само собой. Есть там и два сквозных героя-вертолётчика - они, как у тарантино, треплются на отвлечённые темы, летая и стреляя во всё, что движется. Короче, ничего, подобного моей откровеннейшей кичухе, в солидных столичных киноорганизациях отродясь не читывали, чтоб им там башни, сука, посрывало. Хотя таким тыщи лет ничего не срывало - с чего бы это вдруг и прям из-за меня? Что я - Уильям Блейк, что ли, или Герман Мэлвилл? Но пораженье от победы отличать - смысла нет, это верно.

Всероссийскую премию мне дали по настойчивому требованию режиссёра Германа-старшего, эдакого советского кинобосха. Я ещё в десятом классе пропёрся от его давным-давно запрещённой коммуняками антисоветского фильма "Проверка на дорогах". Первый правдивый фильм о войне - как я понял уже после. Ну, всё-таки у него отец - военный писатель. А я тоже ведь правду написал в своём киносценарии - хотя и в художественной форме, если такое вообще возможно. Не реализован, ну да хрен с ними, этими пугливыми бюджетными самоцензурированными извращенцами. Хорошо хоть там с матюгами много реплик, в киносценарии. Они, киночиновники зашуганные, свою жизнь в свободном искусстве проебали - понятно, что им страшно об этом задуматься, не то, что вдруг взять и начать понимать.

Хотя лично мне те деньги оказались весьма кстати - потому что, узнав о победе в конкурсе, я уволился со всех своих сволочных журналистских каторог и радостно забухал, предвидя великое - как вскоре выяснилось, иллюзорное - денежное кинобудущее. Понятно, сильно обломался. Понадобилось несколько лет, чтобы окончательно распроститься с этой мечтой - по лёгкому срубить бабла на искромётном описании народных да этнических страданий.

Какое-то время мне потом ещё подкидывали денег от киноиндустрии, тогда ещё стагнировавшей - подкидывали, молодцы, небольших авансов, чтобы я не унывал. Но очень скоро мне пришлось перестать припоминать всю эту чеченскую подоплёку моего появления в кинобизнесе, иначе люди от меня практично шарахались. По е-мейлу - а я вывесил рассказ в Интернет, и он вскоре был скопирован и размножен парой десятков скандальных сайтов, обсуждён, изруган и замечен тысячами опёздолов - мне даже стали приходить неприятные письма с угрозами, что не могло не тешить авторского самолюбия, но на поиск работы не вдохновляло. Скорее на просьбы о политическом убежище и социальных гарантиях в фунтах стерлингов.

В рассказе главным героем один раз упоминается аббревиатура ФСБ, в не очень приятном контексте - но это паранойя главного героя рассказа, я здесь ни при чём. Герои всегда держат верх над своими авторами, иначе они не были бы героями.

Ни разу больше мне не удавалось написать ничего дельного по пьяни. Абсолютно. Ноль. Только по обкурке, на трезвую голову. И вот так к этому привык, что даже пробовать не хочется. Пошли вы все сегодня оганизованной колонной на хуй со своим кинематографом - кроме Берса и Зюзеля, разумеется. И Такеши Китано с братьями Коэнами и Терри Гиллиамо. Вонг Карвай. Данелия. Квирикадзе. Ким Ки Дук. Кустурица. Я не патриот. Кого не упомянул - из правдивой скромности.

Правильно говорил вечно не старый Камю, разбившийся на машине в одиночку, подобно Цою - умирать имеет смысл только за свободу, потому что лишь в этом случае человек знает, что умирает не до конца. К кино это относится в полной мере - или уж снимать его, как единожды первое и последнее, или это всё такое же мозгоёбство, как и вся наша недоразвитая общность имбицильных культур.

