Гадом Буду чеченские хроники гонзо

- Даже мне платят, - подтвердил Берс, - А я ведь не писатель...

Мы добили косяк, закурили сигареты и пошли к палатке.

- Коктейль уж стынет, - сказал Берс.

- Чай не Молотова! - пошутил военврач.

Старина Хэм меня вообще не раздражал - хотя я с детства не люблю врачей достаточно сильно. Они помогали мне рождаться в эту жизнь, схватив железными клещами за голову и таща через силу - ничего умнее, олухи, не придумали. Люди в халатах цвета международной капитуляции, мусульманского траура и христианской свадьбы одновременно. Старина Хэм работал со смертью непосредственно, и его видение мира не могло ни у кого вызвать отторжения - в отличие от коммерческих столичных коновалов, военврач, кажется, действительно любил своё жестокое спасительное дело.

Ещё я шёл и думал, что войны прошлого тянут к нам руки и меняют нашу сегодняшнюю жизнь. Но жизнь каждого из нас формируется и войнами, которых не было. Мало того - бывают моменты, когда сама война становится средством предотвращения более ужасной войны. Война против войны. Обычное дело. Не надо быть яйцеголовыми япошкой Фукуямой и америкашкой Тоффлером, детьми Перл-Харбора и Хиросимы, чтобы осознавать войну и уметь объяснить другим, какого хуя за так от неё не избавишься. Как бы кто ни прятал своё тщедушное, пусть даже и жирное, тельце. Настоящий психиатр понял бы, о чём я думаю, думая ни о чём на фоне войны. К счастью, таких психиатров практически не существует - разве что в привилегированных реабилитационных центрах.

Мы вернулись в палатку. Телевизор был выключен, должно быть, как полностью дискредитировавший себя двуличной ложью и ей низким уровнем качества.

Акула разлил дозняк, слегка проплёскивая мимо тары.

- Тара! Дакини сиддхи! - сказал Берс, сжимая поднятый кулак, - Свободу Тибету и его безграничным окрестностям!

Я отметил, что Берс уже изрядно пьян и конкретно накурен - по тому жесту, с которым он взял свой стакан.

- Выпьем за того, кто слышит через наши глаза и видит через наши уши! - сказал Берс.

- Я не пью, но я скажу, - сказал Блаватский, - Как учили нас все величайшие мудрецы, а говорили они все только об одном, и никакой ламаизм не собьёт правильного человека с курса... Приятно видеть вас, други мои, в добром здравии. А ум, так он и сам придёт. Здесь, в Чечне, ему самое место.

- Лишённый прихода и ухода... - сказал Берс, и тут же соврешил долгий горячий прогон, с освобождающим наездом на штампы сознания, - Не знаю, чего ты гонишь на ламаизм, поручик. Но Блаватская, твоя мать, она просто сказочница. А Рерих, насколько я помню, всё искал какой-то блестящий минерал начала времён. Как ворона. И потому замечал вокруг только, как ламы гонят самогон и курят гашиш, и как темны простые рабочие тибетцы. И вообще твой Рерих коммунист. Потому что европейцы сами придумали какой-то свой буддизм, по аналогии с христианством. Вся эта Шамбала и загадочный Тибет существовали только в их воспалённом царизмом воображении. А что вообще Рерих хотел от феодального общества, застрявшего в средневековье? Там до двадцатого века незнакомцу без документов могли сразу же отрубить голову, прямо на базарной площади.

- Во дела... - покачал головой замполит, загипнотизированный убедительной харизмой раскручивающего свою речевую чакру Берса.

- А как там детей воспитывают? - продолжал гнать Берс, - Я уж не говорю, что моногамному европейцу никогда не понять тибетской женщины, одновременно делящей постель со всеми братьями своего, так сказать, мужа. И что до замужества она, в доказательство своей привлекательности, должна собрать семнадцать подарков от разных сексуальных партнёров, бывших у неё до свадьбы. Иначе - кому такая нужна? Куда христианам с их сексуальными психозами до такой свободы? Куда уж там Льву Николаичу Толстому...

- Графа не трожь! - засмеялся Блаватский, - Он Севастополь зачищал!

