Словарные игры и не только. Ики, пики, грамматики

Едва страна сменила курс, заменив плановую экономику рыночной, слово «нагрузка» избавилось от унизительного смысла и коммунального союза с дефицитом, магическим понятием брежневской эпохи. Теперь при слове «нагрузка» многие россияне представляют себе тренажёрный зал, и это, независимо от того, посещают они его или нет, неопровержимо доказывает, что нация идёт или, если стоит, то, по крайней мере лицом, к правильному пути здоровья и бодрости.

Попутная история

В канун первого сентября 1998 года на прилавках появился новый учебник «Русская литература XX века». В главе об Анне Ахматовой авторы допустили погрешность. Из тех, что называют «оговоркой по Фрейду». «Оговориться» заставили саму Анну Андреевну. Цитата из знаменитого цикла «Реквием», в совместном исполнении филолога, написавшего главу, и поэтессы, звучала так:

Звезды смерти стояли над нами. И безвинная корчилась Русь Под кровавыми сапогами И под крышами чёрных марусь.

В оригинале вообще-то «под шинами». Но, видимо, литературовед решил, что «чёрные маруси» – это не «эмки», фирменные машины сталинского террора, а какая-нибудь мощная бандитская группировка. Поэтому слово «крыша» тут будет уместней, да и современным детям понятней.

В этой истории важнее не «о tempora, o mores!», а рождение и смерть несловарных смыслов, которые иногда докладывают об обстановке в стране честнее всех прочих источников. Так, эпоха шин, изъятых у Ахматовой, без сомнения, была пострашнее эпохи «крыш». Шины только давили, «крыши» могли и давить и защищать. Как договоришься. Но что в середине 1990-х последние заняли место первых в сознании и даже подсознании граждан – очевидно.

Позор

(бесчестье)

Забытое значение:

1. Заря во всё небо

2. Смотровая площадка на крепостной стене

3. Представление, спектакль

Ответ: представление, спектакль, публичное зрелище.

Подробности для любознательных

В свои детские и молодые годы (точнее, века) «позор» никаких дурных смыслов не имел, был белым и пушистым, и значил всего-навсего действие, совершаемое публично, на которое можно или нужно смотреть. Его прапапа – седой глагол «зрѣти» («видеть»), сохранённый для нас Козьмой Прутковым в его чеканном слогане – «Зри в корень!».

Но на суеверной Руси никогда не любили взглядов в упор, они воспринимались как угроза, оскорбление, насмешка, а то и колдовство. Царских детей, например, от чужих взоров прятали до пятнадцати лет, женщины вообще чуть ли не пожизненно без спросу не подымали глаз, а мужчины в открытую смотрели только в лицо врага.

Безнаказанно и толпой разрешалось глазеть лишь на скоморохов и казнимых преступников. Зрители (они же – позорники) не желали бы оказаться на месте ни тех, ни, тем более, других. Скоморошьи потехи именовались «позорищем», самих скоморохов за глумливый язык, святотатства и асоциальность летописцы величали «дьявольским отродьем», власть гоняла и гнобила, а государь Алексей Михайлович вовсе запретил «бесовские игрища». Но, как это часто бывает с царями, лишив подданных веселья, его величество тут же обзавёлся собственным домашним театром. Правда, после каждого спектакля подолгу мылся в бане.

Государеву волю исполнили – скоморохов извели, «позор» же в языке застрял. Но, лишенный почвы, утратил конкретный смысл «театральное представление», а приобрёл оценочный – публичное порицание людей, замешанных в чём-то постыдном.

Есть и другая версия: Екатерина II освободила дворян от телесных наказаний, заменив физическую боль на душевную – привилегированных преступников приковывали на торговых площадях к позорному столбу, позаимствованному у Европы, на срам, плевки и поругание. Но наказание, похоже, не было настолько распространённым, чтобы язык заинтересовался и не затруднился превратить прилагательное «позорный» в существительное «позор» с новым смыслом.

Из истории нам известны всего двое приговорённых: Дарья Николаевна Салтыкова, она же Салтычиха, и Николай Гаврилович Чернышевский, безответный автор романа «Что делать?». Причем вторую экзекуцию можно не засчитывать – народ не глумился, но по-пушкински безмолвствовал, а одна барышня даже попыталась возложить к ногам бенефицианта букет революционных гвоздик.

