Гадом Буду чеченские хроники гонзо

Я вошёл в палатку. Все спали. Я отыскал под кроватью свою сумку, нашёл в ней анашу. Не смешивая её с табаком, дабы не терять время, задул анашу в папиросину, коих с собою было ещё полпачки. И быстро пошёл обратно на улицу, снимать с себя похмелье как можно скорее.

После третьей затяжки ноги мои перестали меня держать, я упал жопой на бруствер, и, продолжая не спеша курить, погрузился в воспоминания.

Я вспоминал чеченский танец зикр - на новый 95-й год, в обороняющемся от федеральных войск России чеченском городе Грозном. На головах у противотанковых смертников были зелёные повязки с надписями арабской вязью, на груди тульские автоматы, в руках кубачинские кинжалы, а за спинами гранатомёты типа "Муха". Они прыгали по кругу - против часовой стрелки - и притопывали ногами, что-то выкрикивая по-своему. Зикр - так называется этот народный танец вайнахов, сохранившийся неизменным ещё с до шариата и даже с до адата, с тех диких языческих времён воинственной Ичкерии. Почему диких? Массовое сознание всегда современно - если его впирает на уничтожение.

- Мы не арабы! - закричал им пьяный стрингер по кличке Кокс, но я вовремя утащил его с площади. В руках у Кокса была початая бутылка коньяка "Камю", купленная в неразбомбленном ещё коммерческом подвальчике неподалёку.

Мы бухали на этом пятачке перед дудаевским дворцом дней пять, затариваясь то на рынке, то во всяких кабачках, обслуживающих сотни иностранных журналистов. Отечественные журналисты в основном затаривались на рынке - кроме некоторых телевизионщиков, подрабатывающих всё на тех же иностранцев. Вольные стрингеры практически не бухали, только понемногу по ночам, когда нельзя было ничего толком сфотографировать или снять на видео, и перегнать за бугор, за бешеные бабки буржуинов.

Приятное исключение из алчной стрингерской среды составлял зеленоградский выскочка и раздолбай Кокс - во-первых, шальной осколок позавчера разбил его видеокамеру, а, во-вторых, он связался с ещё более отвязным раздолбаем, то есть со мной.

Я вообще в Грозном только бухал и обдумывал будущий киносценарий обо всём, что происходило тогда в моём поле зрения. Периодически выходил на связь с редакцией и диктовал бессмысленные, чаще вообще выдуманные, заметки. Фотокорр мой Стёпа отснял всю казённую плёнку, другой купить было как бы негде, таким образом Стёпа два дня назад уж как ломанулся обратно в Москву - к своим, устав со мной бухать и слушать завывающие стихи Роберта Бёрнса и Уильяма Блейка. В переводе поэтов серебряного века и примкнувшего к ним Самуила Маршака - и в моём исполнении, как я люблю.

Сменщик его, бывший боцман речного флота Иван, со специально зашитой торпедой, прям как в анекдоте, ещё не прибыл. Я по телефону объяснил ему, как добраться - можно через Ингушетию, можно через Дагестан, Герзельский пост и Гудермес. Или вместе с боевиками, или как получится. Федералы журналюг, идущих со стороны чеченов, не жаловали, по ряду причин - так что запросто могли испортить аппаратуру и пару рёбер. Особенно доставалось журналистам с украинскими и прибалтийскими паспортами - их сплошь принимали за чеченских наёмников и пиздили почём зря. То же касалось негров, китайцев и уйгуров - я, кстати, ни одного из них там не видал, но другие ребята, говорят, что видали.

Вдоволь насмотревшись зикра, мы с Коксом забухали с прибалтийскими снайперами - по крайней мере, эти пьяные безоружные рожи себя так называли. Ещё они пели про трёх птичек - "тры птычка!" - прилетавших на некий курган-мурган и оборачивающихся на нём странными зверушками - "один хорка, второй суслик, третий зайка земляной". Пели они её почему-то с грузинским акцентом - насколько это получалось у прибалтов. Снайперов звали Эдмонд и Валдис. На третий день нашей пьянки, когда бои начали идти уже всего в паре километрах от нас - пришёл какой-то злой, похожий на мента, чечен, выставил меня на улицу, во тьму ночи, а снайперам выдал тумаков и две дальнобойные винтовки.