Было видно, что Блаватскому на всех уровнях интересно слушать Берса. А Берс и не останавливался:

- Да тринадцатый Далай-лама, так называемый добродетельный, глава правительства Тибета, просто-напросто спас твоего Рериха от всевозможных китайских и английских интриг! Которыми заведовал убийца графа Мирбаха накокаиненный Блюмкин! А Далай-Лама, всё ещё тринадцатый, просто запер Рериха зимовать на том заснеженном перевале, со всей его затерянной экспедицией. Какого хрена он вообще с собой женщин потащил? Не мог их пока в Париж отправить? Псих он, этот твой Рерих. Ни мудрости, ни сострадания... И сам дурак, потому что гордый. К ним пришёл в горах местный йогин и предложил всего за пять американских долларов остановить вьюгу и метель. А Рерих отказался. Так и сидел, с женщинами и верблюдами, несколько месяцев, занесённый снегом. Всё размышлял, небось, о минерале начала времён...

Все в палатке слушали Берса, как завороженные. Под воздействием алкоголя его тонкая структура развернулась и заполнила собой всю палатку.

- У каждого человека в одной руке ведро с золотом, а в другой ведро с дерьмом, - миролюбиво закончил Берс, - Вопрос в том, как мы смотрим на человека. Вопросов во взгляде быть не должно. Ответов тоже. Не должно быть и этого должно не должно...

- Согласен, - сказал Блаватский.

- За свободу Тибета и всех живых существ! - предложил Берс.

Мы выпили.

- Вспомнил! - сообщил замполит, - Стишок! Окопный юмор. Как там...

Он опять разливал спирт и не мог сосредоточиться.

- Ну давай уже, Гомер наш в жопу раненый! Сам, небось, сочинил? - подначил его Старина Хэм.

- Ага. Вот:

"Недобитый ваххабит

Метадоном жалится

Макабука не стоит

Печень разлагается..."

В палатке наступила абсурдная тишина.

- Не очень то смешно, - сказал доктор, - Когда печень разлагается...

- Кстати, в Голландии все уже признали сбой антигероиновой метадоновой программы... - добавил я, - С утра метадоном поправятся, вечером герычем догоняются, и дешевле выходит.

- Да, я согласен, что рифма хромает... - пожал плечами доктор.

- Тебе, Акула, надо блог открыть, в Интернете. Раз такой талант, - посоветовал я, - Могу помочь... Есть сетевые структуры, специализирующиеся на подобных медиа-вирусах...

- Как там у тебя ещё было? - вспоминал доктор, - Про Удугова Мовлади? Что у него три жены, и обе...

- Прекращай... Архип прав... Мне ещё тут жить... - задумчиво, даже грустно, сказал, слегка протрезвевший от обнародования собственной поэтической изнанки, замполит, - Тем более в Москве. У меня жена, ребёнок. А у этих пидарасов всё равно чувства юмора нет.

- Знаешь, сколько полицейских охраняют Салмана Рушди по всему Лондону? За его сатанинские стихи? - спросил замполита Зюзель.

- Не знаю... - ответил замполит, - Я не считал. И стихов этих английских не читал. Всё равно ведь сатаны нет, Блаватский мне всё разъяснил уже давно...

- Это для меня его нет... - задумчиво сказал Блаватский, - А за остальных я не отвечаю...

- Ну, за искусство! - провозгласил Старина Хэм, - За Иеронима нашего Босха! Чтоб всем так жилось.

Все засмеялись, и мы снова выпили.

"Мог бы я уйти в ислам, если бы не обрезание? - подумалось мне отчего-то, - Да я и в христианстве-то недолго продержался, безо всякого обрезания. Не терплю иерархические структуры. Кто круче, кому что, кто так. Раз на раз не приходится. Каждый человек - вселенная. И не хера в неё палить из ружей..."

- Ты случайно не знаком с Бабицким? - спросил меня замполит.

- Дух есть сомнение сатаны в себе самом! - в очередной раз утверждал Берсу зевающий уже Блаватский.

- Это всё игра твоего ума! - смеялся в ответ Берс.

Старина Хэм долго выслушивал рассказы Зюзеля о травматизме на киносъёмочных площадках, а потом ушёл к себе, ещё за спиртом, и вернулся, кстати. Так не скоро, что кто-то ему брякнул, что доктора мол, нашего, только за смертью и посылать.

