ДеньГа. Человек в море людей

– Это паркер-то скрёб?

– Да ну, устойчивое выражение… Кстати, именно этот подаренный паркер позволил мне однажды сформулировать своё профессиональное кредо, если это можно так назвать. Привязался один начинающий коллега: мэтр, открой да открой секрет… А я в этот самый момент сидел за своим столом, крутил в руках паркер… Ну и схохмил: три-стэ, говорю, называется. Не путать с дристэ. Стол. Стило. Стиль.

– Помню-помню, – оживилась Любава. – Хороший такой мальчишечка был. Девки редакционные по нему со-о-хли-и-и… Симпатичный. Краснел так легко. И пальцы хорошие. Мы с ним несколько раз… Ну, помнишь? Ты ему отдавал меня. По неотложной надобности. Хотя и не любил делиться мной. Ни с кем.

– Да… – вздохнул я. – Хороший парень. Можно сказать, ученик мой. Обещал не только в хорошего журналиста вырасти, но и в писателя… Он ведь писал что-то, серьёзное, ночами часто не досыпал. Приходил с красными глазами. Я его крышевал, когда он в нашей бытовой загородке, за занавеской на банкетке калачиком… А последний год мы вместе в «Дрим-Дыме» трудились. Подружились, можно сказать. О чём-то бишь мы? Да. Наше машинописное бюро. Ну так вот, как закончу пером водить – бегом к машинисткам. Ты должна помнить, вчетвером по клавишам стучали.

– Ага. Ты к ним всё чаще и чаще бегал. А я… стояла, как дура, – ревниво укорила Любава.

– Ну, ты же знаешь, милая, я тебе главное доверял – свою прозу. Как говорится, каждому своё. Газетные материалы – газетным труженицам, а нетленки – нетленки все тебе.

– Наверное, правильно. Они, между прочим, в строгую очередь тебя печатали. Тетрадочку особую вели. Чтобы кто без очереди. Не проскочил, о как!

– Да, я знал об этом.

1 руб. 80 коп. Его любили, а он взял и женился

Полюбить можно с первого взгляда,

возненавидеть – с первого слова.

(»)

– Что ты знал? Знал он… А знал ли ты, что одна из них даже тайно влюблена в тебя была? Эта… как её… чёрненькая такая, худенькая.

– А ты-то откуда знаешь? – удивился я. Попутно отметив, что речь Любавы становится всё менее отрывистой. Осваивалась, голубушка. – Ты же в машбюро никогда не бывала.

– А мне Ятрань, её машинка, рассказала. Помнишь, корреспондент из твоего отдела однажды какой-то срочный-пресрочный материал готовил, ну и притащил из машбюро электрическую гордячку (хозяйка её тогда в отпуск ушла). Так вот она мне по секрету об этой своей хозяйке и настрекотала.

– Надо же, а я ни сном ни духом… Это Нина, наверное. Хорошенькая… Нет, я знал, что она мне больше других симпатизировала, но чтобы… Жаль, если б знал – закрутил бы… Я ж, помнится, тогда вольным казаком гарцевал, развёлся со своей первой – ну ты знаешь. Так разгулялся…

А материалы мои – я точно знал, что любили их наши машинисточки. И ждали. Чтобы вперёд всех прочитать. Ну, от такой любви к чтению – и персоне автора перепадало. А второе (хотя, возможно, что и первое, то бишь главное) немаловажное обстоятельство – мой почерк. У меня он, как курица лапой, от скорости и тесноты в мыслях, но при при всём при том – отменно разборчивый. Специально следил за этим, потому что… Да потому что девчонок жалел! Сидят целый день на жопе, в грохоте, в вечном зашоре – давай-давай! быстрей! материал в номер! сдача через пять секунд!!! И так каждый день – вечерняя ежедневная газета, не хухры-мухры. Конвейер! Не хуже, чем у Форда. А, скажем, того же Ванякина – его ненавидели. С первого написанного им слова. Но не столько из-за слова, сколько именно что из-за почерка – у Ванякина он, как и характер, был совершенно отвратительный. Ещё более корявый, чем у меня, но его это нисколько не смущало, и никакой такой заботой о том, кто и как его разбирать будет, он совершенно не мучился. А я так подозреваю, что даже наоборот. С его-то нескрываемой мизантропией это вполне могло быть и в кайф.

