Милая , 18

Александр Брандель

*  *  *

В посольствах и в канцеляриях глав прави­тельств, в министерствах иностранных дел и в кон­сульствах, в шифровальных комнатах и пресс- центрах доведенные до исступления люди заседа­ли всю ночь, строили военные планы, орали в телефонные трубки через забитые коммутаторы, ругались, молились, пытались что-то доказывать.

Все договоры оказались пустыми бумажками.

Люди доброй воли были ошеломлены: повинуясь извращенной логике, восемьдесят миллионов ци­вилизованных человеческих существ уже вопили и маршировали как истерические роботы.

Гитлеровские геополитики расчертили мир на зоны рабочих рук и полезных ископаемых и пред­ставили генеральный план, который заставил бы побледнеть и Чингис-хана и любых самых страшных злодеев мировой истории. Немецкий народ с воодушевлением поддержал этот план криками: ”Зиг хайль! Жизненное пространство!” Немцы го­товились исполнить роль тевтонских богов войны под огненную музыку Вагнера.

”Избавим немецких граждан от иностранного ига! Германия — только немцам! Зиг хайль!”

Австрия и Чехословакия послужили пробным кам­нем[1]. Опьяненный бескровными победами, уве­ренный, что Америка, Франция и Англия не захо­тят ввязываться в войну, нацизм разрастался как раковая опухоль. ,,Данциг — немцам! Верните нам Польский коридор! Верните границы 1914 го­да! Прекратите издеваться над этническими нем­цами! Зиг хайль!”

Равнодушный мир только плечами пожимал, ког­да один желтый человечек схватился с другим желтым человечком в какой-то Маньчжурии; потом Франция что-то промямлила, когда Германия, на­рушив Версальский договор, вошла в Рейнскую зону; в следующий раз уже только вздыхали, когда черные люди, живущие в глинобитных хи­жинах и вооруженные копьями, стали воевать за свою землю под названием Абиссиния.

Загипнотизированный мир корчился, но оста­вался верен демократическому бездействию, ког­да итальянские, марокканские и немецкие орды терзали Испанию.

И вот теперь — Австрия и Чехословакия. Но праведники испугались, а зло обнаглело.

Вестники мира уже объявили своим народам, что подписан мирный договор в городе под на­званием Мюнхен. Но когда пробил час Польши, стало ясно, что ни сказать нечего, ни делать нечего, и укрыться негде, и бежать некуда.

Хитрый игрок в Москве знал, как союзники меч­тают, чтобы Россия и Германия уничтожили друг друга. Его недоверие к Англии и Франции осно­вывалось на десятилетиях бойкота, на печальном уроке брошенной на произвол судьбы Испании... А главное — Россию не пригласили на мюнхенские торги.

Гитлер был уверен, что союзники опять стру­сят и Польша станет новым звеном в цепи преда­тельств. Он протрубил военный сигнал — ему от­ветил барабанный бой и грохот сапог.

Иосиф Сталин, также не сомневаясь в преда­тельстве союзников, поспешил вступить в пере­говоры со своим злейшим врагом. В расчете на легкую победу Гитлер вступил с ним в сделку, а союзники завопили: ”Нечестно! Это нечестно!”

Оказавшись между молотом и наковальней, оди­наково ненавидя Россию и Германию, Польша по­ложила конец надеждам на объединение союзни­ков, отказавшись обратиться за помощью к России.

*  * *

Крис проехал по отполированному дождем буль­вару и свернул к торговому центру на Новосвятскую. Смеркалось. Запоздалые покупатели тороп­ливо проходили мимо нарядных витрин. На следующем углу Новосвятская почему-то меняла свое название на Краковскую аллею. Крис подъехал к несколько старомодной, но все еще фешенебель­ной гостинице ”Бристоль”. Идеальное место для хорошего журналиста: круглосуточная телефонная связь, да и находится на том же пятачке, где гостиница ”Европейская”, министерство иностран­ных дел, дворец президента и варшавская ратуша.

