Милая , 18

—     А, герр доктор, — сказал Лидендорф, — рад видеть вас здесь. Садитесь, садитесь поближе.

—     Гитлер понял, что немцы больше не желают быть пешками. Если вы считаете себя немцами, вы больше не пешки.

Кениг возвращался домой с четвертого, с пя­того, с шестого собрания, смотрел на свою тол­стую жену-польку, на все, что его окружало, и думал: ”Феодалы, сплошное невежество, а я — немец, я то — немец”.

—     Доктор Кениг, вы бы только посмотрели, что творится в Данциге. Тысячи немцев борются за фюрера, заявляя миру, что не позволят себя угнетать.

Как он гордился освобождением немцев в Авст­рии и Чехословакии!

—     По зрелом размышлении, Лидендорф, я решил присоединиться к вашему движению.

Он шел по боковой аллее Саксонского парка, мимо правительственных зданий, дворцов и музе­ев. Весь этот гранит и мрамор был ему чужд. Другое дело — пивные или уютные дома немцев, его соплеменников, тут он чувствовал себя в своей тарелке, тут доктор Франц Кениг был ува­жаемым человеком. И говорили тут о великих де­лах, никого не стесняясь и не боясь.

Он остановился на площади Желязных ворот, как раз за Саксонским парком.

Тошнотворный запах подгнивших овощей, неоп­рятные крестьяне, кудахтанье кур, крики менял, нищие, тысячи лотошников, торгующихся за зло­тый.

—     Прекрасный галстук, совсем как новый!

—     Карандаши! Карандаши! Карандаши!

—     Покупайте у меня! Покупайте у меня!

Старухи сидят на краю тротуара, продают яйца

—   у кого пяток, у кого три; воры и карманники так и шныряют вокруг; на ручных тележках горы поношенных туфель и засаленных пиджаков.

—     Покупайте у меня! У меня!

Бородатые евреи, бородатые Паули Бронские, ссорятся, торгуются за ползлотого на идише, на этом исковерканном немецком языке.

Пьяный солдат, которого вытолкали в шею из кафе, повалился прямо под ноги Кенигу. ,,Неда­ром говорят: ”Пьян, как поляк”, — подумал Ке­ниг, — точнее не скажешь”.

Две небольшие площади, а вся Польша перед ним, как на ладони. Так ли уж несправедливо отвращение Гитлера к славянам? Тридцать милли­онов поляков, и только два миллиона читают газеты. Народ феодалов и батраков, и это в два­дцатом веке. Народ, который молится Черной ма­донне, — ни дать ни взять африканские зулусы, поклоняющиеся богу солнца.

Для Франца Кенига это и была Польша: на пять процентов Париж за мраморными стенами особня­ков, на девяносто пять процентов — Украина. Ужасающее невежество!

А что бы сделал добрый, трудолюбивый немец­кий народ на плодородных, богатых полезными ископаемыми землях Силезии!

—     Покупайте у меня!

Грязный, отсталый сброд! Им ли остановить не­мецкий народ, обогативший мировую цивилизацию больше, чем любая другая раса! Пусть даже на­цисты и совершают мелкие несправедливости, но конечная цель великой Германии оправдывает средства.

Кениг выбрался из базарной толчеи и вошел в бар Ганса Шульца.

—     Гутен таг, герр доктор, гутен таг, — улыб­нулся Шульц.

—     Привет, Шульц. Есть новости?

—     Да. Герр Лидендорф не сможет некоторое вре­мя появляться на людях. Он сказал, что мы свою работу сделали, и вам тоже следует оставаться

дома и ждать.

Доктор Кениг выпил пива, кивнул Шульцу, и тот улыбнулся ему в ответ, вытирая стойку.

Придя домой, Кениг положил шляпу на вешалку, поставил трость и посмотрел через открытую дверь на свою толстую жену-польку. Что она го­ворит, он не слышал, поэтому получалось, что она беззвучно открывает и закрывает рот, слов­но рыба. И когда она встала с места, она вся заколыхалась, как желе.