– Любила, говоришь… А самое смешное знаешь что? Самое смешное, что женился я на красотке, которая, работая в нашей же редакции, в отделе рекламы, никогда не читала написанного мной. Ни-ко-гда! Ни до свадьбы, ни после. Вот где ирония судьбы… Хочешь – парься, а хочешь – сразу мойся.

– Из принципа, что ли, тебя не читала?

– Да нет, она вообще газет не читала. Даже той, на которую работала.

– Но как же так, о, мой повелитель! Моя каретка помнит, как ты писал.

– Да вот так, очарованнная моя. Да, кстати! А что ты всё – повелитель да повелитель. Мне кажется, раньше ты не очень-то меня… приподнимала.

– Раньше… Раньше я не понимала, кто ты для меня есть. Даже… Смешно сказать, даже считала, что всё отстуканное мной – нами вместе написанное.

– А разве нет?

– Я ценю твою деликатность, мой повелитель, но, конечно же, не так. Ты ведь так и не научился писать свои вещи сразу на мне – рождались-то они под шариком авторучки. Ну, максимум, редактировал по ходу. А я, глупая, возомнила, что ты без меня никак… Но вот явился компьютер, ты поставил меня на тумбочку, а потом и вовсе – запер в чулан…

– Прости, прости, милая, я был так жесток, так бесчувственен…

– Нет-нет, это ты меня прости! Не было бы чулана, я бы так и не поняла твоей роли в моей механической жизни. Кто ж ты, если не повелитель, я ж у тебя научилась слышать слова: повели-тель, то есть. Моим телом, всей мной! Я ведь могла двигаться, действовать только тогда, когда меня, моих клавиш, моей ручки, касались твои пальцы. Без тебя – я могла только слышать, думать, но что-либо сделать – только с тобой, во главе с тобой. Я так долго этого не понимала! Когда мы трудились с тобой – понимать было некогда. Когда стояла на тумбочке и наблюдала, как ты осваивал компьютер – меня душила ревность и обида. А уж как взревновала и обиделась я, когда ты научился писать сразу клавишами, минуя авторучку – о-о! Со мной – не смог, а с этим «пьютером-питером» – смог!

– Да, знаешь, как-то само собой получилось…

– …Все мои мысли были направлены вовне, – не слыша меня, продолжала Любава. – Я целиком сосредоточилась на твоих новых отношениях. И лишь когда очутилась в кромешной тьме своего футляра, в чулане – вот тогда и началось моё прозрение. Мысли поменяли направление, они оборотились внутрь… И я многое поняла.

– Бедняжка… Ты так страдала…

– Знаешь, поначалу… А потом вдруг открыла для себя второй, потайной смысл этого корня. Страда! Когда главное – не тот тяжкий труд, который всегда сопровождает страду, а тот урожай, который в итоге наполняет закрома. Я так понимают: муки – это когда «если долго мучиться, что-нибудь получится». Фигня вымученная и получится! Ну, кроме, разве, того, из чего хлеб пекут. А когда страдаешь – обязательно пожинаешь!

– Однако… Какая ты стала, Любавушка, – восхищённо протянул я, совсем другими глазами оглядывая свою давнюю помощницу. И вдруг спохватился: – Постой! Постой-постой! Как я сразу-то… А ведь мы с тобой раньше никогда ни о чём таком не разговаривали. Да вообще – ни о таком, ни о сяком! Я и подозревать-то не подозревал, что ты говорить умеешь. В чулане научилась, что ли?

– Да я уж давно умею – ты сам же и научил. Только раньше, до тумбочки и чулана, ты не слышал. А не слышал, потому что вокруг тебя море людей шумело. А ты, хоть и трудился, словно в башне из слоновой кости… Помнишь, одна газета так написала, по случаю признания тебя журналистом года – дескать, какой-то неправильный газетчик, сидит в башне, в народ не часто спускается, но сидит-то – высоко, и глядит-то – далеко… Недурственно, кстати, написали. Так вот хоть и писал ты, словно сидя в башне, но башня эта всем ветрам была открыта, как маяк на морской косе. Шумело, гудело вокруг – страшно вспомнить… Мог ли ты слышать ещё и меня, бедную, влюблённую в своего хозяина машинку?

