ДеньГа. Человек в море людей

– Ох и хитрец вы, Николай Николаич, – в тон ему ответила Зимнякова. – Моего согласия испрашиваете. А сами уж машину грузить наверняка распорядились.

– Ах-ха-ха! – дробненько залился директор торга. – А ведь и вправду послал, ох, послал. Каюсь, каюсь, дорогая Раиса Поликарповна, через минут двадцать к вам подкатит. Принимайте.

Зимнякова дождалась, когда в трубке запикает, и выругалась сквозь зубы. Опять на её горбу другие выезжают. И кто! Это ничтожество Пылыпюк из сто тридцать пятого! Мразь! И директор, сю-сю проклятое. Всё приятеля выгораживает. Пузаны чертовы. Работнички. Привыкли на чужой вые*… в рай. Так, где это замша* моя пропадает?

*Выя – шея (церковнослаянское).

* Замша – заместитель, сокращённое «заместительша» (сленг).

Она резко встала, распахнула дверь и крикнула:

– Климко! Климко-О!

И когда та сунулась торопливо в кабинет, Зимнякова бросила раздражённо:

– Сейчас машина подъедет, прими товар.

– Да Вы что, Раис Поликарповна! – всплеснула руками Климко, заводя под чёлку вытаращенные в негодовании глаза – Мы и так как не знаю кто сегодня… Девчата все в мыле по самую, извиняюсь!.. Полторы тыщи сверх плана уж дали.

– Вот и хорошо, – явно сдерживаясь, медленно отчеканила Зимнякова. – А теперь иди и прими машину. Продавать на вынос.

– Так ведь торговать некому!

– Встанешь сама.

Климко фыркнула и выскочила в коридор. Только полы белого халатика метнулись, да запах духов остался. Ишь ты, Франция, «Нина Ричи», кажется.

Зимнякова усмехнулась невесело, подумав о том, что вот ведь, давно ли младший продавец Климко к ней в магазин пришла. Юбчонка чуть ниже трусишек, дешёвая кофтёнка с легкими оттопырами на груди, чёлочка по лбу, серёжки из бутафорского золота. Только-только тогда замуж выскочила, за инженеришку своего. Из ранних птичка, торопыжка. И слыхом не слыхивала, наверное, в ту пору о «Ричи». А вот, поди ж ты, юбка «варёнка» фирменная, натурально штатовская, сапоги итальяно, кофточка франсэ и серьги, уж будьте покойны, теперь не из самоварного золотишка. Надо будет сказать ей, чтобы не очень форсила, не выставлялась. А то – фыркает мне тут…

Последние умозаключения насчет первейшей своей помощницы, замши, Зимнякова делала уже на ходу. В последний день месяца работы хватает всем, а уж директору магазина… Директрисе в этот богом проклятый и бес знает кем благословлённый день хоть разорвись на десяток директрисочек, и всем им, будьте уверены, найдётся занятие. И не одно.

2 руб. 50 коп.Нравится, не нравится – торгуй иди, красавица!

Мухина работала зло и сосредоточенно. Ловко отсекала ножом поленья колбасы, бросала на весы, жёстко шуршала упаковочной грубой бумагой. Изредка её полные губы досадливо поджимались, напрягались, белея ноздрями небольшого, слегка вздернутого носа.

А злилась она оттого, что опять не смогла. Не сумела. Не решилась. Вот ведь, кажется, всё уже обдумано, вымучено, а не получается. Стоит лишь взглянуть на Зимнякову, и всё – решимость где-то там, сзади остается. «А у этой-то одно на уме»,– подумала Мухина о начальнице. Передразнила: «Ни-ни! Мои слова остаются в силе!» Тьфу! Знала бы наша Зимнякова, с чем я к ней шла! Небось, по-другому бы запела… Да и запоёт ещё. Ох, запоёт… Только вот дни идут. Что я ему скажу? Что опять струсила? Он и так уже места себе не находит, нервничает. Ох… Интересно, позвонит сегодня или нет?»

Досада, злость на себя вспухала в Мухиной, разрасталась, и всё резче мелькал нож в её руке, громче стучали гирьки.

Уж восемь лет шла она рядом с Райпо, как во всём торге давно уж именовали за глаза Зимнякову. Райпо – сокращённое Раиса Поликарповна. Вернее, шла вслед за ней. А сейчас вот решилась пойти против – надоело тащиться тёлкой на верёвке. Хватит. Больно жёстка верёвочка-то, шею давно уж натёрла и затягивается всё туже, туже. Как бы совсем без воздуха не остаться, тогда уж не вырваться, тогда уж всё. А так… Глядишь, и самой, без поводка, погулять удастся.

