Нищебродский

– Мы уезжаем, – высказал общую мысль Дмитрий Степаныч, и все покивали. Осталось решить, каким образом выбраться отсюда.

– Я позвоню коллегам, думаю, хотя бы один не откажется приехать и забрать нас.

– Мы сдали мобильники, – напомнил Вадик.

– Значит, нужно забрать их у Моти.

Отдых давно превратился в фарс, а сейчас плавно катился в сторону абсурда. Мы, вооружившись тяжелыми книжками и вилками из столовой, крались по коридору на третий этаж, в спальню швейцара. Темнота набрасывалась на нас темным покрывалом, и мы отбивались от нее как от врага.

– Саш, ты статью-то начала писать? Про туристический бизнес.

– Ага, начало в ноутбуке. Ноутбук в комнате, вечером покажу, что получилось. Как думаешь, Лёня с Васей нас кинули? – некстати спросила Сашка.

– Нет, Саш, не кинули.

– Ага. Понятно, – переспрашивать, почему я так считаю, она не стала.

У комнаты Моти я приложил палец к губам, а после вежливо постучал и вошел. Моти не было, зато мы мигом поняли, куда подевалась вся живность из комнат.

Сашка заорала, прикрыв рот ладонями, и отшатнулась назад, Вадик выругался, а я невольно сплюнул на пол. Прямо посреди комнаты возвышалась гора из кусков сыра, и по ней, как по муравейнику, сновали крысы. Их длинные хвосты, похожие на червей, исчезали в прогрызенных дырах вслед за мохнатыми тельцами, малюсенькие глазки блестели красновато-желтым, а седые усы подергивались.

Так вот для чего Мотя ходил за сыром. Кормил тварей. Тараканы ползали рядом и подбирали крошки.

– Нищебродский! Нищебродский, мать твою, живо сюда! Нищебродский!

Я продолжал орать, хотя понимал, что никто не откликнется.

Мотя бесследно исчез.

***

Вместе с Мотей, как обнаружилось позже, пропал Сашкин ноутбук.

– Гад да еще вор, – попенял Вадик Моте, который не мог услышать упрека.

На мой взгляд, быть вором гораздо хуже, чем гадом, но спорить я не стал. Потому что давненько не видел Диму.

– А где Дмитрий Степаныч?

Из спальни Моти мы выпали совсем больными, еще серьезнее, чем когда вернулись из города. Комнату закрыли и забаррикадировали мебелью, чтобы крысы не выбрались наружу, но все равно всякий раз вздрагивали, открывая свои двери. Я потрогал свой лоб. Лоб был холодным, таким лоб живого человека быть не должен.

Дмитрий Степаныч тоже испарился, как Мотя, как Сашкин ноутбук. И я не знал, что думать: то ли ноутбук спер Дмитрий Степаныч, то ли Мотя спер Дмитрия Степаныча вместе с ноутбуком. Порой мне казалось, что ноутбук тоже мог что-нибудь спереть, но я списывал все на разыгравшееся воображение.

Следующая ночь настала слишком быстро, задернув все шторы и погасив лампы. Я никогда не верил в потусторонний мир, и сейчас не верил, потому что любое событие можно объяснить. Лёня и Вася подрались в пивнушке, местные ублюдки пустили в ход ножи – и вот два гроба доставлены полицией в гостиницу. Как они узнали, что мы здесь? Об этом я старался не думать.

Сашка сидела, сжавшись в комок, а Вадик задумчиво ковырял дырку в мягкой обивке дивана, как будто хотел отомстить ему и всему дому за испорченный отдых. Настольная лампа мигала (перепады напряжения, разумеется), и тени плясали по стенам конвульсивные танцы, будто у каждой из них случился припадок. Ветер бился в окна и швырял в стекло листья. Один листок причудливой формы прижался к стеклу и заорал что было мочи:

– Бегите отсюда живее! – его желтовато-зеленое лицо в прожилках исказила гримаса. Я поморгал и увидел лишь высохший лист, прилипший к окну.

Тишина-домоправительница слишком громко ворвалась в холл и устроилась в кресле напротив меня.

«А мы тут плюшками балуемся!» – заявила она.

«Иди в задницу», – ответил я.

О том, чтобы разойтись по спальням, мы не думали. Слишком рискованно бродить по одному. И Дмитрий Степаныч пропал – странно все это.