Башня… На берегу людского моря… Ах, Любава… Сама того не ведая, моя подруга затронула тему, что звучала во мне уже многие годы. Давно, очень давно заронилось во мне мечтанье – поселиться на берегу моря, и не просто на берегу, а – на высоком-превысоком-высоченном бреге, увенчанном маяком и чистеньким белым домиком с оранжево-красной черепичной крышей. Мне казалось, смотритель маяка – вот занятие по мне. Уж я бы сумел совместить смотрение за маяком со смотрением за жизнью. Смотреть. Наблюдать. Созерцать. И – переносить на бумагу увиденное, прочувствованное, осмысленное. Однако вместо того, чтобы указывать путь кораблям, я сам метался утлым корабликом И участь сия, похоже, не собиралась оставлять меня…

– Да, девяностые … – вздохнул я. – Шумели так, что… Волна за волной, да огромные! Перестройка…Гласность… Долой КПСС!.. Даёшь многопартийность!… Долой КГБ – да здравствует великая Америка, лучший друг советских детей… Капитализация всей страны… Приватизация-прихватизация… Олигархи… Обнищание масс… Бр-р! Сколько душ потонуло в этом море. И я мог, ведь не выдержал, прижала жизнь – и тоже занырнул. Семь лет – пиар, катал избирательные кампании, потом бизняров продвигал, потом вернулся в издательское дело, сначала – своё, потом, прогоревши, – в чужое… Вот, теперь сижу на бережку, волной выплеснутый. Как Робинзон Крузо – «Бедный, бедный Робинзон!» Только он с попугаем разговаривал, а я – с пишущей машинкой…

Какая хорошая концовка для главы, – сработал во мне профессионал, но Любава – ах! моя вновь обретённая Любава! – оказалась иного мнения.

1 руб. 90 коп. Старая рукопись

Право, непонятно, почему даже напечатанная на пишущей машинке рукопись так и остаётся руко-писью?

(Из собственных наблюдений)

…Итак, повторюсь: я подумал, какая хорошая концовка для главы получается, самое время переключить внимание читателя на другую сюжетную линию, но Любава оказалась иного мнения.

– Кстати, о, мой повелитель, – тренькнув нежным своим звоночком, сказала она. – Ты упомянул о нетленках. Что стало с тем романом, который мы отстучали с тобой ещё до начала девяностых? Надеюсь, он стал явлением? Насколько я помню, ещё до моей постановки на тумбочку его приняли сразу в двух издательствах. Я ждала, что вот-вот, вот-вот ты принесёшь и покажешь то, для чего мы столько с тобой трудились. Я так хотела посмотреть, хотела понять, чем это всех так очаровывают типографские буквы, чем они лучше моих. Нет, я-то знаю, что ничем они моих не лучше, но…Но ты взял и запихнул меня в чулан, я совсем там отстала от жизни. Надеюсь, ты стал знаменитым писателем?

Я не сразу ответил.

– Увы, моя милая, всё помнящая Любава, – вздохнул я, наконец-то прерывая затянувшуюся паузу. – Принять-то издательства приняли, в планы даже поставили – первое, государственное, издательство на 93-й год, второе, частное – на 94-й. Ну а в 92-м такое в «Союзе нерушимом свободных республик» началось! Государственное издательство быстро закрылось, частное (они тогда только-только стали появляться) – погрязло в американских перепечатках… Ничего с моим романом не вышло, милая. Не ко времени оказался мой роман. Извини, ты ведь тоже столько трудилась.

– Бедный, бедный, бедный мой повелитель…

– Ну что ты, Любава. Не жалей меня. Жизнь тогда така-а-ая пошла – куда там литературе! Как в те годы кто-то метко подметил: жить стало интереснее, чем читать. Всё менялось со страшной скоростью, старая житуха летела в тар-та-ра-ры, новая лезла и в двери! и в окна! и вообще во все дыры, образовавшиеся вдруг в огромном количестве везде – в стенах! в крыше! в полу! нашего, хм, советского общежития. Какая книга. Какой роман… Я сунул папку с нашей с тобой машинописью – помнишь, какой толщины она была? – в свой домашний книжный шкаф, да и забыл. Правду, правду говорю! Можно сказать, крест поставил. Все эти долгие-долгие годы даже не вспоминал. Ну, может, самую малость… Но, главное, безо всяких глупых сожалений. Так, ну, было и было, быльём поросло.