Я поплёлся к дудаевскому дворцу, пошатываясь с перепою, чеша небритую репу и раздумывая о бренности драгоценного человеческого тела. По всей площади жгли костры, у которых сидели парни во всеоружии и в тех же самых зелёных повязках. Стоял сгоревший остов танка - ещё с прошлого штурма. На одном из деревьев висели обугленные кишки, под деревом валялся обгоревший череп в каске. Мы снимали это дело с Коксом и моим фотокорром Стёпой дней пять назад, ещё до отступления Стёпы на Москву - тогда и видеокамера Кокса ещё была как новенькая.

Но вот теперь я один - Кокс отчалил мыться во Владикавказ, его захватила в заложники смелая взрослая женщина в бронежилете, рисёчер на внушительной ставке, то ли от английской телекомпании Би-Би-Си, то ли от немецкой Це-Де-Эф. Их через два часа ждала четырёхзвёздочная гостиница и привоенный гетеросексуальный, насколько мне известно, секс. А меня, у входа на рынок, где я хотел купить водки и погреться, встретил пьянющий охранник, невысокий чечен средних лет, волочивший за собой автомат и распевавший какую-то советскую песню, вроде "Не думай о секундах свысока...", или другую, но тоже из Штирлица.

Для будущего моего киносценария это было очень даже интересно. Чечен помог мне найти водки, мы выпили, потом он дал мне пострелять, и я с непривычки изрешетил пулями дверь гостиницы для самых обеспеченных иностранных корреспондентов. Через пару дней и само здание разбомбили ракетами из федеральных установок "Град" - но все люди оттуда уже свалили ещё накануне, так как пресловутое "сарафанное радио" работало в Чечне лучше обычного. Правда, помогало оно лишь тем, кто пристально следил за событиями - а не просто пытался выжить, как я, бухая и делая хорошие пожелание всему живому, начиная с себя.

Вокруг была не холодная, талая зима, по московским меркам вообще почти что весна. Со всех сторон от меня лежал уничтожаемый боями Грозный - по которому так прикольно было ходить летом, ещё какой-то год назад, до этой войны, покупать раритетные книжки с ятями про мюридов, имаматы и народ нохчой двухсотлетней давности, а также современные наклейки с гербом суверенной Ичкерии - звёзды в небе над деревом, под которым лежит завораживающий волк. Прикольно и дёшево было есть в приличных шалманах и слушать автоматные очереди пролетающих мимо свадебных кортежей. А десятки длинноногих чеченских красавиц в приёмных дудаевского дворца? А секретарша Мовлади Удугова - это же мисс исламского мира! Где они все теперь, самые красивые женщины несвободного от страданий Кавказа? Я им тогда лишь смущённо улыбался.

А теперь, в отдалённых и не очень кварталах города гремели нешуточные бои, и десятки сотен умиравших и умерших людей и животных распространяли на сотни километров вокруг неуютное ощущение конца света. Я остановился в доме одного знакомого чеченского журналиста, недалеко от площади "Минутка" - и шёл туда ночью, при полной луне, стараясь не попадаться добровольческим патрулям, болеющим шпиономанией и неустанно разыскивающих русских наводчиков. В десяти метрах впереди меня чёрная собака грызла руку какому-то неизвестному трупу. Мертвый был похож на одинокого и никому не нужного старичка, в черном драповом пальто, брюках и ботинках, всё было старческим, грязным и слежалось. Собака тоже была средних лет. Она косилась на меня, но не бросала отгрызать левую руку мёртвого тела. Мне стало немного тошно, я отвернулся и как будто пропал. Потом как будто вынырнул, закурил сигарету и обернулся обратно. Собака заурчала и облизнулась, хрустя добычей, а кисти левой руки у трупа старика больше не было. Из окровавленной обглоданной культи торчали жилы. Мимо прошёл чеченский патруль - но не обратил на нас никакого внимания. Видимо, старик не был чеченцем, и хоронить его пока было некогда и некому. Я тоже ушёл - но не домой, а обратно, на рынок, за водкой. Искать неизвестно куда пропавшего друга с автоматом. Или какого-нибудь другого, лучше с гранатомётом. Уж больно Луна в ночном небе была большая, белая и нечеловечески наглая...