Ныне живые братья и сёстры «позора» – зеркало, зарево, созерцание, надзиратель, зоркий, беспризорник. Уже покойные – «позоратель» – свидетель, «позоритель» – шпион, «позорица» – актриса.

Попутная история

Ноябрь 1607 года. Лжецаревич не признал лжеплемянников.

Семь добрых молодцев, Мартын, Клементий, Семён, Савелий, Василий, Ерошка, Гаврилка, нагрянули в лагерь недавно воскресшего во второй раз сына Ивана Грозного, хором назвались неучтёнными чадами брата его, Федора Иоанновича, и попытались заключить дядю в родственные объятия. Но дядя от объятий уклонился, а через сутки незваные племянники и вовсе дружно закачались на ночном ветру. Один за другим их участь постигла и прочих внезапно материализовавшихся отпрысков последних Рюриковичей, общим счетом семнадцать штук, включая негостеприимного царевича.

Этот беспрецедентный урожай самозванцев спровоцировал своим, пусть и краткосрочным, но всё же воцарением, Лжедмитрий Первый, он же Григорий Отрепьев, смутив души и умы неслыханным для простолюдина соблазном за здорово живёшь посидеть на московском троне.

Но обеспечило русскую историю самобытным сюжетом, прежде всего, родное суеверие: царских чад, оберегая от сглаза и порчи, до совершеннолетия держали взаперти, и никому не позволялось их видеть, кроме мамки и кормилицы. Любые два шага с дворцового крыльца делались в сопровождении слуг, которые заслоняли детей от любопытных глаз, неся на вытянутых вверх руках суконные ширмы. Ездили они в плотно зашторенных возках и колымагах, окна комнат, и без того не шибко прозрачные, размалёвывали узорами, дабы снаружи рассмотреть, что делается внутри, было невозможно, двор для игр обносили высоким глухим забором.

Потому-то на главную роль спасённого отрока и могла претендовать толпа бродячих актёров, ни разу не похожих ни на зарезанного в Угличе царевича, ни друг на друга. Например, Лжедмитрий Первый, он же Григорий Отрепьев, был низкорослый синеглазый блондин с короткой от рождения левой рукой, а его заместитель, Лжедмитрий Второй, он же Тушинский вор, был смуглый высокий брюнет с огромной бородавкой на щеке.

Передышка

Неформальная этимология

* * *

Паразит (с древнегреческого – «тот, кто возле хлеба», русская калька – «нахлебник», «прихлебатель»). В древности паразиты были помощниками жрецов, они присутствовали при жертвоприношениях как свидетели и сами приносили жертвы. Выбирали их из незаконнорожденных детей, не спрашивая согласия. Отказ грозил судом, но никто и не пытался: звание паразита было священно и почитаемо. Кормили их, естественно, всем миром.

Потихоньку паразит из религиозного служки превратился в изысканного остроумного наперсника богатого юноши, его собеседника на пирах, который повсюду его сопровождал. Видимо, не всем хозяевам нравилось кормить ещё и свиту, тем более что паразиты отличались отменным профессиональным аппетитом.

Обязанностью паразита было рассыпать комплименты и остроты. А это уже не такое престижное занятие, как сопровождение священных ритуалов. За неудачные остроты паразита могли и выставить за дверь. Но удачные – запоминали, повторяли, записывали. Между прочим, всегда с указанием авторства. Так и до нас дошли имена античных мастеров застолья – Корил, Титималл, Мосхион и т. д. Параситов не путали с этиписитиями (поденщиками, работающими за еду) и ситокурами (дармоедами).

На Руси паразита назвали «приживальщик» и поселили практически в каждом богатом (и не очень) доме, в согласии с потребностью в общении и новостях из мира по ту сторону теремных дверей и наказом Домостроя: «Нищих, маломощных, и бедных, и скорбных, и странных пришельцев призывай в дом свой, и по силе накорми, напои и согрей».

А само слово «паразит» эмигрировало к нам аж в девятнадцатом веке из Франции, и сразу в привычным сегодня значении – тунеядца в ассортименте (от растения до человека).