– И-и-и, – тонко заныла на одной жалостливой ноте Любава. – Это всё оттого, что ты меня на этого штатовского грёбаного Пью променял… Была б я в деле, глядишь, всё бы и полуууууу… получииииилось… Робинзон Крузо, говоришь… А у него, между прочим, не имелось на острове пишущей машинки… у него глупый попугай был… И то он знаменитым писателем стал!

Ну что с женщины взять… Всё-таки не удержалась, попрекнула.

– Кто – попугай стал знаменитым писателем? – в отместку я не стал душить в себе прожжённого редактора.

– Робинзон Крузо, кто!

– А-а, – ласково прищурился я. – А я думал, Даниэль Дефо.

– Так ведь это его псевдоним! Он же шпионом работал, за что его и сослали на необитаемый остров. С коварным намерением отдать на разделку людоедам. Кто ж мог подумать, что он там Пятницу встретит! Коз высокоудойных и густошерстистых разведёт! А потом вернётся – и книгу напишет! Которую уже триста лет издают и издают! А нашу… Ииииии!..

А что, подумал я, очень даже может быть, что робинзониада такой именно и была. Затем нежно коснулся гладкого кожуха своей боевой подруги и, пытаясь утешить, стал мягко постукивать по её клавишам. Этакая успокаивающая акупунктура.

– Тэкс-тэкс-тэкс… – откликнулась она, сразу прекратив всхлипывать. – Текс-текс-тексТекст-текст-текст!

Текст… Она хочет, чтобы я почитал наш роман, понял я. И тут же почувствовал, что того же самого, вообще-то, хочу и я. Хочу, кстати говоря, впервые за всё прошедшее с тех пор время. Очень хочу. Очень! Ну а что, собственно, мне может в этом помешать?

Рубль 2

Век ХХ, на излёте СССР.

Первый гастроном

2 руб. 10 коп. Первый день нового директора в магазине – гиблый день

Почему гиблый? Ну, это просто. Во-первых, он совсем без «навара», а во-вторых – гнетёт неизвестность, ибо каждая вновь принятая торговая единица всё равно, что кот в мешке. Нет, пожалуй, ещё хуже. Кот, какой бы он ни выпрыгнул из мешка – облезлый, ободранный, безухий или одноглазый – все же кот, а вот магазин… Магазин в мешке, это… это мина. Никогда не знаешь, сейчас она бабахнет, через год или никогда. Хотя последнее всё же маловероятно, настолько маловероятно, что и отбросить можно. Как самообольщение. А ведь не хочется, ох как не хочется отбрасывать-то. Даже наоборот, верить в него хочется. Как в бога, как в догму, как в особенную – сверхсчастливую несмотря ни на что – долю, звезду, планиду, или что там ещё…

Да, первый день. Лишь вчера приняты дела и пойман еле уловимый вздох

облегчения у предшественницы – она вконец вымотана переживаниями и страхами, страхами и переживаниями. Что ж, голубушка, наши переживания и страхи – не самая страшная плата за коммерческие грехи, это всего лишь её обязательные спутники, её ангелы-хранители, что держат нас в узде, не давая развалиться благодушно и вальяжно в креслах внешне такой благоустроенной и благополучной жизни. Кресла жизни – не для нас. Грубая деревянная скамья, выкрашенная обычной масляной краской – это наше. Прирасти к ней задницей, полюби каждый сучок её, выщерблину, занозу – и авось не попадешь на её казенную сестрицу, ту самую, которой так обожают завершать свои дрянные книжонки детективщики. Ну а если, не дай бог, все же сработает пресловутый закон возмездия, что ж, со скамьи воображаемой на скамью взаправдишную пересесть всё же легче – для души, или как теперь говорят, для психики…

Да, первый день. Новый коллектив, новые подчиненные – сплошные потёмки. И единственный луч в них – заместитель и два старших продавца, соратники, выписанные из своего прежнего магазина. Зато каков луч! Прожектор! Он быстренько высветит все самые дальние уголочки нового места работы, и отступят потёмки, а с нею неуверенность и скованность.