Неожиданно сбоку прилавка возникла Зойка Макарьева. Невысокая, стройненькая, с миловидной ухоженной мордашкой, она опасливо зыркала в сторону дверей подсобки.

– Ты чего? – покосилась Мухина на свою товарку из другой смены. Она даже удивилась слегка: Макарьева строго блюла свои выходные, а тут вдруг заявилась.

Макарьева перегнула свое ладное тело через прилавок, мигнула заговорщицки:

– Ну как вы тут?

– Нормально, – полоснула ножом по колбасе Мухина.

– Ничего не прояснилось?

– Нет, – шмякнулась на весы колбаса.

– А Райпо так и не отменила приказ?

– Не отменила, – последовал ответ, и упакованный полубатон колбасы убыл к покупателю.

– Ох-хо-хо, – вздохнула Зойка, опять зыркнув по сторонам. – Как бы на глаза ей не попасться, загребёт. Ну ладно, тогда хоть колбасы свесь, кило. Всё не зря… Тихо, тихо, граждане! – повернулась она к зароптавшей было очереди. – Могу я в родном магазине без очереди взять или не могу?

– Можешь, голубушка, – ответил ей голос Зимняковой, вышедшей-таки из подсобки, – разумеется, можешь. А потом – переодеваться. Пойдёшь на вынос.

– Раиса Поликарповна! – взмолилась Макарьева. – Миленькая! У меня ж выходной, я же…

– Какой может быть выходной, если сегодня конец месяца. И всё, без возражений. Нечего было в магазин переться, – железным тоном подытожила директриса и прикрикнула: – Да побыстрей! Халат на плечи и вперёд. Климко сменишь.

И скрылась в дверях, ведущих в подсобные и административные помещения.

Макарьева дёрнула плечиком и, демонстративно повиливая тугой джинсовой попой, направилась к проходу между витринами. До Мухиной донеслось:

– Вот ведь знала, что всё так и получится. Нет, припёрлась, дура… От, Райпо чёртова!

Мухина усмехнулась – действительно, дура. Теперь не вырвется. У Зимняковой хватка – и профсоюз не выручит, и КЗОТ не поможет.

Мухина не любила Макарьеву, и та знала это, но виду не подавала. Всё с дружбой набивалась, чего, мол, дичишься, одно дело делаем. За Райпо из магазина в магазин переходим, хоть и в разные смены, но за одним прилавком стоим, одним весам колёсики подкручиваем. И – хохотала: а если, мол, сядем, то опять же на одну скамеечку. Дура… Ей-то что, одна как… эта. А у неё двое, младшая в школу нынче пойдёт. И муж…

Старший продавец Мухина передёрнула плечами и энергичнее, чем обычно, рубанула по упругой розово-белой массе колбасы. Прошли считанные секунды, и ловко обёрнутый в плотную бумагу товар перешёл в собственность покупателя. Торговля продолжалась.

2 руб. 60 коп. Звонок ниоткуда

– Уф-ф-ф! – выдохнула Зимнякова, упав в кресло и с огромным наслаждением вытягивая ноги. Они гудели после целого дня работы, усталость поднималась по ним, мозжа, в тело, тяжелели плечи, давило на мозг.

«Славный денёк, будь он проклят, – с усилием подумала Зимнякова. – Да, старуха, время не обманешь. Это называется: желание – есть, а мочи – уж нет… А денёк всё же славный. Сумашедший. Теперь бы только до дому добраться, до постельки»…

Она закрыла глаза, расслабилась. Посидеть вот эдак, чуть-чуть, самую малость и начать переодеваться… Переодеваться будет не спеша, потом проконтролирует, чтобы закрыли по всем правилам гастроном, и – домой. Домой…

Зазвонил телефон. Она вздрогнула и открыла глаза. Второй звонок сморщил её лицо, оторвал от подлокотника руку и… И вдруг брови напряглись и, прыгнув на лоб дугами, вышвырнули из глаз усталость – зрачки заострились, впиваясь в красную пластмассу телефона.«Неужели… снова…» – подумала Зимнякова, и знакомый холодок страха обдал низ её живота, обдал и мелкоигольчатой волной устремился вверх.

На пятом звонке Зимнякова справилась с собой и схватила трубку.

– Алло! – глухо проговорила она, – алло!!