Я не мог понять, при чем здесь Мотя. Хороший парень, услужливый, чаем угостил, хотя по условиям не должен был. Непонятно только, почему отец пристроил его в свою фирму швейцаром, а не управляющим, например? Хотя, может, Нищебродский-старший на принцип пошел, мол, я сам в люди выбился, теперь очередь сына. С другой стороны, зачем Мотя держит крыс в комнате, подкармливает их, и какого черта, блин, засунул Лёню с Васей в холодильники? Неужели не понимал, что делает?

Размышления прервал грохот. Огромные кулаки молотили по двери так, что она билась о косяки. Сашка заскулила, я схватил со стола тяжелый подсвечник, а Вадик вооружился стулом. Как только окажусь в Москве, оплачу встречу выпускников и у всех на глазах набью Нищебродскому физиономию.

Увидев Дмитрия Степаныча, я выпустил подсвечник из рук, и тот отлетел в сторону.

– Дима!

– Я нашел Лёню и Васю, – выдохнул он, согнувшись пополам от быстрого бега. – Они…

– Они же мертвы, – ляпнул Вадик, забыв, что мы решили не говорить Сашке.

– Че… чего? – слабо прошептала она.

– Саш, понимаешь…

– Да вы придурки, я с вами никуда больше не поеду, – по-детски скуксилась Сашка и попятилась. – Что за шутки-то? Может, я и тупая, это вы, мужики, все умные…

– Не, Саш, мы сами не понимаем, что происходит, – сказал Вадик. Я никогда не видел его таким серьезным. – Чушь какая-то.

– Они живы! – почти взвизгнул Дмитрий Степаныч. – Они были в подвале за зеркалом, – он говорил непривычно много, быстро, сбивчиво. – Их там закрыли, они не знают, зачем. А в холодильниках… не знаю, что это, куклы или муляжи. Мы же их не… не трогали.

Мы с Вадиком посмотрели друг на друга и хором выплюнули:

– Мотя.

Это он засунул якобы трупы в холодильники, это он запер Лёню и Васю. Это он угостил нас чаем, в который наверняка что-то подмешал. Но зачем, боже, зачем?

– Когда стекло открылось, вы ушли, а я решил спуститься, – казалось, Дмитрий Степаныч долгие годы копил в себе слова, выдавая по одному, а сейчас избавлялся от них. Будто слова разъедали изнутри его легкие. – Спустился, там длинный коридор и жутко холодно, шел-шел, уткнулся в дверь. Ну и… вот.

– А где они? Где Лёня и Вася? И почему ты оказался на улице?

– Так там система хитрая. Зеркало только снаружи открывается. Именно поэтому Мотя все время стучался. Он спускался в подвал проведать парней, зеркало закрывалось, а Мотя выходил через другую дверь на улицу и все время придумывал, что за сыром, мол, ходил.

– А Вася с Лёней?..

– Тут они, ищут Мотю по дому, чтобы прибить.

– О чем думаешь, Алекс?

Я вздрогнул, услышав вопрос Сашки.

Думаю о надписи на зеркале: «Добро пожаловать в Дырявый отель».

– Думаю, что мы не первые.

– Дневники. – Вадик первым бросился в библиотеку и начал рыться на полках, отбрасывая ненужные книги за спину.

Я увернулся от нескольких и взялся за соседние стеллажи. Не то, снова не то. Детские сказки, Достоевский, Гюго, философия, учебники по матанализу, раскраски… Ну где же? Вот они, желтоватые тетради – новее, чем те, что мы уже прочли.

«Семнадцатое августа. Отдых начался с того, что я провалился в ступеньку. Дырявый отель, ничего не скажешь… Жена пошутила, что это похоже на проделки моих учеников…»

Добро пожаловать в Дырявый отель, да-да.

«Девятнадцатое августа. Дочка кричала во сне. Когда я вошел в ее комнату, сказала, что испугалась. Спросил, чего, ответила – мальчика».

Сердце ушло в пятки. Бред какой-то. Я взглянул на дату. Две тысячи шестой год. Косоглазый мальчик должен был повзрослеть. Если, конечно, это он упомянут в тетрадях, которые читал Вадик. Во что я категорически не верил.