Соратники… Их она перетаскивает за собой уже в третий магазин. И в каждом из них эта троица становится костяком, железной гвардией Зимняковой. Конечно, это несет за собой повышенные материальные издержки, а что делать? Без преданных, проверенных временем и щекотливыми ситуациями людей, без своей команды нельзя, просто невозможно в их работе. Такова уж специфика. Одиночка, будь она даже семи пядей во лбу, здесь ничто. Пустое место.

Коллектив единомышленников – вот двигатель современной эпохи! Хм… Эка ты, матушка, поднатаскалась с трибун лозунги спускать.

Да, первый день. И первая неделя. И первый месяц. Ох уж эти первые… Одно расстройство от них. Нет, умом-то она понимает: они тоже работают на неё. И прибыль от них есть, хотя и не в денежном выражении. Это разведка, прикидка, пристрелка, всё это нужно для будущего, но… Умом-то она понимает, но вот сердцем…

Так, сидя поутру в своем кабинете, размышляла Раиса Поликарповна Зимнякова, директриса «Первого гастронома», что раскинул свои торговые площади на главной улице большого южного города, в самом его сердце. В руках она держала перекидной календарь, который-то и напомнил вдруг, что ровно год назад она приняла свой шестой за карьеру магазин. И ведь только подумать, продолжали течь мысли, целый год уж минул! Пролетел. Промелькнул. И нет его. Будто и не было. Не было? Э-э, нет, подруга, номер не пройдёт. Все твои года с тобой, это лишь кажется, что остались они где-то там, в безопасной дали. А как хочется, ох как хочется тебе, чтобы

они… Тьфу! И что за дребедень лезет в башку? Настроение какое-то, мыслишки непонятные…. Вот, даже пальцы подрагивают, а впереди целый рабочий день. М-да, неужели старею? Или может…

Зимнякова потянулась к маленькому изящному зеркальцу. Покачав раздумчиво крупной седеющей головой, она тронула пальцами продуманно небрежный зачёс слегка подлаченных и подсиненных иридой волос. В отличие от большинства своих сверстниц она не только не прятала седину, а наоборот, выставляла её и, кажется, выставляла удачно. Но все-таки главной находкой – и не её собственной, а парикмахерши Верки Куприяновой – была вот эта почти молодёжная дерзкая причёска. Это при её-то предпенсионном статусе! И это при той железобетонной моде на лакированные волосяные башни, что возводились на головах завмагов и чиновниц. А экая девчонка, Верка-то! Сумела убедить свою давнишнюю клиентку, уломала и сделала, и сотворила. И ничего, и получилось. Десяти лет как не бывало. Эх, если бы и лицо вот так же, несимметрично годам…

2 руб. 20 коп. Предчувствие

Зимнякова сделала гримасу и закинула зеркальце в ящик стола. Нет, не в «старею» загвоздка, а в этом самом «или». Или… Вот только что за ним? Что?! За последние три недели Зимнякова уже не раз и не два задавалась этим вопросом.

Да, её мучило предчувствие – неясное, какое-то размытое, непонятное. Она ощущала опасность, но – не видела её. И это было самым ужасным. Неизвестность, а тем более неизвестность угрожающая – штука страшная. И гораздо страшнее, чем дано предполагать человеку…

В дверь кабинета заглянула старший продавец Мухина. Поздоровалась.

Пощупала глазами директрису. Осторожно так, и многозначительно пощупала. Без лишних слов, без вопросов. Она вся такая – осторожная, молчаливая, лишнего слова ни за что не выдавишь.

– Здравствуй, – сухо ответила на скупое приветствие своей соратницы Зимнякова. – Мои слова остаются в силе. Ни-ни. Поняла?

Полные губы Мухиной ужались, глаза как-то неопределенно мигнули и прикрылись не тронутыми тушью чёрными, пушистыми от природы ресницами.