Крис передал машину привратнику и поднялся на второй этаж, в комнату, на дверях которой висела табличка ”Швейцарское Агентство Новос­тей”.

Ирвин Розенблюм, фотокорреспондент и правая рука Криса, стоя у стола, заваленного снимка­ми, телеграммами, корреспонденциями.

Крис молча подошел сзади и взял пачку послед­них сообщений. Ирвин Розенблюм, невзрачный ма­ленький человек, который почти ничего не видел, когда снимал очки, шарил по карманам читающего Криса в поисках сигарет.

—     Черт возьми, — пробурчал Крис, — они уве­рены, что вот-вот начнут стрелять.

—     Помяни мое слово, — сказал Ирвин, так и не

обнаруживший курева, — Польша будет драться.

—     Может, ей лучше было бы не драться?

—     Где же Сусанна? — Ирвин беспокойно посмот­рел на часы. — Мне нужно нести материалы в ла­бораторию. Как ты думаешь, Крис, Англия и Франция нам помогут?

—     Когда же вы с Сусанной поженитесь? — спро­сил Крис, не отрываясь от чтения.

—     Никак не удается спросить у нее об этом: то она на заседании попечительского совета, то на сионистском собрании. Вы когда-нибудь слы­шали, чтобы у человека было шесть собраний в неделю? Только евреи способны так много гово­рить. Чтобы иметь возможность встречаться с ней, мне пришлось войти в исполнительный коми­тет. Крис, мама спрашивала, придете ли вы се­годня ужинать; она специально для вас сделала латкес[2].

—     Латкес? Приду обязательно.

В дверях показалась Сусанна Геллер. Такая же низенькая и невзрачная, как Ирвин. Прямые во­лосы зачесаны назад и собраны в узел под шапоч­кой медсестры, большие натруженные руки, кото­рыми она поднимает больных, меняя им постель. Но когда она начинает говорить, ее невзрач­ность как ветром сдувает: Сусанна Геллер — доб­рейшее существо на свете.

—     Ты опоздала на полчаса, — упрекнул ее Ир­вин.

—     Привет, дорогая, — сказал Крис.

—     Вот вы — прелесть, — ответила она Крису.

Зазвонил телефон.

—     Алло, — снял трубку Ирвин. — Минутку. — По­дожди меня на улице, я сейчас, — сказал он Су­санне, прикрыв рукой трубку.

Сусанна и Крис послали друг другу воздушный поцелуй и она вышла.

—     Кто это, Рози? — спросил Крис.

—     Деборин муж, — ответил он, передавая труб­ку Крису, и тоже вышел.

—     Привет, Пауль. Как поживаете?

—     Спасибо, а вы? Я уже говорил Деборе, что мы с детьми соскучились по вас.

—     Дел выше головы.

—     Представляю!

—     Извините, что долго не звонил. Как Дебора?

—     Хорошо, спасибо. Приходите завтра к нам ужинать.

Крис терпеть не мог притворяться. Всякий раз, когда он видел Пауля и Дебору вместе, он пред­ставлял их в постели, и у него все внутри пе­реворачивалось.

—     Никак не могу. Мне нужно послать Рози в Краков и ...

—     Это очень важно, — Пауль Вронский понизил голос, — я должен с вами встретиться по неот­ложному делу. Приходите часов в семь.

Крис испугался. Пауль говорил категорическим тоном. Может, он сам хочет разговора начисто­ту, чего всячески избегает Дебора? А может, все это фантазия? Они же добрые друзья, почему бы Паулю не пригласить его на ужин?

—     Приду, — сказал Крис.

Глава третья

Из дневника

Я внимательно слежу за поведением этнических немцев в Австрии и Чехословакии. Они проделали огромную подрывную работу, ожидая прихода немецких войск. В Данциге они тоже не сидели сло­жа руки. А перед самым австрийским”аншлюсом” они как-то странно присмирели. Здесь на про­шлой неделе они вообще прекратили всякую дея­тельность. Неужели по приказу? Затишье перед бурей? История повторяется?

Всех, кого я знаю, призвали в запас. Рыдз- Смиглы[3]намерен бороться. Пожалуй, так и бу­дет, учитывая опыт истории и польский гонор.