В своё время мы с Зюзелем пробивали заявку на сильное военное кино - про бои русских с немцами в керченских катакомбах, во время второй мировой. В Крыму вообще классно снимать - хотя, наверное, катакомбы более-менее одинаковы везде, лишь бы не мёрзнуть и чтобы не завалило. А в заявке нашей речь шла о том, что среди защитников этих катакомб есть молодой парень, партизан. И он при этом студент-филолог из Керчи - а специализация у него немецкая литература, и снится ему по ночам экранизация нами Ремарка. Снятся ему немцы на первой мировой, мировые парни, и Ремарка же книгу, на немецком языке, находят у него в рюкзаке каратели. И не расстреливают. Поначалу. Но финал потом - не хуже, чем у Германа в "Проверке на дорогах".

Денег нам, как обычно, так никто и не дал. А переводить на немецкий язык и искать тамошний копродакшн нам это дело было, естественно, некогда. Мы же не продюсеры - мы же, бля, творцы мистерии вселенского духа.

17.

Как поёт принц Гарри в лирическом настрое - "молодость да старость - что же нам осталось?" Молодость, наверное - она ведь как будто в позапрошлом месяце только ещё была. Да и суперстар ли я? Но надо уже начинать следить за своим здоровьем. Особенно психическим. То есть - обуржуазиться и предать юношеские идеалы. Почему сразу предать? Можно просто десантироваться на территорию мнимого врага. По любому это легче, чем расставаться с тобой. Всё пройдёт, и раны затянутся. Не особенно много мы их друг другу нанесли. Хорошего больше. Мы производили вокруг радость и чудеса - большую часть времени. А меньшую его часть просто впадали в крайности и маразм - я со своей стороны, а ты со своей, поровну. Всё равно мы не распоряжаемся потоком - нас тащит, и хорошо, что прибило друг к другу. Прекращай заниматься ерундой. Будь со мной - даже если мы так далеки друг от друга. Вопрос, какого уровня отношения ты считаешь действительно естественно хорошими. Между обезбашенными влюблёнными? Между опытными тантрическими любовниками с двенадцатилетним стажем только в одной этой жизни? Между счастливыми родителями, между вдохновлёнными соавторами, между линейными копродюсерами, между исполнителем и заказчиком, между загадкой и разгадкой. Летс кам тугезер ту зэ файн.

Здесь и сейчас, в Чечне, я найду эту точку бифуркации. Здесь моё сердце поразил червь сомнений в человеческом предназначении, двенадцать лет тому назад. Ты вылечила меня, контуженного придурка. Теперь я здоров словно белый кабан - выражаясь мифологически. Хожу на границе между лесом и полем, заманиваю лучших на проверку драйва. Других не ем, но стал сильнее всех. Пришло время отдавать долги. Я за ценой не постою. Выбирай. От этого зависит моя жизнь. По крайней мере - её качество. С количеством я уж как-нибудь разберусь. А качество без тебя пострадает невосполнимо. По крайней мере - в самых важных вещах. Что это за вещи? Давай решим это сами, и только друг для друга, безо всяких. Слишком многое друг на друга завязано. Легче с этим жить и работать - по любому ничего уже не вычеркнуть. Мы всегда вместе - свободные люди в пространстве радости. И меня больше никогда не будет запаривать дурацкая ревность, возникающая из всего и ничего. Буддийская медицина утверждает, что это от избытка ветра в энергетических каналах организма. А избыток ветра - от общей нашей с тобой психофизиологической конституции и от чрезмерного употребления травы и прочих стимуляторов. Это уже современные догадки.

Но ты всегда всё чётко объясняла мне о том, что никакой измены в реальности не бывает.

- Измена бывает только своему сознанию, - говорила ты, - Мы все всегда только здесь и сейчас. Жизнь гостиница. Ничего с собою не возьмёшь. Любовь, это когда не может быть никаких обещаний, ожиданий, надежд, опасений, завтра и вчера. Вообще никакого надо или не надо, ты или я... Дари всё, что можешь, всё самое дикое и симпатичное, как угодно и когда угодно. Если любишь - всё имеет смысл, всё растворяется, всё ты, никакого эгоизма... Это ЛСД показывает на дверь. А любовь сразу напрочь мозги вышибает. Жаль, что ты этого не понимаешь...