Кениг закрылся в своем кабинете. Включил при­емник, который теперь всегда был настроен на немецкую волну. Митинг в Гамбурге! ”Мы, немцы, не можем мириться с нетерпимым отношением к нашим гражданам в Польше, где немецкие женщины и дети беззащитны перед польскими вандалами, где немецких мужчин избивают и убивают!”

”Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!”

Тут же десять тысяч голосов огласили эфир песней ”Германия, Германия превыше всего”, и доктор Франц Кениг закрыл глаза. По щекам его покатились слезы, и он начал молиться, чтобы поскорее пришли его освободители.

Глава четвертая

Из дневника

Замечательные новости! Неожиданно приехал в гости Андрей. На исполнительном комитете сионистов-бетарцев[5] нам предстоит решить много вопросов, а поскольку и Андрей здесь, мы, значит, соберемся в полном составе.

Александр Брандель

Армейский грузовик остановился перед самым северным мостом через Вислу, соединявшим Вар­шаву с Прагой[6]. Капитан Андрей Андровский спрыгнул на землю, поблагодарил водителя и пошел вдоль реки дальше на север, к новому предместью Жолибож. Сдвинув на затылок улан­скую конфедератку, он шагал, насвистывая, и ему улыбались кокетливые девушки, и он улыбал­ся им в ответ. Капитан Андрей Андровский вы­глядел, как хрестоматийный улан с картинки: ремни сияют, стилет сверкает на солнце.

Он свернул с набережной на обсаженную дере­вьями улицу с новыми красивыми домами, где жи­ли люди зажиточные. Заметив на тротуаре камень, стал подкидывать его ногой с ловкостью хороше­го футболиста. Когда он отправил его в вообра­жаемые ворота в конце улицы, он как раз подо­шел к дому Пауля Вронского.

—     Дядя Андрей! — закричал десятилетний Сте­фан, прыгая ему на спину.

Две короткие ”схватки” — и высокий кавале­рийский офицер повержен на землю своим племян­ником. Тут же признав себя побежденным, Андрей поднялся и посадил победителя себе на плечи.

—     Как поживает Баторий? — спросил Стефан.

—     Ну, Баторий! Самый красивый и быстрый конь во всей Польше.

—     Расскажи, чем он опять отличился, дядя Анд­рей?

—     Чем? Значит, так. На этой неделе... погоди, дай вспомнить. Да, да. Взял я его в Англию на Большие скачки, и он так быстро бежал, что рас­сек воздух и грянул гром. А эти англичане, решив, что сейчас польет дождь, побежали прятать­ся и скачек не видели. Баторий успел четыре раза обежать трек и пошел по пятому заходу, ког­да вторая по скорости лошадь только еще по первому заходу пришла к финишу, и эти дураки-анг­личане, попрятавшиеся под навесами, подумали, что Баторий пришел последним.

—    А кто ухаживает за Баторием, когда тебя нет?

—     Старый сержант Стика, самолично!

—     А я смогу еще раз покататься на Батории? — спросил Стефан, вспоминая самое яркое событие своей молодой жизни.

—     Непременно, как только мы тут кое-что ула­дим.

—     А перепрыгивать препятствия?

—    Думаю, да, если у тебя не кружится голова от высоты. Когда Баторий прыгает, мир под ним кажется крошечным. Я, пожалуй, не дам ему боль­ше участвовать в скачках с препятствиями. Ког­да он их берет, он подскакивает так высоко, что другие лошади успевают обежать трек, пока он опустится на землю.

Андрей вошел в дом.

—      Дядя Андрей! — воскликнула Рахель. На сей раз обошлось без сражения: изящная черноглазая барышня четырнадцати лет ограничилась крепким поцелуем.

—      Андрей! — закричала Дебора, выбегая из кух­ни и на ходу вытирая руки. — Ах ты, чертенок, ты почему не предупредил, что приедешь? — об­няла она брата.