Помню, как мы спорили о будущем этой войны с дядей Аввакумом, моим школьным учителем истории, а ныне кремлёвским подпиарщиком мелкой руки. Раньше он мог рассказать много чего интересного - а сейчас говорит только, что всему жопа, потому что люди глупое говно.

Да и о будущем всего человечества я с ним тогда говорил, если быть точным. Начали бухать мы той весной на Ставрополье, во время посадки на микроавтобус до Махачкалы - в самолёте Москва-Ставрополь только-только сумели похмелиться после вчерашней сдачи в печать номера газеты, где мы оба трудились.

- Архип! Да у бактерий нет понятия времени! - кипятился Аввакум, - Они делятся миллиарды лет, долго-долго, слегка мутируя под ультрафиолетовым излучением нашего красного карлика. Плюс у них нет разделения полов, то есть пресловутого секса, и, соответственно, нет смерти! А у наших и у чеченцев понятие смерти есть. Так что поделиться по-братски друг с другом им не удастся. Нам. То есть - всем. Но если процент их биомассы чуток слегка изменится - все деревья на земле вспыхнут, как спички.

- Чей биомассы? Чеченов?

- Бактерий. Чему тебя в нашей школе учили? Вон, птичий грипп уже мутировал... Но и люди, к счастью, тоже...

- Какому счастью?

- Вот тут ты прав... Тут ты прав... Но будет решена энергетическая проблема! Африку окружат колючей проволокой и оцепят войсками ООН. Остальных людей тотальный кризис перепроизводства загонит в вымышленные миры без всякого насилия. В смысле - загонит без насилия. А там - всё, тупик. Эу! Эутаназия с переходом на жёсткий диск или бесконечную волну, отражающуюся от спутника... Или поглощаемую им. Для богатых - где-то сохраняемую... Но им же потребуются фильмы с собой, длинные фильмы на жизнь-другую, с активным интерфейсом, возможностью выбирать и проигрывать там, ничего не имея здесь... На земле животные заговорят, особенно дикие. Президентов будут выбирать ежедневным электронным голосованием.

- Профессия кинорежиссёра станет у богатых навроде статс-секретаря... - добавил я.

- Потом у многих и жабры появятся, как у Кевина Кёстнера... Да это и так все знают...

- Ну...

Так мы тогда и бухали, путешествую на микроавтобусе через калмыцкие степи, но ничего особо инновационного не придумали. А потом его нанял Кремль - на вторые выборы ЕБН, как он называл этого патрона. Так Аввакум при Кремле и остался. И теперь из интересного он мог рассказать, разве что, о силовом переделе собственности в алкогольном секторе и всех прочих областях экономики - как главном методе борьбы спецслужб с назревающим социальным взрывом. А ведь даже в афганском зиндане как-то успел побывать, пробравшись нелегально к талибам через Пуштунистан. Подрабатывал на нерусский "Ньюсвик" тогда он, что ли?

Собственно, это Аввакум в своё время открыл мне путь в большую военную журналистику - но сам вскоре оттуда слинял. Однажды мы вместе ездили с ним в Чечню, но не доехали, так как забухали в Дагестане, в ресторанчике его знакомых татов, по-нашему горских евреев. Целью моей поездки был выход в прямой эфир радио "Свобода" из чеченского посёлка Шали, с позиций Басаева. Из окопов, так сказать, дать всем людям вволю по шарам. Аввакум собирал разведданные по Каспию для зарубежных нефтяных консорциумов.

Если бы не дядя Аввакум - после трёх бутылок дагестанского коньяка сумевшего голосом изобразить и меня в Шали, и грохот взрывов, и мои размышления о всё том же будущем этой войны - не видать мне тогда проигранного после в казино "Шангрила" гонорара, утверждённого конгрессом США от имени и по поручению американских налогоплательщиков. Я спал пьяный и не слышал, как Аввакум выступает в прямом эфире радио "Свобода" от моего имени, за мои деньги, чтобы я их получил.