Александр Брандель

*  *  *

—     К сожалению, мы, поляки, находимся между Россией и Германией, а связи между ними усили­ваются, — говорил декан медицинского факульте­та доктор Пауль Бронский, выступая перед бит­ком набитым студентами и преподавателями залом.

—     Нас совсем сдавили, мы уже и дышать не мо­жем, нас как бы и не стало. Но польская нацио­нальная гордость воодушевляет патриотов, и по­этому Польша всегда возрождается. — Раздались бурные аплодисменты. — И вот теперь Польша сно­ва в опасности. Оба наших ”друга” чрезвычайно оживились, и положение оказалось настолько се­рьезным, что стали призывать людей даже такого почтенного возраста, как ваш покорный слуга...

Критическое замечание оратора в адрес собст­венной персоны зал встретил вежливым смехом. Пауль, хоть и начал лысеть и сутулиться, был еще очень красив.

—     Несмотря на то, что командование допускает оплошность, призывая меня в армию, я предска­зываю, что Польша выживет.

У стены за последними рядами стоял доктор Франц Кениг и смотрел на собравшихся. Уход Бронского из университета наполнял его радос­тью, какой он еще никогда не испытывал. Кон­чится наконец его долгое, терпеливое ожидание!

—     Я покидаю университет с тяжелым сердцем, но и с чувством удовлетворения. Меня огорчает вероятность войны, но радует, что многого мы с вами достигли тут вместе, и я счастлив, что у меня остается здесь много друзей.

Кениг перестал слушать. Он знал, что все бу­дут плакать. Бронский умел подпустить дрожь в голос, и слушатели всегда таяли от его слаща­вых речей.

Вот они уже встали: слезы текут не только по морщинам расчувствовавшихся старых профессо­ров, но и по молодым щекам, когда затягивают студенческий гимн, похожий на все прочие гимны, что поют студенты во всем мире.

Посмотрите-ка на этого Бронского! Любящие коллеги так и прилипли к нему. Со всех сторон несутся аплодисменты: ,’Дорогой Бронский”, ”Вар­шавский университет без Бронского — не Варшавский университет”, ”Ваш кабинет будет вас ждать”, ”Возвращайтесь к нам”.

”Ваш кабинет”, — подумал Кениг. Как бы не так!

Доктор Бронский, ”дорогой” Пауль Бронский отдал последние распоряжения, продиктовал по­следние письма и отпустил свою плачущую секре­таршу, дружески поцеловавшись с ней на прощание.

Теперь он остался один.

Оглядел кабинет. Стены увешаны всеми симво­лами успеха, какие может собрать человек, воз­главляющий большой медицинский факультет. Дип­ломы, награды, картины, групповые фотографии — словом, стенд славы.

Он сунул последние бумаги в портфель. На сто­ле остались только фотографии Деборы и детей. Он смахнул их в верхний ящик и запер его на ключ. Ну, вот и все.

В дверь тихонько, почти робко, постучали.

—     Войдите.

Доктор Франц Кениг. Маленький, седой, и уси­ки седые. Он застенчиво подошел к столу.

—     Мы много лет работали вместе, Пауль. У ме­ня нет слов...

Пауль в душе улыбнулся: очень тонкая недомол­вка.

—     Франц, я собираюсь рекомендовать вас на мое место...

—     Никто не может занять...

—     Ерунда...

Ну, и прочие неискренние слова.

У себя в кабинете Франц Кениг дождался ухода Пауля и вернулся в его кабинет. Не отрывая глаз от кожаного кресла Вронского, он подошел к не­му и дотронулся до спинки.

Да, завтра он в него усядется, отсюда мир будет выглядеть прекрасным.

Мое кресло... Декан медицинского факультета! Мое кресло! Вронский ушел. Вронский с его хо­рошо подвешенным языком и вышибающим слезу го­лосом. Десять лет Кениг ждал. Дирекция была ослеплена Вронским. Так обрадовались, что впер­вые за шестьдесят лет можно назначить деканом медицинского факультета человека с университет­ским дипломом, что даже закрыли глаза на то, что он еврей. А против меня подняли целую кам­панию, потому что я — немец.