- Мне мозги пока не вышибло... А если я умру от ревности? Выкинусь из окна?

- Просто проснёшься в другой реальности. Но меня там уже не будет. Я же не собираюсь выбрасываться вместе с тобой, если ты такой кретин. А у меня никаких желаний нет - кроме потребностей существ. И твоих в том числе, балбесина...

Ну, спасибо на добром слове. Тысяча взводов десантников и спецназовцев, не задумываясь, умрут за тебя на любом, даже самом безнадёжном, плацдарме. Просто за твою улыбку.

По крайней мере, если я бывал в бешенстве - я ломал предметы обихода, бил стёкла, бухал водку, разбивал о стены квартиры телефонные трубки и пульты управления бытовой техникой. Но я всегда знал, что злюсь на самого себя - за то, что я слабый мудак, упивающийся своим ничтожеством по привычке бесконечного числа жизней, в большей части из которых я тебя не встречал. Всегда знал, что ты меня спасаешь от низких вибраций адских миров, организованных белковой массой в планетарных масштабах. Всегда знал - кроме одного раза, когда мне свернуло башню... и я тебя ударил, по лицу, достаточно сильно. Даже в Кащенко меня тогда не взяли - настолько я был жалок и противен самому себе и всему пространству в целом. Мудак, одним словом, тупорылый.

Свои спонтанные действия ты никогда ничем не объясняла - с точки зрения тупой логики патриархального Освенцима, окружающего нас со всех сторон. Откуда ты могла всё это знать в свои семнадцать? Мне пришлось прожить в два раза дольше, чтобы всего лишь одним глазком увидеть такое внеземное состояние - и то я этого уже не помню. Как такое могло произойти? И главное - что произошло?

- Да. Ты права... Хуйня всё это... Но, без пизды - я всегда признавал первичность за женским началом. Вся эта суета, названная мужской, всё это выпячивание невесть чего... Да это всё ничто перед способностью самки примата вырастить внутри себя отдельную особь. Тут уж как не крути... А самец в наши времена постоянно нервничает, и если он альфа-самец, то альфа-нервничает, а если бета, то бета... Как будто не ясно, что и так все умрут - ради чего, и что, и у кого, главное, отбирать? Но есть ведь и иные формы жизни, даже внемолекулярные...

- Любимый, да хуйня это всё, сам знаешь... Иди сюда...

- А то, что, измена начнётся?

Ты изящно и легко толкаешь меня пяткой в нос. У тебя самые длинные ноги как минимум в Москве. Пальцы на ногах у тебя такие изящные, что только за одно это можно немедленно пойти и собственноручно отмудохать дюжину каких-нибудь ближайших сволочей, недостойных находиться в одной солнечной системе с подобным чудом. Пальцы на руках, всё остальное - быстро врубаешься, что во всех вселенных и на всех планетах высшие формы одинаковы для зрения, если оно там есть.

- Не кусайся, ты, гадёныш! - ты не любишь, когда я чересчур сильно и неожиданно прикусываю тебя там, где круто, - Смотри, Архип, опять тебя в психушку заберут. С твоими безумными глазами...

- Как у кого?

- Как ни у кого...

Ты научила меня думать всегда только о том, что можно дать, а не получить. Что умные и красивые женщины должны быть свободны - в противном случае происходит голимое предательство против счастья всех гуманоидов. Дарить свободу всем существам - никакого иного присутствия любви в частной жизни ты не признавала.

Слово любовь ты не слишком любила. Получать цветы в подарок ненавидела - и я ни разу в этом не сплоховал. Потому что сам с детства не понимал этой ебанутой затеи. Это же трупы цветов. Все цветы и так наши - если они в процессе роста вибрируют и откликаются нам изнутри и снаружи.

- Ты всё время тянешь одеяло на себя! - это твоё главное обвинение в мой адрес, самое резкое, что я от тебя слышал.

- А ты вообще грабастаешь наше общее одеяло и уходишь!

- Куда я ухожу?