* * *

Однокашник – товарищ по учёбе. Из-за сходства звучания и значения мы воспринимаем это слово как фонетическую вариацию «одноклассника». Ну, время маленько деформировало словцо, с кем не бывает? Но, призадумавшись, понимаем, что ни «класс» в «кашу», ни наоборот, никакие превратности лингвистической судьбы превратить не могли.

Существующие этимологические толкования путанны и неубедительны. Большинство ссылается на рукописный словарь Академии наук 1792 года, где «каша» – «малое сообщество людей», в основном, артель, в которой взрослые, неграмотные мужики и ели, и спали, и работали гурьбой.

Но слово «однокашник» попало в активный оборот в 30-е годы девятнадцатого века и сразу в привычном нам значении: те, кто провёл детство в одном учебном заведении. Тогда это были молодые люди, главным образом из дворянских семей, окончившие кадетские корпуса, которые в начале столетия понаоткрывали по всей Российской империи, и в которых мальчиков муштровали с шести лет. Где артельщики и где кадеты?

А вот каша действительно была и у тех и у других. Только у артельщиков – разная, у кадетов – гречневая, с маслом. Ею через раз кормили на ужин, и после дневных жидких супов и ненавистных котлет она была упоительным лакомством. Ею воспитанники потихоньку набивали свои карманы и шапки. «Бывало… унесешь с собой в камеру, спрячешь под подушку и поутру лакомишься этой кашею, вынимая её пригоршней». При каждой попытке заменить кашу «тощими пирогами с ароматной внутренностью давно убитого скота» кадеты устраивали «кашные» бунты.

А ещё воспитанники делились на своекоштных и казеннокоштных. «Кошт» – старинное слово, значило оно «иждивение, расходы, издержки». Своекоштных содержала семья, казеннокоштных, преимущественно сирот, – государство. Вряд ли они братались. Вряд ли первые делились со вторыми конфетами-пряниками из родственных передач, и вряд ли вторые радовались, когда первые возвращались с вакаций розовощёкими и обласканными.

А кем те и другие были внутри своего круга? Правильно, однокоштниками. А от однокоштника до однокашника – дистанция не огромного размера. Тем более, что к середине девятнадцатого века само слово «кошт» осело в архаизмах и потихоньку забылось. Кстати, любопытная деталь: однокашник – слово-воспоминание, оно всегда о прошлом, и о прошлом мужском. Однокашница – не звучит. А с чего ей звучать, если девочек толпой отправили за знаниями на век позже, и без каш, и без кошта.

* * *

Русской и советской интеллигенции полагалось виновато любить простой народ. Первая в него регулярно ходила, ему сострадала, им гордилась и воспевала в стихах, прозе и живописи. Вторая из него вышла и тоже сразу принялась гордиться и воспевать. Но язык, который, как и глаза, есть зеркало души, с положенной зеркалу честностью отражал и фиксировал совсем иные чувства.

Откройте любой словарь синонимов на «трудиться» или «работать». Вам навстречу с бурлацким стоном двинутся «вкалывать, впахивать, потеть, горбатиться, корячиться, вламывать, ишачить, гегемонить…». Все эти угрюмые глаголы со значением «тяжелый, непосильный труд» впервые зазвучали в Советском Союзе и зазвучали в речах тех самых выходцев из колхозно-пролетарской семьи, которые теперь управляли, проектировали, воспитывали, лечили, ни разу не желая возвращаться туда, где не образно, а натурально пахали и вкалывали. Язык это нежелание уловил и оформил.

А вот ещё три, несправедливо очернённые новорождённой прослойкой, слова – «кондовый», «посконный» и «сермяжный». До 1931 года никаких неприятных смыслов типа «отсталый» или «неотесанный» за ними не водилось: кондовый – «традиционный» и «исконно-народный», а также «сделанный из зрелой крепкой сосны», посконный – «сотканный из конопли», сермяжный – «сшитый из некрашеной холстины». Они появились после сцены в «Золотом телёнке», когда выпоротый соседями Лоханкин говорит о произведённой над ним экзекуции, что «может быть, именно в этом великая сермяжная правда». А великий комбинатор задумчиво повторяет: «Сермяжная? Она же посконная, домотканая и кондовая? Так, так. Из какого класса гимназии вас вытурили за неуспеваемость?». Вроде ничего обидного, но с тех пор вся четвёрка простонародных прилагательных ходит как оплёванная. Вот она – волшебная сила искусства!