Франц вернулся к себе в кабинет, взял шляпу, трость и засеменил по коридору. Студенты сни­мали фуражки и кланялись ему, когда он прохо­дил мимо.

В последнее время они себя ведут совсем ина­че, подумал он. Теперь они должны его уважать и даже бояться. Бояться? Бояться меня? Одна мысль об этом доставляла ему наслаждение.

Даже его толстая ворчливая жена-полька те­перь иначе будет себя вести.

Он быстро шел к площади Пилсудского, посту­кивая тростью в такт своим шагам. Сегодня он был счастлив. Даже пытался насвистывать. Вот он, конец долгого пути.

Как и большинство здешнего миллионного немец­кого населения, Франц Кениг родился в Запад­ной Польше, на оккупированной в прошлом немца­ми территории, которая снова отошла к Польше после Первой мировой войны. Когда он был еще совсем молодым, семья переехала в Данциг, рас­положенный, так сказать, в географической ано­малии, известной под названием ”Польский коридор”. Узкая полоса земли, отсекшая от Германии Восточную Пруссию, чтобы дать Польше выход к морю. Ненормальный раздел! Данциг и Польский коридор, населенные этническими немцами и по­ляками, острыми иглами кололи немецкую гордость и с самого начала стали источником распрей и угроз.

Выходец из добропорядочной семьи коммерсан­тов, Франц Кениг получил классическое медицин­ское образование в Гейдельберге и в Швейцарии, был человеком умеренным во всех отношениях и, хотя вырос в Данциге, где кипели национальные страсти, не считал себя ни немцем, ни поляком, а просто хорошим врачом и преподавателем — про­фессия, по его понятиям, выводившая его за пре­делы национальных рамок.

Жизнь, которую вел Франц Кениг, была по нем, как и должность в Варшавском университете, как и польская девушка, на которой он женился. И никому Кениг не мешал, наслаждаясь у себя в кабинете хорошей музыкой и хорошими книгами. Честолюбивые устремления жены-польки нисколь­ко его не интересовали, и она плюнула на все, опустилась и разжирела.

Когда нацисты пришли к власти, Франца Кенига очень смутило их поведение. С несвойственной ему запальчивостью называл он этих коричнево­рубашечников ”толстокожими, безмозглыми громи­лами”, радуясь тому, что живет в Варшаве и не имеет отношения ко всей этой смуте в Германии.

Но все изменилось. Наступил тот месяц, та неделя, тот день и час... Освободилось место декана медицинского факультета. По всем ста­тьям получить его должен был Кениг — и по воз­расту, и по опыту, и по преданности делу. Он даже подготовил свою инаугурационную речь[4], но так никогда ее и не произнес: на должность де­кана назначили Вронского, который был на пят­надцать лет моложе.

Он хорошо помнил, как тогда Курт Лидендорф, глава этнических немцев Варшавы, шептал ему на ухо:

—     Доктор Кениг, это пощечина всем нам, нем­цам. Это страшное оскорбление.

—     Чепуха... чепуха...

—     Может, теперь вы поймете, что Версальский договор — позор для немецкого народа. Взять хотя бы вас. Гейдельберг... Женева... Человек большой культуры, а вас сделали никем. Вы тоже жертва еврейских козней, как и все немцы. Гит­лер говорит...

Еврейские козни... Вронский... еврейские козни...

Единственное, чего хотел Франц Кениг от это­го мира, которому он честно служил, — стать де­каном медицинского факультета Варшавского уни­верситета.

—     Заходите вечерком к нам, герр доктор, по­будьте со своими! Из Берлина специально чело­век приехал потолковать с нами.

А толковал берлинский гость вот о чем:

—     Нацистские методы, может, и грубы, но что­бы восстановить справедливость, нужны волевые, сильные люди. Наши действия оправданы потому, что оправдана сама цель вернуть немецкий народ на его настоящий путь.