- К своим парням! В их миры! Ты хочешь блага всем живым существам? Ты даже одного не можешь сделать счастливым хотя бы на одно мгновение!

Вот такие несправедливые вещи я тебе говорил. На самом деле это касалось только одного меня.

- Счастливым можно делать только самого себя. Изнутри. Я счастлива, и ты будь счастлив, - отвечала ты.

Иногда ты меня успокаивала, а иногда уходила куда-нибудь в ночь, а я, дурень, страдал. Главное было не пить водки, потому что от неё начинались видения бесовских квантовых структур, якобы обладающих сознанием. На самом деле все эти голоса и гнусные рожи принадлежали только мне самому.

Я не придурочный Пушкин, чтобы хотеть из-за женских закидонов кого-то убивать. Даже не просто хотеть - а пытаться. Устроить войну, из-за того, с кем женщина спала - да Яхве с нею, мне то что? Это её дело - спать с кем она захочет. Дело мужчины в таком случае - пойти повоевать и привлечь к себе внимание. Вернуть корону.

И абсолютно по хуй, какие там есть доктрины про сексуальные связи из одной жизни в другую. Идея о том, что один человек может владеть другим - чисто христианское изобретение. Это не обусловлено природой. Это спущено сверху. Морально - то, что выгодно хозяевам положения, желающим заморозить свой призрачный статус-кво. Если в прошлом мы вместе делали хорошие вещи - мы будем встречаться весело и радостно. Если плохие - будем встречаться грустно и таскать друг друга за волосы.

Ты разделяла моё восхищение человеческим языком - не тем, что во рту, а в буквальном смысле. Звуковым языком, осязаемым через воздух и нервы в барабанных перепонках. Можно и глазом восхититься - если напечатано что-то внятное. Ты тоже иногда порывалась писать - либо детские сказки, либо сценарии фильмов ужасов. Получалось, с моей точки зрения, охуенно. Но тебе ничего не нравилось, ты сразу обо всём написанном забывала. Иногда спрашивала меня:

- Архип, как ты пишешь?

- Я перестал писать в десять лет. Слишком опасно...

- Это Берроуз. А ты?

- Ладно. Когда пьяный, пишу как Луи Селин, обдолбанный как Воннегут с Мейлером, а под быстрыми, как Хантер Томпсон...

Пиздить не мешки ворочать. Возможно, я и сам всегда знал всё, чему научила меня ты. Но не мог сразу сосредоточиться в окружающем бедламе. Но ты меня учила всему тому же и всегда - и в мирах богов, в мирах без эго. И по чистой доброте, без всякой утомительной души, нырнула за мной обратно в круг перерождений. Слишком уж я тупой.

Зато меня прёт нормально - как поёт группа "Маркшнейдер Кунст". Моя ранее репрессированная окружающими убийцами психика растворилась - твоими драйвом, красотой и умом. Изначальным умом, за который вроде как и я тоже теперь взялся, направляемый твоим непосредственным и прямым поучением. Гадом буду.

Где я и кто я? В чёрной комнате, наполненной чёрным и лёгким для дыхания дымом, в кромешной темноте. Этой мой ад, должно быть. Когда-то ему предстоит раствориться и закончиться - но пока он есть. Да и хуй с ним. Никакой это не ад - он просто пропитан исполненностью предстоящего рождения блаженства. Или вообще просто вода в извилинах мозга - от пиздобольства. Смех сердца наоборот.

На заре туманной юности человечества однажды кто-то сумел посмотреть на всё происходящее со стороны, из вне себя, первый - так и появилась магия, и змея поползла вверх внутри позвоночника, и даже высунула голову - и тут первому поэту и художнику пришлось как следует подраться за свою жизнь, к счастью, не до смерти. Иначе как бы он нам это передал? Но вообще-то их много появлялось, независимо друг от друга - кто-то да выжил, и расписал пещеры культовыми шедеврами. Дальнейшее искусство, в общем, ухудшалось - не считая отдельных самоубийственных прорывов, превратилось в предмет купли-продажи. Но каждый начинает правильно - а потом, на развилке, уже решает, для себя, сознательно или трусливо. Обычно выживание нации первичнее правды и свободы. Со свободой и правдой вообще не понятно, что к чему - а с выживанием всё и так ясно, как божий день. Но заберись в пещеру, посмотри на испещрённые письменами стены - сразу врубишься, кто и когда действительно заботился о популяции, а кто неконтролируемо мутировал, обратно, в протоболото хрустящего взаимопоедания.