А сегодня офис дяди Аввакума расположен в бывших кабинетах руководящего аппарата коммунистического политбюро, на Старой площади, с видом на памятник истребителям языческой славянской буквицы, хазарским шпионам Кириллу и Мефодию. Сам дядя Аввакум в свободное от работы время увлекается сафари - поэтому кабинет его заставлен чучелами трупов разного убитого им зверья типа медведей, косуль и всяких крупных кошек. На стене за его креслом в кабинете висит большая фотография манхеттэнских башен-близнецов, изображённых в самый драматический момент теракта одиннадцатого сентября.

Я представил себе лицо своего бывшего учителя истории, меня отпустило, я поднялся с бруствера на ноги и пошёл приводить себя в порядок, потом в сортир, потом завтракать. Встречаемые мною по дороге люди - в палатке проснувшийся Зюзель, в столовке Старина Хэм, как огурец, и Берс на выходе из сортира - все смотрели на меня, как на своего большого друга. И говорили, что сегодня всем надо отдыхать, потому что на зачистку бойцы обычно уезжают в пол пятого утра, когда мы ещё только поём песни.

- Ты особенно громко поёшь... - сказал Старина Хэм, когда я уже завтракал с ним за одним столом, - Акула просил передать. Ему на совещании сказали...

- А что я пел? - интересовался я, засовывая себе в пасть перловку с тушёнкой и запивая это дело кислым оттягивающим вишнёвым компотом.

- "Сектор газа". Юра Хой, кстати, мой любимый панк, - уважительно поведал мне военврач и пропел:

"А кто сказал, что мертвецы не видят сны? Это сказки!

А кто сказал, что они не умеют любить? Это ложь!

Кто сказал, что мертвецы не мечтают о половой ласке?

Ты сам убедишься в этом, когда помрёшь!"

За соседним столом засмеялись и зааплодировали. Старина Хэм ответил всем джентльменскими поклонами головы.

- Кстати, там другие слова, немного... - добавил он мне, - Но пел ты громко! Потом автомат потребовал, гранатомёт, штык-нож схватил со стола. Всё, как положено. Потом вырубился... Мы тебя на кровать положили, а сами дальше принялись... Ну, ещё какое-то время. Не очень долгое...

- Репертуар мой круто изменился, - сказал я, - В Москве в таком состоянии я пою, обычно: "Есть в России город Балашиха, есть там ресторанчик "Бычий глаз"..."

- Знаю, знаю эту песню... Афганская... Споёшь? А то я слов не помню...

- Само собой. Наливай!

После завтрака я слегка вздремнул, до обеда. На после обеда у офицера Гоги, умельца избивать руками и ногами предметы неживой природы, было назначено короткое рабочее отмечание дня своего рождения.

Мы все, разумеется, были приглашены - с условием не снимать там своё кино, потому что большинство Гогиных сослуживцев наотрез отказывалось каким-либо боком попадать в кадр, считая сие дурной приметой.

Пили всё тот же спирт с "Нарзаном" - ничего другого в отряде вообще не пили, считая любой не привезённый самостоятельно из Москвы алкоголь отравой и предполагаемой диверсией.

В кульминационный момент бойцы торжественно подарили Гоги сувенир - по их последующим словам, купленный на базаре в Аргуне. Это было качественное чучело большого ворона, одетого в точную микрокопию полной выкладки российского спецназовца, с автоматиком под крылом, рацией под другим, гранатомётиком на спине, со шлемом-сферой на голове, и с выгравированной на прочной металлической подставке, сделанной вроде из остатков артиллерийского снаряда, надписью:

"Не делай добра - не получишь зла. ОМОН."

Особенно мне запомнилось выступление Блаватского, заглянувшего, что называется, на огонёк. Сначала он обильно цитировал своих любимых Рерихов, называл нефть "кровью земли" и предсказывал глобальные экологические метаморфозы, вплоть до смещения планетарных полюсов на девяносто градусов. Потом, полностью забыв о собой же предсказанном эсхатологическом будущем человечества, неожиданно напророчил всем расцвет репрессированной коммунистами науки соционики, в содружестве с кибернетической медициной, уже почти, якобы, научившейся вживлять в мозг живых существ бог знает что, по государственному заказу. После его могучий ум хищным прыжком метнулся в область азотных бактерий, которые миллиарды лет контролируют всю биосферу земли, и дай бог им здоровья и, главное, взвешенности в принятиях решений.