Народ тоже в долгу не остался: одарил перебежчиков эпитетами «вшивая», «гнилая», «паршивая» и синонимом «шляпа».

Игра вторая

Однофамильцы

Языковеды называют их «эпонимы» – что-то (предмет, явление и т. д.), названное в честь кого-то. Иногда предмет или явление – детище или открытие этого человека. Так патефон – изобретение братьев Пате, а ватман – англичанина Джеймса Уотмена (по-нашему – Ватмана).

Иногда связь не кровная, но всегда очевидная: мавзолей – гробница царя Мавсола, а папарацци – имя назойливого фотографа из «Сладкой жизни» Федерико Феллини.

О чём здесь спрашивать? Всё и так прозрачно. А вот увлекательные события из жизни обоих однофамильцев, и тех, кто с именем и с большой буквы, и тех, кто без имени и с маленькой, – другое дело. О них и поговорим.

Эйфелева башня

Построена в 1889 году инженером Гюставом Эйфелем. Парижане башню невзлюбили, обзывали «чернильной кляксой» и требовали снести. А Мопассан обедал каждый день в ресторане на первом этаже башни, потому что «это единственное место в городе, откуда её не видно». Но за столетие привыкли и смирились. Теперь это символ Парижа.

Внимание, вопрос:

Один из элементов башни имел русское происхождение. Какой?

1. Ресторан «Максим»

2. Электронные часы

3. Надпись: «Киса и Ося были тут» на металлической балке купола

Ответ: электронные часы, со светящимся циферблатом. Их создатель – наш человек, Николай Александрович Ромейко-Гурко, уроженец Смоленской губернии.

Подробности для любознательных

По интернету гуляет байка о том, что Гюстав Эйфель увенчал своё детище мощным маяком исключительно из ревности к часам Ромейко-Гурко. По ночам, благодаря светящемуся циферблату, они царили над крышами Парижа. Сама же башня растворялась в темноте. Это ранило авторское самолюбие архитектора. Эйфель мог бы попросту убрать часы, но он приятельствовал с Николаем Александровичем, и, не желая его обидеть, нашёл компромиссное решение: установил маяк. В действительности никакого соперничества не было: маяк зажёгся на башне буквально в день открытия, задолго до появления на ней часов Ромейко-Гурко, а потому они никак не могли тревожить сон и душу Густава Эйфеля.

Любопытный факт

Мир полюбил Эйфелеву башню настолько, что за неё даже выходят замуж, чтобы породниться с городом. Так, например, поступила в 2007 году американка Эрика Лабри. После оригинальной брачной церемонии девушка взяла фамилию «мужа» и стала зваться «Эрика Эйфель».

Стахановец

Пролетарий-трудоголик, демонстрирующий чудеса производительности. Слово образовано от фамилии донецкого шахтёра Алексея Стаханова, который умудрялся за смену выдать на гора немыслимое количество угля – больше ста тонн.

Внимание, вопрос:

Алексея Стаханова, после его рекорда – 14 норм за смену, из идеологических соображений заставили:

1. Поменять происхождение

2. Поменять имя

3. Поменять национальность

Ответ: 3 сентября 1935 года Андрею Стаханову, забойщику шахты «Центральная-Имрино» поменяли имя.

Подробности для любознательных

Накануне Андрей Стаханов совершил трудовой подвиг, добыв для страны за одну ночную смену двухнедельную норму угля. Страна подвиг заметила и сообщила о нём в передовой статье газеты «Правда».

То ли от спешки, то ли от лени корреспондент, не уточнив, расшифровал инициалы новорождённого героя по собственному усмотрению и промахнулся, назвав Андрея – Алексеем. Видимо, он решил, что луганскому углекопу правильней быть тёзкой пролетарского писателя Горького, а не князя Болконского из романа «Война и мир».

С мнением журналиста согласился И. В. Сталин: «Алексей – красивое русское имя, былинное, мне нравится», – добродушно заметил генсек, когда ему доложили об ошибке. И добавил уже без улыбки: «…газета „Правда“ ошибаться не может». Наутро Андрей Стаханов получил новый паспорт с новым именем.

Григорианский календарь

Современное летоисчисление, которое ввёл в шестнадцатом веке Римский папа Григорий XVIII. Россия перешла на новый календарь в двадцатом веке.