Из недалёкой молодости моей вспомнились какие-то опять майские праздники, в которые я пил на родительской даче под Сергиевым Посадом, с парой грибных друзей - ди-джеем Трансом и фапсишным хакером Либидосом, бывшим моим одноклассником и вечным собутыльником. Скоро мы оба завяжем. Он уже завязал, почти. Да и я вот-вот.

Съели мы тогда по порции галлюциногенных грибов, собранных в октябре прошлого года под всё тем же Сергиевым Посадом, такая у нас традиция - каждое бабье лето мы собираем галлюциногенные поганки. Крыш нам не снесло и баню с дачей мы не спалили. Две молоденьких грибоедовских девушки с дрэдами на головах, неизвестно, как и откуда прибившиеся к Либидосу ещё в Москве, ходили ночью на местное заброшенное кладбище, где чёрный пруд и светящиеся зелёным испарения - и пришли слегка растерянные. Пока их не было, мы втроём играли в "Монополию", выпивая по рюмке коньяку за каждую сделку. Либидос стал миллионером, и его отправили спать. Прочие до утра трепались об устройстве матрицы, которое понимал только спящий Либидос, если ему не пить и месяца три не ходить на свою глупую малооплачиваемую фапсишную работу.

На меня грибы подействовали классически, естествоиспытательно шамански, как у Терренса Маккены. Обычно всё бывало не так. А тут силы вдруг покинули меня - чтобы тут же опять вернуться. И снова покинуть - и снова вернуться. А потом в голове вертелась любимая песня ди-джея Транса, в которой грустный, но волевой и слегка компьютерный голос на английском языке перечислял, что он видит в будущем:

"Май нэйм из Буш-Ладен, ай кэн си зе фьюче. Ай кэн тэл ю, вот ай си. Ин зе фьюче ай си ноу Макдональдс, ноу Аль-Каида, ноу терроризм. Ин зе фьюче ай си ноу Америка, ноу ислам, ноу чадра, ноу имперализм. Ин зе фьюче ай си - хэппи пипл дэнсинг он зе стрит! Хэппи пипл дэнсинг он зе стрит! А-о-о-о-у-у! А-у-о-у-у!"

Эдак вот завывал. В моей голове. Всё, дескать, видит - ни ислама, ни чадры, ни Америки, ни империализма. Куды ж это самое "всё" денется? Короче, грибов я не особо тогда и прочувствовал. Не то чтобы бэд-трип - но какой-то сумбур вместо музыки.

Когда грибы слегка подотпустили - мы сели в электричку, затарившись шипучим баночным бухлом, типа "отвёртки" и "розового пса", водка с дыней, и поехали в Москву, на какой-нибудь концерт, в какой-нибудь виски-бар. Грибы всю дорогу плясали на оконных стёклах отбликами фонарей. И тоненькими голосами фей и троллей приговаривали - хлебни, Архип, ещё глоточек лёгкого алкоголя. Мы будем плясать повеселей! Повеселей! Либидос смотрел в окно на самого себя с той стороны, в пустоте за окном, где мелькали подорожные иллюзии. Ди-джей Ганс слушал свой ай-под и шлёпал губами, вспоминая какую-нибудь Туву или Валаам.

Концерт был - но как-то вяло, я не углублялся. Мы напились и накурились в туалете из трубочки гашишем, который был у нас с собой всё время, но о чём мы забыли через сорок минут после того, как съели грибы. Восемь часов длился наш трип. Глубокая ночь. Виски и текила должны были пролонгировать действие вневербальных чертенят четвёртого измерения примерно до времени утреннего открытия метрополитена.