Данное проявление синхронистичности в бактериальной области - я имею в виду свои утренние воспоминания о разговорах с дядей Аввакумом в прошлую чеченскую, всё о тех же бактериях - так вот, эту проявившуюся синхронистичность я осознал как дельную информацию, а не будто неважную чушь.

Поручик был в ударе - он как раз возвращался из штаба группировки, где обещали начать раздачу летевшей с нами из Москвы гуманитарки чуть ли не завтра. Ожидались немецкие приборы ночного видения, перчатки от чеченских колючек, по горам ползать, бундесверовские ножи и куча всякой сладкой снеди.

- Скорее всего, раздачу приурочат к празднованию Дня Независимости, - уточнил поручик, - А это уже не за горами. Так что праздник будет. Каждый день!

Ему налили "Нарзана" и он на сухую поздравил Гоги.

- Вот ты стал ещё на один год ближе к Чистой стране... - провозгласил Блаватский.

Все быстро чокнулись.

- Ну, мне пора... - ритуализированно выпив из пластикового стаканчика свою безалкогольную формальность, сообщил всем поручик, - Напоследок буду краток. Через пятьдесят лет до девяноста процентов населения планеты погибнет от множества смертоносных вирусов. Это решит демографическую проблему. Третья мировая утихнет сама собой, а вызванное ею глобальное переселение облучённых народов решит проблему электрификации. Проблем вообще не будет, ни крови, ни нефти, ни нефтедолларов.

- А кислород? - заинтересованно вставил я.

- Ребёнок! Жабры почти у всех вырастут гораздо раньше! И даже не жабры, а такое, что пластических хирургов будет, как сейчас продавцов мороженого. Потом все поймут, что вот-вот наступит конец всему. И тут на авансцену истории выйдут поэты, на манер кельтских бардов. И они много вокруг начнут всего видеть, всех веселить, и останавливать войны. Глобальные, локальные - все. А также эти барды укажут места, где можно будет отсидеться тем, у кого крышняк не окончательно съехал. Крым, Алтай, Новая Зеландия, горные массивы Небраски ещё, что-нибудь, что ли... Шамбалинские всякие районы. Где сейчас находят вольфрамовые винтики-шпунтики, созданные сотни тысяч лет назад цивилизацией, погибшей так же, как предстоит и нашей. А может, даже, и Ханкала будет этим местом силы, где отсидятся те немногие? Кто знает, господа офицеры и гражданские лица! Кто знает? Честь имею...

Он пожал руку Гоги, подмигнул остальным, резко отдал всем честь и ушёл, словно Терминатор, в сторону командирского домика.

- Ну, прям Терминатор... - сказал стоявший одёсную от меня Акула, - Так, чего стоим, кого ждём? Кофе Аннана?

Старина Хэм разлил всем коктейль, и мы чокнулись.

Так, на этот второй день в Чечне, я вырубился раньше обычного, и даже не помнил - курил я ещё перед сном или нет?

19.

Всю ночь во сне я был с тобой, моя любовь - хотя и в мире без форм, отчего почти ничего и не помнил, кроме ощущения полнейшего счастья, моря и купания в нём вместе с нашими детёнышами, а потом залезание на гору и прочее счастье. Из чего же ещё я мог проснуться в столь замечательном настрое на величайшие дерзания духа в прямом смысле, без эгоистических терзаний нервишек и мозжечка?

Никакого утомления и похмелья я не ощущал - хотя они должны были явственно себя обозначить не позднее чем через пару секунд после пробуждения. Тем более, что я не помнил финала нашей второй ханкалинской вечеринки. Это случилось из-за чистоты и медицинской предназначенности спирта, должно быть - даже траву, под которой я наоборот всегда всё помню, он напрочь перешиб. Я не помнил ни пика, ни сути конфликта в его развитии.

В палатке был Берс и больше никого.

- Помнишь, как ты вчера кричал на замполита? - спросил меня Берс вместо утреннего приветствия, - Пидарасы, почему вы на моей планете не даёте мне жить так, как я хочу?!

- Нет... - честно признался я и закурил, - А спирт действительно чистый. Что-то я никакого похмелья не чувствую. Может, пойти со Стариной Хэмом проконсультироваться? Или мы все уже в раю?

- Непривычный избыток кислорода... - он пожал плечами.