Внимание, вопрос:

В 1918 году россияне уснули 31 января по старому стилю, а проснулись?

1. 18 января по новому стилю

2. 14 февраля по новому стилю

3. Не проснулись до сих пор

Ответ: 14 февраля. Григорианский календарь опережает Юлианский на 13 дней.

Подробности для любознательных

Эти тринадцать дней стали самыми стерильными в российской истории. С 31 января по 14 февраля 1918 года никто не родился, не венчался, не написал ни стихотворения, ни доноса. Потому что таких двух недель в российской истории просто не было, Декретом Совета народных комиссаров они были изъяты у старорежимного календаря в пользу молодого пролетарского государства.

Под документом стоит подпись В. И. Ленина, и есть версия, что декрет – завуалированная валентинка от вождя его даме сердца, Инессе Арманд, урождённой католичке, для которой Григорианский календарь был естественной средой обитания. Но это версия. А факт, что страна неожиданно для себя «заспала» почти половину месяца. Радио и телевидение – как массовый информатор – ещё отсутствовали и не могли широко оповестить мирное население о календарном скачке. Представляете, как изумились россияне, когда, кто сразу, кто погодя, обнаружили пропажу увесистого куска времени, или узнали, что отныне Новый год будет наступать раньше Рождества? Это вам не часы забыть перевести, не на службу опоздать.

Как событие отразилось на психике россиян? Скорее всего, плохо отразилось. Календарный хаос в сознании человека – первый симптом помешательства, даже если он организован искусственно. А когда в него погружают целое государство – последствия непредсказуемы.

Гильотина

Механизм для мгновенного отсечения головы, сочинение Жозефа Гильотена.

Внимание, вопрос:

Кем был по профессии отец машины для обезглавливания?

1. Палачом

2. Профессором медицины

3. Фортепианным мастером

Ответ: Жозеф Гильотен был профессором медицины.

Подробности для любознательных

Кроме доктора Гильотена, «родителями» устройства были парижский палач Сансон и фортепианный мастер Тобиас Шмидт. Всех троих соединила музыка. Сансон играл на скрипке, Гильотен – на клавесине, а Тобиас Шмидт чинил и настраивал их инструменты. Недаром в форме гильотины есть очевидное сходство с клавесином, поставленным на попа. И все трое верили, что творят добро.

В те времена простолюдинов лишали жизни как попало: четвертовали, варили, жгли. Головы рубили только аристократам. Но и эта привилегия была сомнительной: то топор тупой, то палач с похмелья. Демократичная новинка гарантировала преступнику любого сословия быстрое и качественное обслуживание, а само зрелище делала таким нетравматичным и увлекательным, что наш нежнейший классик Тургенев смог без обморока присутствовать на казни, подробно её описать и даже пожать «красивую, замечательной белизны» руку палача.

Доктор Гильотен, приятель Вольтера и Руссо, надеялся, что его ноу-хау будет ступенькой к плавной отмене смертной казни. Но нельзя постепенно бросить пить, курить, и убивать людей. Уже через четыре месяца после дебюта, в апреле 1792 года, мадам Гильотину, по прозвищу «Вдова», загрузили работой по горло: едва у власти впервые в мировой истории появились технические возможности развлечь себя и народ массовым террором, она тут же ими воспользовалась.

Первые зрители расходились неудовлетворёнными: до автоматизации процесса к эшафотам подтягивались особые граждане, которые хотели слышать вопли и видеть муки. Садисты, одним словом. Обычные люди таких аттракционов не выдерживали. Того же Гильотена матушка родила досрочно, простимулированная дальним воем какого-то расчленяемого бедолаги. Теперь же, когда сама процедура занимала от силы 20 секунд, когда на помост поднималось не отребье, а короли и королевы, и банальная живодерня превращалась в психологический триллер, пощекотать себе нервы не отказывался никто.

В марте 1794 года сцену гильотинирования якобинца Жака-Рене Эбера посмотрело 400 тысяч человек, по сути, весь тогдашний Париж. «Мадам Гильотина» стала настоящим брендом. Нарасхват шли брошки, печати, серьги, браслеты и праздничные десерты в форме гильотины. Особенно популярны были марципановые куколки политиков в ассортименте. Блюдо с ними ставилось в центре стола, и каждый гость мог выбрать свой персонаж, обезглавить миниатюрной гильотинкой и съесть, обмакивая в малиновый сироп, вытекавший из горла. Изображение гильотины украшало вывески и мебель. Самые экстравагантные модницы выстригали себе затылки, носили на шеях красные шнурки и пахли актуальным «Парфюм де Гильот».