Не помню, с чего началась та драка - я весь растворился в своей собственной речи и пришёл в реальность, лишь когда чуть не получил бутылкой по голове, но был спасён невесть откуда взявшимся кокаиновым флэшбэком-автопилотом, отчего увернулся и дал по зубам импортному младотурку, случайно оказавшемуся на линии огня. Рядом визжали какие-то девчонки, и я почти разложил этот визг на составляющие, дабы определить их число. Но тут, случайно тряхнув головой, уронил очки под стол и полез за ними - и сразу получил чьим-то кроссовком в район уха, отчего тут же переключился на инстинкт выживания, расположенный больше в спинном мозгу. Нашёл очки, надел их, и, выскочив из-под стола, попытался найти Либидоса и Транса, дабы встать с ними спиной к спине - при этом увесисто, по собственным ощущениям, размахивая кулаками и оря:

- Ебанулись, падлы, суки, на хуй?!

Ничего другого не оставалось. Наверное, действие произвёл мой старый сокольнический задор - потому что Транса и Либидоса я нашёл уже только на улице, слегка позднее, хотя под грибами показалось, что позднее более чем значительно. На улице мои друзья тихо и мирно объясняли тамошнему вышибале, кого они хотят замочить в сортире, кроме Путина, и почему вышибале не стоит вызывать полицию, а следует пустить их обратно, хотя бы в зону стриптиза. Вышибала их не пускал.

- Пошли отсюда, парни, - сказал я, - Это всё та же обычная паранойя.

Со мной не спорили - это была моя паранойя, и она как всегда всех вокруг заражала по моему образу и подобию. Надо было лечиться. Но как? И где ты сейчас? Хорошо, что в моём сердце. Неохота подыхать - тем более в дурацких пьяных рьяных драках. Надо завязывать. А грибы? Когда я ещё их съем? Может быть, никогда? Ну, не в Чечне же? Я ведь обещал всем богам никогда туда больше не ездить?

Тогда я ещё ничего не знал, что скоро поеду в Чечню - но о чём-то как будто догадывался. Как любое животное, не более. Или как тогда, перед празднованием моего тридцатилетия. Как ты могла тогда сохранять со мной хорошие взаимоотношения? Вдохновлять меня? Работал я хер знает как, бухал хер знает с кем. И так большую ведь часть своего времени. А может, это просто ты тогда думала не обо мне - а смотрела внутрь себя. Я всегда забухиваю, когда ты смотришь вглубь себя. Больше этого не повторится. У каждого из нас свой путь. Если пути совпали - так тому и быть. Долго ли коротко ли - а страдать нам не стоит. Будем улыбаться.

О праздновании того своего тридцатилетия помню только, что сначала пили водку с двоюродным братом-милиционером, потом с товарищами по бывшему журналистскому цеху, потом с друзьями - двое из которых не проживут затем и полугода. Затем одна вдова и мать с крутым, но не структурированным вовремя характером, привезла галлюциногенные грибы, и я их в который раз поел. Чтобы они ещё в подкорке поднакопились. Такой я баран.

Тут же снова пришли миллиарды тех же самых маленьких гипер-инфо-сущностей, в грибных шляпках на головах, подобных феям и гномам, слугам хтонических лесных полудухов, что ли - и все поздравляли кого-то, кем я, конечно же, был лишь отчасти.

Брат наутро радовался от всего сердца, что не внял моим уговорам и не взял с собой в клуб табельное оружие. "Я был там один русский офицер!" - утверждал мне брат, но я его разубедил, потому что были там и другие русские офицеры, на всё том же ментальном плане, что и он. Но не я. Я был далеко.

Вот так я и разухабисто гадил в своём сознании - а значит и в твоём - всего каких-нибудь пять лет назад. И десять. И всё это время. Да неужели? А ты чем занималась? Почему не спряталась? Не сказала? Или говорила? А что ты говорила - ты помнишь? Ну и забудь.