В трубке потрескивало, шуршало.

– Алло!!!

Лишь треск и шуршание.

– Да говорите же, чёрт тебя задери!!! – хрипло, страшно заорала Зимнякова и швырнула трубку на рычаги.

2 руб. 70 коп. Торговля должна быть с кулаками. Даже советская

Вдруг дверь с треском распахнулась, и в её проёме возник, как чёрт из табакерки, взъерошенный и какой-то весь перекошенный мужчинка.

– О, господи! – ошарашенно вытаращилась Зимнякова. – Эт-то что за явление!

– А это, Раис-Поликарповна, большой любитель консервированных персиков! – высунулась из-за неожиданного посетителя Мухина и втолкнула его в кабинет. – Разрешите войти!

– Да уж вошли… – изумлённо выговорила Зимнякова и ещё больше изумилась, когда разглядела, что перекос в мужчине был рукотворным. Это Мухина – её тихая, всегда уравновешенная сотрудница – крепко держала взрослого мужчину за воротник, как держат крупно нашкодившего школяра.

– Вот, рекомендую! – тяжело дыша, продолжила Мухина. – Это он персики. За прошлую неделю – две трёхлитровых банки. Первую вы нам простили – списали. Вторую уже на вычет из премии поставили. А вот – третья.

И она показала на матерчатую сумку, которая тяжело провисла в руке мужчины.

– А ну вытащи, – приказала Зимнякова.

Мужчинка – а невольный посетитель был определённо из этого неуважаемого Зимняковой разряда лиц мужского пола (рост чуть ниже среднего, плечи неразвитые, грудь слабая, взгляд ещё слабее) – всё так же молча приподнял сумку и, помедлив, со вздохом извлёк на белый свет банку. Точно – персики. Консервированные. От знаменитого венгерского производителя «Глобус». Воришка немного подержал банку на весу и, чуть заметно вздохнув, поставил на пол – с некоторым усилием, ибо Мухина всё ещё держала его за ворот пиджачка. Кроме пиджака на нём были старые, но чистые джинсы, светлая, тоже свежая, рубашка. Башмаки – чистые и даже, вроде, начищенные. «Нет, точно не бомж», – решила директриса.

– Ну вы же не бомж, – укоризненно сказала она. – И не вор. И не голодный, вроде. Что, так персики любите?

Тот молчал.

– Отпусти ворот, Мухина. Это клептоман.

– Клепто…что? – сделала брови домиком Мухина. – А-а, ман… Еврей, что ли?

– Господи, Мухина… Ну где ты видела, чтобы еврей вот так бездарно воровал? Клептоман он. Болезнь такая психическая – тянуть всё, что плохо лежит. И не хочешь, а стянешь. Правильно я говорю, гражданин?

Пойманный продолжал молчать, только съёжился ещё больше. И тут в Зимняковой что-то как будто щёлкнуло, и волна холодной пузырчатой ярости прилила к её лицу. «Господи, это уже слишком – второй маньяк за день. Один в телефон дышит. Гад! Другой вот – персики повадился у меня тырить. Перебор, Господи!»

– Так это, Раис-Поликарповна… я не поняла – милицию-то будем вызывать? А то с этим переходом на самообслуживание… Если так пойдёт, то нам не то что премии – никакой зарплаты не хватит покрывать!

– Господь с тобой, голубушка. Какая милиция… Зачем человеку биографию портить. Такому славному человеку – другой бы на его месте дал тебе по шее, да и сбежал. А этот и не ворохнулся, гляди, стоит, как приговорённый.

– А как же, – растерялась Мухина. – Он же украл. И один, и второй, и вот третий раз уже. Он же опять! А если к нам в четвёртый раз не пойдёт, так к другим! Да и теперь наверняка не только у нас таскает!

– Ну да, ну да… – покивала Зимнякова. – Заведующая овощным, что от нас в квартале, тоже говорила… Что вздрогнули? Промышляли там? Прмышляли, вижу… Но милицию всё равно не надо. Зачем нам милиция… Сами разберёмся. Сама разберусь! Сейчас я вас, товарищ клептоман, лечить буду!

Она поднялась из-за стола, и воришка в ужасе вытянулся во фрунт – директриса была крупной, гренадёрской стати женщиной. Внушала уважение.