"Избыток скорби смеётся, избыток радости плачет..." - произнеслась в моей голове неизвестным русскоязычным голосом английская мысль Уильяма Блейка.

С детства, как мне кажется, имелись у меня некоторые чёткие установки. Первое было то, что каждый день должен проживаться как последний. Второе - что бы ни происходило, нет такой цены, за которую можно было бы либо стать кем-то другим, либо, вернувшись в прошлое, сделать иной поворот на сомнительном месте. То есть - это просто не имеет смысла, то есть всё, что есть, уже есть самое лучшее, по факту. Третья установка, если только она не производное от двух первых, состояла в том, что никакого Архипа нет.

- Штивает по левому борту!!! - заорал Акула, сшибая локтём вазу с полевыми чеченскими ромашками и репейниками, романтично украшавшими наш слегка брутально разгулявшийся сабантуй.

Я вспомнил, как мы снимали в клипе Толоконникова, он же известный всем "Шариков". Выписали его из Алма-Аты - в те годы он играл в русском драматическом театре столицы демократического Казахстана ослика Иа. Прилетел, гениально отснялся, выпил половину ящика водки за тридцать восемь часов, рассказал нам всю свою жизнь. Когда надо было везти его в аэропорт - а я, как продюсер, вручил ему шикарный для Казахстана гонорар - Толоконников уже был окончательно в широко полюбившемся народу образе распоясавшегося люмпена.

- Как же тебя везти в аэропорт? - недоумевал шофёр, которой предстояло вести народного любимца в аэропорт.

- Подвозишь к ближайшим ментам. Показываешь его. Они спрашивают - он? Говоришь - он. Они его забирают и доставляют прямо к трапу, передавая с рук на руки, - объяснил я уже известную мне продюсерскую схему.

- Кассеты на месте?!!! - зарычал Шариков.

У него всегда с собою в дальних путешествиях имеется десяток видеокассет "Собачьего сердца" с автографами. Тогда - видеокассет. Сейчас уже, небось, на диски перешёл - там более, что он уже и давно в Москву перебрался. Хоттабыча сыграл в полном метре, настоящего. Ждёт своей лучшей роли, русский Марлон Брандо - купит себе островок где-нибудь в Карелии. Очень одинокий человек. Зюзель его снимал в собственном трэше - правда, как назло, случился брак по плёнке. Моя любимая женщина играла там наркоманку, дочь олигарха - а Толоконников спасшегося из талибанского плена ветерана Афгана, шьющего на машинке "Зингер" по ночам кожаную сбрую для стриптизёрш из ночных клубов. Однажды ночью у себя в подъезде он находит умирающую девушку и спасает ей жизнь. В финале его дом штурмует группа "Антитеррор" - олигарх решил что дочка в заложниках, а у них со стариком полковником была страсть. Живым полковник не сдался. Вообще то финал был недодуман, да и сценарий отсутствовал. После двух съемочных смен Зюзель охладел к проекту. Но Толоконников - странное дело - после того видеоклипа был готов всегда сниматься у Зюзеля бесплатно. "Ты художник!" - говорил он ему.

Пока я вспоминал общие моменты нашей с Зюзелем кинокарьеры - он сам уже, оказывается, давно всё отрассказывал. И теперь все снова выпивали и закусывали, хаотично и вразнобой. Вскоре пришёл и военврач, с новой ёмкостью спирта. Выпивали и с ним. Старина Хэм явился уже слегка поддамши - по его словам, с командиром обсуждали список на гуманитарку - и потому прямо с порога сообщил нам, что его прорубило. Прорубило о том, что в реальности отсутствует знак "равно", поэтому компьютер никогда ничего не поймёт, так как основан на нереальных допущениях вечного противостояния нуля и единицы.

- Нет такой вещи, как равно! - кипятился он, - И быть не может! Это просто модель мироздания... Так что никакого искусственного интеллекта! Отставить! Нет, клонирование, понятно, может быть, я не спорю... Вольно, наёмники капитала!

Я подумал, что его интеллектуальные способности я поначалу оценил неадекватно, как бы не с той стороны. Выпив с нами пару раз, Старина Хэм вольготно разлёгся на койке Берса и захрапел.

Мы с Берсом вышли и почти совсем молча покурили косяк.