"Это что-то по типу музыки..." - так я тогда думал. Вспоминался Пифагор с его струнами, вычисленными по орбитам видимых планет, чьи вибрации - и так далее. А может, это водка отдаёт дешёвой теософией - задумывался я, и на какое-то время прекращал бухать напитки крепче, ну, скажем, двадцати градусов. Как у двойного скрю-драйвера.

Ещё, кажется, в позапрошлом году, едучи в Крым, к вам, мои любимые солныши, я играл в гляделки со старой мудрой цыганкой - на пару с цыганкой молодой обиравших на перроне отъезжающих на Украину, помятых с перепою или, наоборот трезвых и собранных, гастарбайтеров.

Жёсткая неприятная старушка древнеиндийских кровей подумала, что меня можно загипнотизировать глаза в глаза. Видимо, очки минус семь не пропускают гипнотических флюидов - я вообще не поддаюсь гипнозу, даже молодой ещё Кашпировский выгнал меня, старшеклассника, со сцены дома культуры одного подмосковного научно-исследовательского института, чтоб не мешал представлению, не подделывался под сомнамбулу. При гипнотическом воздействии на мою психику максимум, что я чувствую - маленькую змейку на уровне пупка, которая смеётся и никуда не ползёт. И вскоре она угомоняется. Гипноз не заработал и на этот раз. Змейка возникла - и я опять, в который бесконечный раз, вспомнил, как на первый мой день рождения после нашего с тобой знакомства ты подарила мне змеёныша - ужика по кличке Фридрих. Он ползал по первой нашей квартире и в результате уполз в никуда. Я часто его вспоминаю - это был мой лучший в жизни подарок. После тебя и нашей любви.

Тут я заметил, что цыганка всё ещё пытается что-то там бормотать - но уже не так уверенно, как будто понимая, что профессиональноё её чутьё дало со мной сбой. Вибрационный яд не действовал.

"Удачи тебе!" - сказал я удивлённой цыганке. Она отошла и тут же подошла к подвыпившему мужику, которому что-то сказала, после чего тот стал, как вкопанный, будто в трансе, а она стала лазить у него по карманам. Бывшие с ней несколько молодых цыганок прикрывали её действия от шибко грамотных. Меня они в расчёт не взяли. Благодарных слов в свой адрес я тоже не услыхал. Была мысль - могу ли я что-нибудь крикнуть и помочь тому обуваемому дуриле? Но вскоре и она исчезла. Я просто наблюдал. Год назад это было, или два?

А сейчас никаких цыганок вокруг не было. Пустыня. Горы. Солнце. И кое-какие творения человеческих рук. И сами эти руки, и человеки к ним. Мучают друг друга, думая, что они все здесь временно и скоро всё закончится каким-то очередным выводом за пределы. Каждый думает по своему - абстрагирует себя на линеечку придуманного времени и убивает в себе сразу и начало, и конец, оставляя только роботоподобный танец животного, красивый, но несовершенный. В голограмме всех живых существ, на общем информационном плане высоких частот, как их там не назови, я буду ехать на чёрном коне, по Москве или Питеру. И конь мой будет управляться мыслями и уметь заходить в заведения человеческого общепита. Чистый гуингном. Ездить буду без седла, с экологическими поводьями. Не надо казаться умнее чем ты есть - надо быть как группа "Продиджи". Чёрт, обидно бывает - употреблять внутрь растение, выросшее с нами на одной земле, в одном биоценозе, это нельзя. За это тюрьма. А бомбами и снарядами живых людей - это пожалуйста. Честь и доблесть. Такова сансара в России. В Африке ещё жёстче. Но был бы я хоть негр, а так - что? Русский язык, и тот умрёт лет через сто. А может - всё-таки выживет, кто его знает? Что останется от русской литературы лет через сто, кроме Егора Летова да Андрея Платонова? Больше никто не сумел так мощно использовать сверхполитическую депрессию кайфа в качестве топлива для чистого видения недосягаемой высоты биологического сарказма и обыденной низости человеческой воли к жизни. Ну и некоторые другие так. Что за бред, что всё это значит? Набухался я, что ли? И накурился, не иначе. Одно и то же каждый раз! Солнце садится, горы меняют цвет, пустыня, или что там, засыпает - может, и людям бы пора выключаться? Но куда там...