– Да я не … Раис-Поликарповна, сегодня Лукьяновой не будет, заболела. Так я подменю её, за прилавок встану. А что ни-ни – так я помню. Помню!

– Ладно, ладно. Иди работай.

Дверь мягко закрылась. «Пошла переодеваться – подумала Зимнякова и усмехнулась: «Всю радость у них отняла. Смысла жизни, можно сказать, лишила. Впрочем, не только их. Сама измучилась. Но ведь чую – что-то не так. Чувствую!»

Она вскинула руку с часами – без четверти восемь. Так, всё. За работу. К чёртовой мамочке всю канитель-дребедень. Голова должна быть свободной, голове – действовать. Целый день. И сегодня. И завтра. Н-нет, пожалуй, завтра – это завтра. Главное же – сегодня. Сегодня! И всё.

2 руб. 30 коп.Советская торговля и коммерция – два плеча одной системы

…Почётно и выгодно это, когда магазин стоит на главной торговой улице города. Но тяжко-то как! Полчища людей валят сплошным потоком. Калейдоскоп лиц. Какофония голосов. Мелькание рук и дензнаков. Зевы сумок, торб, пакетов. Толкотня и перебранка у касс, давка и ругань у прилавков. Шарканье ног, кашель, чих, смех, выкрики, звон стекла, треск кассовых аппаратов, визг и грохот дверей, «Будьте добры» и «За что Вам только деньги платят!!». И все это в обычный рядовой день – когда же «выбрасывают» дефицит или заканчивается месяц, сила покупательского пресса разрастается до поистине чудовищных размеров, любой, даже самый отлаженный механизм купли-продажи летит в преисподнюю и на его месте закручивается такой смерч, что хватаются за голову даже самые битые и тёртые работники торговли, её асы, её зубры, её волки*.

*».

А что? Если есть морские волки, то отчего ж не быть торговым волкам? Вернее волчицам? Или морская стихия страшнее торговой? Отнюдь. Скажете, штормы, бури, ураганы? Так и в торговле они есть, да еще и какие. Ого-го! Только держись! Запросто можно вылететь за борт и пойти ко дну. И с соседом столкнуться, и рулевое управление потерять, и на рифы налететь, и сесть на мель – всё может статься, примеры есть.

Вот она какая, советская торговля. Стихия. И только сильный выживает в ней. Хитрый. Изворотливый. Ловкий. И умный, конечно, дуракам здесь делать нечего.

Зимнякова, разумеется, была такой торговой волчицей. Правда, она, как и большинство торговых деятелей подобного сорта, в своём кругу больше любила употреблять словцо из ретро – коммерсант, – но суть от того ничуть не менялась. Торговля – для государства, коммерция – для себя. Причём, второе исключительно за счёт первого, во зло первому, наперекор первому. Но – не внешне.

Противоречие это там, внутри, а внешне – неукоснительное выполнение плана, повышенные социалистические обязательства, слава передового коллектива и как результат – орден Трудовой Славы у руководителя и его же фотография на Областной Доске Почета. А как иначе? Процветает торговля, процветает и коммерция. Два плеча одной системы. Это железное правило Зимнякова усвоила очень давно и следовала ему железно. Всегда и всюду. Где бы ни работала, и кем бы ни работала.

2 руб. 40 коп. Сам пропадай, а на кого укажут – выручай

Колесо торговли раскрутилось уже вовсю, когда позвонил директор торга.

– Раиса Поликарповна, дорогая, как у Вас с планом?

– Нормально, Николай Николаич. С перевыполнением идём, как всегда.

– Вот и хорошо, вот и чудненько, – директор торга мало того, что любил оперировать уменьшительными суффиксами, так ещё и слегка шепелявил. От этого всегдашний елей в его голоске был особенно сладок и прилипчив.

– А я, признаться, и не сомневался. Зимнякова у нас – фирма, гарантия сто процентов.

Зимнякова всё поняла и испустила в телефонную трубку невольный вздох.

– Да-да, Раиса Поликарповна, – чутко отреагировал функционер. – Вы начальство без слов понимаете. Сто тридцать пятый магазин план не вытягивает, весь торг топит, паршивец. Голубушка Раиса Поликарповна, надо подсобить. Сможете?