—      Я и сам только вчера вечером об этом узнал. К тому же хочу скрыться от Александра Бранде- ля, иначе он немедленно созовет какое-нибудь чертово собрание.

—     На сколько ты приехал?

—     На целых четыре дня.

—     Замечательно!

Андрей спустил Стефана на пол, словно перыш­ко снял.

—     Что ты мне привез? — спросил тот.

—     Как тебе не стыдно, Стефан, — сделала ему замечание сестра.

Андрей, подмигнув, поднял руки вверх. Стефан принялся шарить по дядиным карманам, которые, сколько он себя помнил, всегда были набиты по­дарками. И вытащил позолоченного орла, который в качестве эмблемы прикреплялся спереди к кон­федератке.

—     Мне? — не веря своим глазам спросил он.

—     Тебе.

—     Ура! — и Стефан помчался оповещать сосе­дей, что приехал его изумительный дядя Андрей.

—     А это для моей племянницы.

—     Ты их балуешь, Андрей, — сказала Дебора.

—     А ты приготовь мне что-нибудь поесть.

—     Ой, какая прелесть! — девочка развязала ленточку, быстро обняла дядю и побежала к зер­калу прилаживать гребни из слоновой кости к густым, черным, как у матери, волосам.

—     Красавица! — сказал Андрей.

—     Мальчики уже на нее заглядываются.

—     Что ты говоришь! Какие мальчики?

—     Она не останется без кавалеров, как ее ма­ма, — засмеялась Дебора.

—     Спасибо, дядя Андрей, — Рахель подошла к Андрею, которого обожала, и поцеловала в щеку.

—     ”Спасибом” не отделаешься, — сказал Андрей, показывая на рояль.

Рахель с удовольствием заиграла какой-то сложный этюд. Андрей внимательно слушал, потом Дебора взяла его за руку и повела в кухню. На пороге он остановился.

—       Она замечательно играет, точно как ты ког­да-то.

Дебора отпустила прислугу Зоею и сама поста­вила чайник. Андрей уселся, расстегнул мундир. В кухне вкусно пахло. Сестра печет печенье — совсем как в старой квартире на Слиской в ка­нун субботы. Она сняла с Андрея конфедератку и запустила пальцы в его густую светлую шевелюру.

—     Мой маленький братик, — сказала она и по­ставила перед ним блюдо с печеньем; когда она стала разливать чай, блюдо уже наполовину опус­тело.

—     Вот это чай! — восхитился Андрей. — А сер­жант Стика заваривает не чай, а помои.

—     Что происходит на границе, Андрей?

—     Откуда мне знать, — пожал он плечами. — Со мной не советуются. Спроси у Рыдз-Смиглы.

—     Нет, серьезно.

—     Вполне серьезно. Я приехал домой на четыре дня...

—     Мы очень волнуемся.

—     Концентрация немецких сил огромная. Я тебе скажу, что я думаю. Пока Гитлер получает все, что хочет, шантажом, это еще куда ни шло. Но Польша на шантаж не поддастся, так что, возмож­но, ему придется отступить.

—     Пауля призвали.

—     Ну? — Андрей напрягся, в его отношениях с Паулем не все шло гладко. — Мне очень жаль. Я не думал...

—     Никто не думал, — перебила Дебора, раска­тывая тесто для следующей порции печенья. — Ты уже видел Габриэлу?

—     Нет, я пришел прямо сюда. Она, наверное, еще на работе.

—     Приходи с ней вечером ужинать.

—     Если меня не перехватит Брандель.

—     А ты постарайся. И Кристофер де Монти при­дет.

—     О, как поживает мой друг Крис?

—     Завален работой, обстановка ведь напряжен­ная. Мы его уже больше месяца не видели, — ска­зала она, нажимая на скалку с особым усердием.

 Андрей встал, подошел сзади к сестре, повер­нул ее за плечи к себе и попытался приподнять за подбородок ее лицо. Дебора тряхнула головой.

—     Ты, пожалуйста, не думай, между нами ниче­го нет, — сказала она.

—     Просто старые друзья?

—     Просто старые друзья.