18.

Загадочно, конечно, но ведь сам и не догадался бы, что, оказывается, этой ночью, пьяный - я выходил из палатки поссать на свежем воздухе. Но на обратной дороге сбился с курса и забурился в другую палатку, где и заснул, свернувшись калачиком на дощатом необструганном полу.

Так уже не раз бывало в Москве, в схожих ситуациях забухивания у рабочего станка - домой тогда добирался на автопилоте, и не хотелось звонить в дверь и тебя, любимая, будить, а мысль о наличии собственных ключей куда-то всегда смывалась из сознания.

Здесь, в Чечне, моё исчезновение заметил через какое-то время поднявшийся из сна и вышедший на воздух по малой нужде замполит Акула. Проявив недюжинную бдительность, замполит растолкал кучу спящих салабонов, которые обшарили с фонарями весь лагерь - в поисках вашего покорного слуги.

В палатку, где я спал, они вообще не заглянули. В ней отдыхали герой-каратист Гоги и другие боевые офицеры, вернувшиеся минувшим днём с боевого задания. Их отдых потревожен не был. Не найдя меня, Акула объявил всем, что никуда деться я не мог, просто где-то заблудился и сплю на свежем воздухе - после чего объявил отбой. Кто-то предложил запустить ракетницу, а то и две, разных цветов - но Акула, ссылаясь на нелегальное положение нашей съёмочной группы в расположении отряда, категорически запретил сей гуманистический акт.

Зюзель рассказывал, как замполит его разбудил и расспрашивал, что могло со мной приключиться, куда я исчез. Громко грохотали САУ. Зюзель, насколько он помнил, объяснил ему, что я лунатик и поэт, так что искать меня в такое время бессмысленно.

- А если он в солдатский сортир провалился? Там три метра глубина, бульдозером рыли...

- Архип не утонет, это не его... - заверил Зюзель и снова захрапел.

Твёрдая убеждённость Зюзеля в моих способностях импонировала вне любых жёстких концепций.

Проснулся я рано, из-за сушняка. Сразу понял, что нахожусь в чужой палатке - все вокруг отсыпались, как сурки, и моего присутствия вообще не заметили. Хотел выпить то ли "Кармадона", то ли "Нарзана", из пластиковой бутылки на столе - но вовремя понюхал запах жидкости и не стал. Здесь тоже вчера спорили о вечном, но до дна не доспорили.

Я вышел. Неподалёку два бойца развешивали сушиться на верёвке десятки одинаковых чёрных носков, или носок. Им под ноги бросалась сука Виолетта, тут же получала лёгкого пинка и падала на спину, притворяясь контуженной. На редкость артистичное животное. Жаль, что хряк не такой - хотя, если его выпустить и дать вволю насладиться человеческим обществом... Разве он не простит людям все свои обиды? Свиньи не злопамятны. Даже дикие, про домашних информации у меня нет. Особенно дикие - сами не убивают, жрут себе корешки, но хищных тигра с волком, и даже пули в лоб ни за что не испугаются - и победят защищая потомство и любимые целебные грязи.

Когда я подходил к нашей палатке, из неё вылез замполит Акула и уставился на меня таким мутным взглядом, что я сразу понял - зачистка отменяется.

- А Зюзель сказал, ты в туалет солдатский провалился... Бульдозер, говорит, надо подогнать, три метра там... Ладно, отдыхай, я на совещание... - индифферентно сообщил он мне и побрёл, как бы для поднятия тонуса сшибая ногами одуванчики, в сторону штабной палатки. Благо, она была соседняя, и плыть пьяному сонному Акуле пришлось недалеко.