Я закашлялся, так как обычная сигарета оказалась забита анашой. Видимо, мы не скурили её вчера, потому что я отрубился. И штакеты тоже не использовал - видать, забыл о них. То есть я начал всё забывать ещё до того, как вырубился.

- Что ещё я орал?

- Ты орал: Да вы знаете, кто я?! Да я, блядь, контуженный русский Мураками! А вы, краснопогонники, ни самураи, ни камикадзе! Даже не арийцы! Кроме замполита, хохла! Мне стыдно за вас... Ну и всё в таком духе. После я уложил тебя спать, потому что ты начал проливать спирт и читать какие-то невнятные стихи...

- Про смерть и деву? - почему-то поинтересовался я, хотя никакого стиха с таким названием не помнил.

- Да нет. Про каких-то китайских собак, которых съедают...

- Чау-чау? Смертельная поэма про Тайвань?

- Что-то типа того...

- Шапки долой, господа. Перед вами гений! - усмехнулся я и передал косяк Берсу, - Нас, случаем, отцы командиры не уроют за такой беспредел?

Берс затянулся и забычковал косяк, а потом спрятал его в пустую пачку из-под чьих-то сигарет, валяющихся на столе, на котором никто из вестовых салабонов даже и не подумал убрать следы вчерашнего сабантуя.

- А где Зюзель?

- Сказал не мешать ему. Животных снимает, в движении...

- А... Собаку с хряком? Давно пора...

- Плёнки, говорит, мало... Животные и дети один к пяти идут, по плёнке... - вспомнил Берс киношную премудрость.

Пачку с косяком Берс отдал мне. А сам достал из своей сумки ароматические палочки и воскурил их для полной конспирации и лакировки действительности.

Потом пришёл замполит Акула и пригнал двух вестовых на уборку. Обращался он с ними практически нежно, чуть ли не на "вы" - перед нами ему было вдвойне приятней выглядеть культурным человеком и добрым командиром. Да и мы, курнув, тоже в обратку видели его идеальным солдатским отцом.

- Ну ты спать горазд, Архип, все уже позавтракали! - приветствовал меня замполит.

- Преимущества и недостатки моей профессии состоят в одном, - сказалось мной, ничуть не задумываясь, - Я ни на секунду не прекращаю работать. Моя работа - это моё осознание самого сознания как такового. Это расширяет границы восприятия до их полного нивелирования с самим своим осознаванием. Что это даёт? Это даёт всё.

И тут же задумался - что и откуда я вдруг эдакое сказал? Возможно, эту телегу внушил мне Берс. Однако он уже листал оставленную Блаватским на кровати "Тайную доктрину" и был ниже воды и тише травы.

Хотя, моим речам замполит Акула ужасаться и не собирался.

- Ну, да. Ты ж писатель, соль земли русской... Тебе везёт... - вздохнул он, - А моё осознавание кого интересует? Вот и впахиваешь тут, как папа римский... с пистолетом. За вшивые пятнадцать штук...

- Евро? - удивился Берс.

- Йены... - вздохнул Акула, - Чай, не в Кувейте... Хотя и миротворцы не больше нашего получают. А где кому спокойней? Можно и в Москве бухим под раздачу попасть, на ровном месте подскользнуться... Или вон, как меня ранило...

- Так ты вчера рассказал? - спросил я, - Ничего не помню...

Я начал расхаживать по палатке, стараясь вспомнить, что я ищу. Может быть - воду? Чтобы пить? Нет, это слишком просто...

- Неудивительно, - сказал замполит, - Пока эти спорили, ты так налакался и накурился, что лыка не вязал. Решил поставить точку в разговоре, сделал это и отправился спать. Хотя ещё какую-то речуху высказал... Я не помню...

- Так как тебя ранило? Куда? В жопу?

- Ну. В мягкие ткани бедра... Я про своё ранение решил всем вам пока не рассказывать. Зюзель сказал - под камеру рассказать, но этого нельзя снимать, мне кажется. Цензура не пропустит...

- Да неужто всё действительно так серьёзно? А мне кажется, для "Внутренней Ичкерии" вполне даже круто сойдёт! - оптимистично высказался я.

- Да? Ты думаешь? Странно... А я думал... - задумался Акула.

И ушёл, продолжая думать.