- Да, - сказал Берс, глядя на полумесяц.

Полумесяцем это было сложно назвать - сей небесный объект стремительно нёсся к полнолунию.

- Хотелось бы сказать что-то про Аллаха, но лучше промолчу... - сказал я, - Я вообще, по ходу, очень добрым здесь становлюсь. И ругаться на всё вокруг уже не так хочется. Жизнь штука короткая. Надо поосмысленнее как-то, что ли? Ты согласен, со мной?

- Высшая добродетель не стремится быть добродетельной, поэтому она и является добродетелью. А низшая добродетель стремится к тому, чтобы не утратить добродетельность, поэтому она не является добродетелью, - легко и просто объяснил мне всё Берс.

Когда мы вернулись в палатку, Акула размешивал новую бутылку коктейля и параллельно объяснял майору Владу, каким образом, используя новейшие масс-медиа технологии, власть заменяет сначала секс, а потом и само бытие как таковое. Я с ходу включился в дискуссию - настаивая на всеобщем вооружении и полной анархии разумных индивидуумов.

- Знаешь, чем начальник отличается от лидера? - спросил я Акулу, - Отряд прорубается через лес, у всех в руках топоры, все рубят, щепки летят. Начальник распоряжается, кому где стоять, кому топор заменить, кому отдохнуть, кого там пальмой завалило, когда привал, делает преференции приближённым. А лидер залезает на самую высокую сосну, смотрит по сторонам и после кричит вниз - парни, блядь, не туда рубитесь! Поворачивай к чертям собачьим, в другую сторону.

- Ты это к чему? - поинтересовался Акула, - Что ещё за ёбаное коммюнике?

- Сам ты заёбанное коммюнике, - засмеялся Блаватский, - Это ж метафора. О вечных скитания.

- Вот почему все начальники так ненавидят всех лидеров и всегда стараются их угандошить! - гениально сообразил майор Влад.

Я подумал, что впитал антикоммунизм и антисоветизм с молоком матери, и крепко вбил в подкорку забугорными радиопередачами, которые слушал отец - подпольный и никому не известный диссидент. Глядя же на майора Влада, могло показаться, что американский налогоплательщик, финансируя пропаганду открытого общества, проглядел его самую большую русскую опасность - обаяние цветущего, умного, смекалистого общинного сознания, не желающего ничего, кроме собственного расцвета. К сожалению, всего лишь биологического.

Это было последнее, что я запомнил из этого первого вечера в Ханкале - перед тем, как уйти в астрал. Неожиданно алкоголь и каннабис подействовали реактивно - как я уже не привык от них ожидать. Хотя они, конечно, всегда умножаются, а не складываются. Химическая свадьба в голове закончилась вышибившим память фейерверком речевых и мыслительных импровизаций - возможно, так и оставшихся вовек забытыми и не услышанными.

Такого со мной давно не случалось. Наверное, я рассказал и свою историю с Бабицким и лордом Джаддом, и доказал Блаватскому, что бог есть невроз, а сатана его лечащий психоз. Беспокоил ли меня ночью будоражащий огонь самоходных артиллерийских установок? Меня вообще ничто и никогда не может побеспокоить - и никто, кроме, само собой, самого себя.

16.

"Если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой..." - пропел в голове голос бабушки-большевички, почётной сталинской железнодорожницы и человека, сознание которого степенью своей космической стиснутости и поныне определяет мой хронотоп.

Я вырос на русских народных и большевистских песнях, которые она вперемежку пела мне всё младенчество и раннее детство. И - круто! - постоянно читала "Калевалу", финский эпос тамошних викингов. Наверное, считала в глубине души, что наши предки были викингами - но никому об этом, понятно, не говорила. А куда ещё ей было прятаться от сталинизма? Я потом в Интернете поискал по фамилии - действительно, наша фамилия это старинная нордическая фамилия. Не зря же мне так нравится вагнеровский "Полёт Валькирий", не только в кино, а и так. Стоп. Хотя он немец? Немцев мои предки бивали. Но и наших метелили, небось, не без этого. Гены, хромосомы, ДНК - сколько вас было? Немеряно. Где теперь это всё, как не на семи великих кладбищах.