Реалити-шоу под названием «массовый террор» показывали французам ежедневно в течение двух лет. Практичные парижанки уже брали с собой на очередной спектакль вязание, а их мужья – сыновей, чтобы «преподать им урок добродетельного поведения». С каждым днём зрелище становилось всё более и более театрализованным. Публика свистела, аплодировала, кричала «браво!», обсуждала «игру» одноразовых актёров, тиражировала их финальные реплики для потомков: королевы Антуанетты, наступившей на ногу палачу («прошу прощение, месье, я не нарочно»), Шарлотты Корде и аббата Шарля Франсуа о гильотине («какая интересная конструкция», «отличное средство от мигрени»). А главное, публика смеялась. Смеялась над удачными остротами жертв и над собственными шутками.

Так гильотина родила гиньоль, театр ужаса, где злодеяния доведены до той степени гротеска и кича, когда уже и страшно, и одновременно смешно. Сначала от реалити-шоу отпочковался кукольный балаган, в котором друг друга терзали марионетки, а в 1897 году открылся, собственно, театр «Гранд Гриньоль».

Его создатель, Оскар Метенье, в бытность свою полицейским комиссаром, сопровождал смертников. Литераторы и журналисты клянчили у него приглашения на казнь, которые позволяли находиться возле «Вдовы», а не за оцеплением, откуда было плохо видно. Владелец одного из первых туристических агентств, приятель Метенье, молниеносно разбогател, включив в экскурсионное меню «посещение обезглавливания».

Наконец однажды комиссара осенило, и скоро в купленной им готической часовенке на улице Шанталь начало твориться такое, что украинский нетопырь Вий показался бы гоголевскому бурсаку милягой Шреком. На сцене стонали актёры, истязаемые всеми известными человечеству способами, по рядам пробирался к очередному, закошмаренному до обморока зрителю дежурный врач, и всё это ещё не называлось «хоррор», но уже было им.

Салат оливье

У ресторатора Люсьена Оливье, творца культового салата, был соавтор, человек, который, к ужасу повара, схватив ложку, за секунду превратил уже поставленную на банкетный стол изящную пирамидку, где каждый ингредиент имел своё отдельное место, в месиво. Но именно в этом виде салат произвел фурор, а через век даже стал главным национальным блюдом новогоднего застолья.

Внимание, вопрос:

Кто это был?

1. Засланный конкурентом официант

2. Астраханский купец

3. Студент-химик

Ответ: астраханский купец.

Подробности для любознательных

В конце января 1860 года из почтовой кареты на московскую землю спрыгнул молодой француз Люсьен Оливье. Как и тысячи его соотечественников, он приехал сюда на заработки. Москва французских гастарбайтеров привечала, простив им и пожар 1812 года, и Жоржа Дантеса. Они не мели улиц, не служили ямщиками, а колдовали в куафёрах, парфюмерах, рестораторах и прочем гламуре.

Люсьен Оливье быстро стал очень модным поваром. Молодой человек владел тетрадкой с фамильными рецептами блюд, которыми его прадед кормил гильотинированную королеву Марию-Антуанетту. Этот факт возбуждал и воображение, и аппетит московской аристократии: согласитесь, приятно чувствовать себя живым и сытым, в отличие от кого-то, мёртвого и голодного.

Люсьен Оливье был трудоголиком. Из всех человеческих слабостей он позволял себе нюхнуть табаку у будочника на Неглинной в компании купца Якова Пегова. Нюхали, пока не донюхались до совместного бизнеса: соединили русские деньги и французские рецепты. Получился трактир «Эрмитаж». В нём и родился оливье-младший, тот, что с маленькой буквы. На исторической родине его ждала бы судьба заурядного салата: съели – забыли. Но импортное семя в русской почве принесло неожиданные творческие плоды. Так уже случалось не раз. Кем был бы внук афроафриканца Ибрагима, если бы прадеда не выкупил российский царь? А так, пожалуйста, – наше всё, Александр Сергеевич Пушкин.