«Двадцать второе августа. Мальчик действительно существует. Не маленький, каким я представлял по описаниям дочери; подросток лет шестнадцати, наверное. Хотя кто их разберет, этих акселератов, у меня девятиклассники все на пятикурсников похожи…»

Желудок рухнул вслед за сердцем. Я захлопнул тетрадку и потер глаза. Вадик пнул ни в чем неповинный стул и прорычал что-то невнятное. Мне послышалось, что он молится. А я подумал о маньяке-убийце, замаскированном под бабушку в платочке.

Маленький мальчик, который вырос в этой гостинице и с самого детства строил козни ее обитателям? Кто-то из нас несет чушь.

В окно поскреблись.

– Да это никак Мо-о-отя! – на грани срыва протянул Вадик. – Этот идиот опять ходил за сраным сыром и забыл ключи. Щас я ему выдам, – и рывком распахнул дверь.

На крыльце стояли понурые Лёня и Вася, живые и бледные. Мы обнялись. Вася дрожал и молчал. Впрочем, он всегда молчит.

– Нашли?

– Ага, на чердаке прятался, мразь. Заперли его в том подвале за зеркалом, где он нас держал.

Значит, все-таки Мотя, мальчишка, выросший в гостинице. Жаль, он мне нравился.

– Надо осмотреть его комнату, найти Сашкин ноутбук и валить отсюда.

– Пофиг на ноутбук, новый куплю, – клацнула та челюстями.

– Нет.

Никто не посмел спорить. Не сговариваясь, мы решили ничего не оставлять Нищебродскому.

По лестнице поднимались, дыша друг другу в затылок и держась за руки. Незапертая дверь со скрипом покачивалась, и я, покрепче сжав ножку стула, осторожно заглянул внутрь. Гора из сыра стала еще больше, а может, осталась прежней, не знаю. Крысы не сновали туда-сюда, тараканы валялись рыжими брюшками кверху, лапки застыли, длинные усы поникли, и каждого из них я видел и, кажется, жалел. Крысы повалились кто где, многие лежали у стен, словно пытались вскарабкаться по ним, спастись.

Сашку я в комнату не пустил, вытолкал всех за порог, дрожащими руками захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Тошнота подкатила к горлу.

– Хрен с ним, с ноутбуком, через пять минут внизу.

Звонок в полной тишине прозвучал набатом. Тишина подскочила на ноги и унеслась прочь, мы понеслись за ней.

Звонили снизу. Лестница показалась длинной, как бесконечная дорога, и я начал задыхаться; Вадик с Лёней первыми оказались у запертой двери на втором этаже, которая сейчас была открыта. Внутри не оказалось скелетов или трупов, белые стены не были забрызганы кровью, хотя я ожидал чего угодно. Посреди комнаты на столе стоял телефон, допотопный, с наборным диском.

Я протянул руку и прохрипел:

– Алло.

– Алло. Саша?

Я сгреб телефон, прижал к груди.

– Алло! Алло! Нищебродский, – я шептал его фамилию, будто сообщал трубке нечто сокровенное, потаенное, секретное. – Нищебродский! Куда ты нас закинул, Нищебродский?

В трубке послышался шорох, треск, а после – тишина, тягучая, вязкая, как глицерин. И тихий механический голос:

– Алло. Абонент устал, хватит ему названивать.

Нищебродский-старший тихо захихикал, и я уставился на трубку, как будто она обернулась жирным земляным слизнем. Такая же скользкая, мерзко-липкая, гниющее-мягкая.

– А не надо было меня сукой называть, – надул губы Мотя, появляясь в дверях. Мы медленно переводили взгляды с трубки на Мотю и обратно. Я уже не спрашивал себя, как ему удалось выбраться из подвала. – Я обиделся.

Никому из нас не пришла в голову мысль наброситься на швейцара и связать его, вытрясти правду, заставить рассказать, зачем все это-для чего-почему-за что.

– Вы моего сына не обижайте, – тут же наказал мертвый голос в трубке. – Ему и так в жизни досталось.

– Ну рассказывай, как дела твои? – мы с бывшим однокурсником Нищебродским встретились впервые после окончания факультета журналистики.

– Работаю, статьи пишу, недавно вот сверстали сенсационный выпуск. Не читал? – я бросил на стол газету.

– А-а, как же, как же. Это ты, что ль, пишешь под псевдонимом Александры?

– Я и подруга моя, – кратко ответил я. – А ты как жив?