Больше всего на свете моя бабушка боялась потерять партийный билет - за это в её молодости могли расстрелять. Считается, что молодость это важное время - можно себе представить, что творилось в её уме после семидесяти лет. В молодости она прыгала с парашютом, и ходила в сатиновой майке и трусах - на парадах физкультурниц, перед вождями, стоящими на мавзолее, хранящим трупом немецкого шпиона Володи Ульянова.

Её первого жениха расстреляли, забрав ночью из заводского общежития за неделю до их свадьбы. А первый муж, мой генетический дед, пропал без вести под Москвой, в ополчении, зимой сорок первого, одна винтовка на пятерых, а сам то был серьёзный очкарик. Вряд ли он дождался той винтовки - может, и кинул куда одну бутылку с зажигательной смесью имени Молотова? Может, что-нибудь куда-нибудь вовремя принёс, доставил, сообщил? Прикрыл кого-то или что-то своим телом, в конце концов. И просто сгинул, так тоже бывает.

Надеяться уже не на что. Я бы кинул бутылку когда угодно - было бы куда, чтоб по уму. И телом бы прикрыл - смотря по ситуации. Если будет время и возможности на её оценку, этой глупейшей и одновременно, небось, мудрейшей ситуации в пространстве и времени некой личности, не знаю.

Самой моей бабушке всю жизнь приходилась врать, что она происходит из крестьянских бедняков, а не из зажиточных фермеров. Потом ещё приходилось врать, что она никогда не была на оккупированной территории - хотя Красная Армия, и её гениальное, как всегда, руководство многим гражданам страны предоставила получить тем летом и далее такой тяжёлый опыт.

Так, постоянно скрывая от тоталитарного общества смертельные факты личной биографии, бабушка доработалась до заместителя министра путей сообщения - и, выйдя на пенсию, раз в год лечилась в психиатрической больнице. Ей казалось, что её облучают враги из соседних домов. Она сразу надевала на себя три пальто и несколько вязаных шапок, после чего начинала заклеивать окна газетами. Это происходило два раза в год - в районе ноября и в районе февраля.

Я в таких случаях, когда приходил из школы и первым видел такое, сразу же звонил родителям. Приезжал папа и пешком отводил бабушку в "трёшку". Это первая психиатрическая больница в Москве, в ней лечился Гоголь и мой покойный друг, наркоман, алкоголик и мудрец Кащей. "Трёшка" расположена сразу же за следственным изолятором "Матросская тишина", в старинном особняке постройки начала позапрошлого века.

С детства я был начитан и всерьёз политизирован. Родители мои - высококультурные беспартийные инженеры младшего руководящего звена, минитехнократы, с верой в демократию западного образца, которая спасла их от непрекращающегося ужаса детства - второй мировой. Дало немного хрущёвской оттепели, чуток запаха свободы. Всё моё детство папа слушал радио "Свобода", а мама читала в самиздате Блаватскую и Рерихов, а также подпольно занималась хатха-йогой. За такое совдепы и впрямь могли посадить в тюрьму или психушку - как китайцы сейчас сажают тысячи своих фань-лунь-гунцев, главных конкурентов коммуняк в борьбе за владение умами. Америка возмущается, но больше в китайской же диаспоре, негромко - потому что китайцев так много, что западному уму трудно вообще что-либо соотнести с общечеловеческими нормами.

Горбачёвские перестройка с гласностью пришлась как раз на пору моего социально-полового созревания. С моей первой женой-одноклассницей мы лично защищали молодую российскую демократию, персонифицированную Борисом Ельциным и Белым Домом. Второй раз я женился через два года, когда Белый Дом уже представлял угрозу для демократии, почему и был расстрелян из танков вместе с людьми. В том числе моими знакомыми журналистами и, как выяснилось позже, с несознательным баркашовцем и будущим военврачом отряда "Ярило" спецназа внутренних войск министерства внутренних дел Стариной Хэмом. Я тогда был уже военным корреспондентом одного известного общероссийского политического еженедельника, ездил по горячим точкам бывшей империи зла, пил много водки и сорил шальными командировочными деньгами.