– Ну-с, больной… Вы фильм «Родня» смотрели? Ну, можете не говорить, я и так вижу, что смотрели. Уж больно интеллигентно себя ведёте, тихо. Если б не воровали – можно было б сказать – «по-джентльменски». Так вот… Там, в «Родне», эпизод один есть, помните? Когда Мордюкова зятя своего учила. Как даст ему в лоб! Он с ног-то и долой. Лоботомия! Правда, зятю Мордюковой не помогло…

Мужчинка начал уменьшаться в росте, по сторонам заозирался, пытался пятиться. Но Мухина подпёрла его основательно, и за ворот опять прихватила.

– Ну так-то кино… – Райпо приблизилась к почти скульптурной группе, прищурила левый глаз, будто прицеливаясь. – А в жизни… В жизни всё проще. Да, решено! Уж извините, произведу, как есть произведу сейчас вам лоботомию. Может, дурь-то и выскочит. Ну, как минимум, ко мне в гастроном точно больше не явитесь.

Зимнякова внушительно помолчала и вдруг громко и требовательно приказала:

– Ну-ка, зажмурь глаза!

Мужчинка рефлекторно зажмурился, и тут-то Райпо неожиданно сильно и резко маханула своей не по-женски внушительной рукой. Бамс! Удар нижней, мягкой части ладони пришёлся воришке точно по лбу. Его обладателя вальнуло на Мухину, и та вместе с ним, в обнимку, вывалилась в коридор, упав спиной на руки тихо сгрудившимся там сотрудникам гастронома.

Зимнякова длинно выдохнула холодную пузырчатую ярость прямо перед собой и мысленно поблагодарила: «Спасибо, Господи! Не дал мне лопнуть от злости».

– Банку… Персики ему отдайте. Оплатил. И пусть катится. А вы все запомните этого джентльмена. Ещё раз явится – сразу вызывайте милицию!

Мухина довела клептомана до выхода из гастронома и слегка наподдала ему коленом под тощий зад – катись! Зло на воришку у неё прошло – своё получил, да и грех обижаться на убогого. Клептоман… Слово-то какое. Больной, видишь ли. А они со своей Райпо – здоровые, что ли? Да по сравнению с банкой персиков…

Она вздохнула. «Всё. Завтра обязательно скажу Райпо. Сколько можно тянуть?»

Рубль 3

Век XXI, десятые

Что наша жизнь? Спираль!

…Ещё раз явится – сразу вызывайте милицию!

3 руб. 10 коп. Двадцать шесть звёздочек…

А время бежало, бежало с тех пор,

Счёт теряя годам…

(По волне

моей памятина слова Николаса Гильена

в переводе И.Тыняновой)

Я откинулся на спинку кресла, потом резко встал и, сцепив пальцы рук на затылке, прошёлся по кабинету. Затем, не заметив, как вновь очутился в кресле, принялся рассеянно, будто что-то ища, перебирать машинописные листы. Слегка потемневшие, они были не совсем того цвета, которым принято обозначать лежалую бумагу – нет, они отнюдь не пожелтели. Мелованная бумага советского производства – её называли тогда писчая – именно потемнела, приобретя благородный оттенок цвета слоновой кости. Вот это вылежался мой роман! Помнится, среди советских писателей, в славную семью которых я, было дело, так стремился влиться, бытовало такое мнение: вещь должна вылежаться. Ну, моя вещь, судя по прочитанному, вылежалась отменно! Двадцать шесть лет! 26! XXVI! Ш – двадцать шестая буква современного русского алфавита.Ша! – выражаясь по-русски. Всё! Долежалась. В смысле – отлежалась. Вылежалась, то есть. Определённо. Коньяк двадцать шесть звёздочек.

– Текст-текст-текст! – прострекотала Любава, да так громко и даже как-то бравурно, что я от неожиданности отдёрнул руки от клавиш. Клавиши сияли гордостью. – Поздравляю, мой повелитель. Судя по твоему довольному виду, мы своё дело сделали тогда неплохо.

– Ты знаешь, милая, очень на то похоже… А ведь я, признаюсь, боялся. Ну, знаешь, как это бывает: наткнёшься на книгу, которой ты когда-то давно зачитывался, раскроешь её с трепетом и умилением, и ну листать страницы, узнавать милые сердцу иллюстрации, вчитываться в текст… и вдруг с неприятным удивлением ловишь себя на том, что… что всё не то. Всё как-то потускнело, полиняло, поглупело… Всё. Ты вырос из этого текста. Из этих образов. Из этого сюжета. Что ж, наверное, это нормально – мы вырастаем из своих любимых книжек, как вырастаем из своих детских штанишек и юношеских джинсов…

– А классика?