А потом вдруг, в некий момент времени, я твёрдо решил завязать с горячими точками и напитками, и всей этой обслуживающей чёрт знает кого журналистикой. Цели, ради которых я в детстве читал запрещённые и не очень книжки, а также слушал по радио про военное положение в Польше, Солженицына, Сахарова и Буковского, потеряли былую остроту. А полной победой, или даже оголтелым развязывание анархо-психоделической революции вокруг даже и не пахло. Так, какая то мелочь, рейвы какие-то, экстази, джанглы, хуй его знает, что там такое...

В раннем детстве я хотел быть или хоккеистом, или партизаном - таковы были телевизионные предпочтения моего отца, ядерного физика, плававшего на первой советской атомной подлодке. Потом я увлекался дрессировкой крупных охранно-сторожевых собак, и даже хотел стать ветеринаром, но в седьмом классе начал сочинять стихи и больше ничем серьёзным уже не занимался.

И так, после второго курса психиатрического лечения в Кащенко, будучи двадцати пяти лет от роду, я решил сменить сразу и взгляд на вещи, и профессию, абстрагировавшись от политической борьбы в умах сограждан и вернувшись к поэтическому призванию, плющившему меня лет с пяти-семи.

Вокруг наблюдал я сплошь собачьи психотипы - даже иногда лаял на улице на людишек, и однажды ввязался в драку с живодёрами из бригады коммерческого отлова и умерщвления бездомных собак. Один раз в жизни они мне всего попались, эти двуногие твари в телогрейках. Стресс пережил в хмельном и наркотическом угаре. Написал поэму про коммерческую усыпальницу на Тайване, где хранятся веками урны с пеплом любимых хозяйских собак, в основном чау-чау, целые поколения - туда буржуазные китайцы ходят, общаются с их типа душами. Этих бы в телогрейках туда, годика бы на три, поработать служителями, без всяких там. Строго чтоб, без бухла!

Родители мои к началу девяностых окончательно идеологически разоружились и сдались перед лицом безумного и жестокого абсурда крушения ещё одной поганой по содержанию и уродливой по форме империи - и стоически ничего уже от будущего не ожидали. Демократия западного образца стала казаться им раем - на общем фоне происходящего я вполне разделял их взгляды. В отличие от общей массы сограждан, они не согласились с телевизором - в отличие от замполита Акулы - где цинично утверждалось, что эти гады просто-напросто поделили все лозунги между собой, и одним достались пожирнее, а другим попроще. Не согласились - но и не особо вдумывались, костеря свою собственную систему прошлого так, по привычке. Больше из-за маленькой пенсии, на которой они так якобы неожиданно для себя оказались, а также из-за оставленной позади жизни, отданной народному хозяйству сообщества со слабым этическим потенциалом. Оставались футбол, собаководство, ремонт кухни, появление всё большего числа внуков и даже правнуков.

Я же не оставлял попыток стать тем самым новым человеком, вернуться к былым детским идеалам. В юношестве я мечтал стать писателем, желательно глобально общечеловечески диссидентским - неважно где, хоть в космосе, через неподконтрольные ублюдкам из правительств ай-поды. Писателю, для работы, от других людей нужен лишь адекватный обмен мнениями, в оригинальных, открытых ситуация - в противном случае лучше уж никакого общения. И журналистские поездки по городам и весям бывшего совдепа я воспринимал исключительно как трамплин своего будущего, сногсшибательно освобождающего умы литературоцентричных интеллектуалов, строчкогонства.

Когда умерла моя бабушка, я был в Ашхабаде. Гигантской золотой статуи Туркменбаши там в тот год ещё поставить не успели, так что я её не отсмотрел. Вместо этого я встречался с несколькими находившимися под домашним арестом туркменскими диссидентами, в основном писателями и художниками, возраста за шестьдесят, а за мной следили "Жигули" без номеров с двумя молодыми туркменами в штатском. Бабушка была в Москве, обездвижена уже несколько месяцев падением на скользкой московской наледи и переломом впоследствии этого шейки бедра - что в этом возрасте равносильно приговору лежать и не двигаться до самой смерти, которая без регулярных движений тела в этом возрасте не заставит себя долго ждать.

Я каждый день делал ей уколы - но тут уже стало ясно, что осталось всего ничего, и я улетел в командировку, чувствуя, что живой её я больше не застану.

Ночью я шёл, естественно, пьяный от очередного диссидента - а может Азефа, чёрт их тут, в Туркмении, не разберёт - и вдруг увидел на всё небо светящуюся голограмму, лицо своей бабушки. Буквально на долю секунды. Я пришёл в свой номер в гостиницу, набрал Москву - там все спали, но с моих слов проверили бабушку и выяснили, что она только-только как умерла во сне.

Все умирают - и такая смерть, возможно, лучшая. Если не считать растворения в радуге или ухода в момент медитативной фазы растворения, не помню как там точно.

Я с детства ненавидел насилие лютой ненавистью - так, что запросто мог бы убить, или просто сильно уебошить, в состоянии аффекта, какого-нибудь живодёра. Правда, их всегда было больше, живодёров, и не всех виденных мною страдающих зверей удалось мне спасти, что оставило мне на сердце чувствительные рубцы. Обо всём и не расскажешь. Особенно это обострилось после того, как в первом классе на моих глазах скоты из соседнего двора сожгли живую кошку - меня держали, чтобы я смотрел. И потом в четвёртом классе на моих глазах скоропостижно скончалась моя любимая большая чёрная собака. Разрыв сердца или крысиный яд - вскрывать было незачем, какая разница. Полгода я плакал над каждым убитым комаром. До сих пор не убиваю ни комаров, ни тараканов, никого. Парюсь, если случайно. Вылавливаю из луж.

При этом я всегда любил смотреть фильмы про войну. При совдепах советские, других не было - ну разве что из братских республик варшавского договора. "Апокалипсис нау" Копполы и "Взвод" Стоуна я впервые увидел в середине девяностых, когда, после вроде бы как достойного таких именитых будущих коллег количества поездок в "горячие точки", решил готовиться и поступать на сценаристский факультет главного всероссийского киноинститута. "Пепел и алмаз" Вайды в десятом классе отмечался бурной трёхдневной пьянкой на даче с друзьями-одноклассниками под рефрен: надо раздобыть оружие и сражаться. Пошли в соседнюю деревню и подрались, одному из наших "розочкой" пропороли руку, не сильно. Мне досталось лёгкое сотрясение мозга. Тогда то я и вышел, на следующий день, за сигаретами со второго этажа - откусив себе часть языка, кровищи немеряно шло дня четыре. Все это помнят, кто меня тогда знал.

На собеседовании во ВГИК оскароносный наш мастер Че - деревенщик, хитро паразитировавший при совдепии на компромиссах правящей идеологии с общинными пережитками рабочее-крестьянского зрителя - расспрашивал меня о тейповых взглядах ещё тогда не покойного лётчика Джохара Дудаева. Оборачиваясь и смотря в прошлое, на себя, со стороны отсюда, из настоящего, как бы - контужен я тогда был наглухо на всю голову, чем шокировал спокойное болото постсоветской киносистемы. Во ВГИКе я проучился год, и покинул его по личным соображениям, женившись на сокурснице, всегда моей любимой тебе, мамочке наших офигительных детишек. Ты тоже бросила ВГИК одновременно со мной - о чём то жалеешь мне назло, то вообще не вспоминаешь годами. Но разве я тебя просил его бросать? По любому ты же пишешь иногда киносценарии от нечего делать? Однажды их купят и реализуют. Да и мои, уже вот-вот, в будущую пятилетку. Когда караван разворачивается в обратную сторону, в силу тех или иных назревших обстоятельств пустынной жизни - хромой верблюд становится вожаком. Это верняк. Не даром же приколист Заратустра - приколист не как Исса или Мусса, а зажигательный - называется в переводе погонщиком верблюдов. Но Ницше мне не жалко - ему это было бы неприятно.

Ничего хорошего от ВГИКа изначально ждать не приходилось - от добра добра не ищут, надо было резко сваливать, пока мне там окончательно не порубали щупальца поиска искусства как оно есть своими камланиями про какое-то там ещё ремесло. А ведь я же хотел уйти в кино чисто для комфортного существования, определив сам себя уже военным пенсионером. А они как со мной? Это не есть хорошо - думал я тогда о чём-то своём. Хорошо, что это всё стало нам очень скоро по барабану - герметичность открытия иного качества взяла своё. Чушь, конечно - но что поделаешь? Если можешь рационально мыслить - ты не влюблён.