ДеньГа. Человек в море людей

(»)

Хорошая такая песня, про любовь, милого в гимнастёрке, то-сё про страдания деревенской девушки… К чему это я? Да к тому, что вышел я тогда из начальственного кабинета, и первое, что влетело в мою голову, было именно «Вот кто-то с горочки спустился…» Кака така любовь? Про работу эта дивная песня, про то, как я со своей горушки, со своей топ-должности в одну секунду спустился. Съехал! Слетел! Сверзился!

Либо ты имеешь деньги, либо они имеют тебя… О! А я понял, почему столькие – вон, даже Достоевский – покупались на эту обманку. Чеканная свобода! Да потому что когда ты в безденежье, любая монета начинает светить тебе чеканным солнышком.

Либо – либо… Любо – Любо… Любо, братцы, любо, Любо, братцы, жить… О! Узнаю тебя, родной «великий и могучий»: разница в одну букву – и вот уже свобода обернулась любовью! Любо-любо, любо-любо, любо-любовь! А ты немцам удивлялся…

Ну что за дурацкая манера! Вместо того, чтобы заняться конкретикой – в данном случае поиском работы, он… то есть ты… то есть я – философствует. Нет, филологствует… Нет, всё что угодно, только не фило-лого, хоть ты и закончил университетский филфак. Вот именно: фил – фак! В смысле – ф-а-ак-ю!

– Приветствую тебя, Игорь Петрович! Не помешал?

– А-а, коллега… Ну, здравствуй. Что скажешь?

– Вот, увидел объявление в твоей газете, нового генерального на телегид ищете. Так чего искать-то, вот он я. Свободная топ-единица на рынке труда. Готовый профи. Ты ж мой послужной знаешь.

– Ну… Слышал-слышал, как с тобой Димодеев нехорошо… А тебе сколько?

– А сколько у вас в штатном расписании?

– Да нет, я не об окладе, я о возрасте.

– А! Так мы ж почти ровесники. Я чуток моложе.

– Да-а… Не-е, брат, нам таких возрастных не надА. Что – опыт, говоришь? Да на кой нам твой опыт? Мы сами опытные, ха-ха! Нам сполнители надА. Молодые чтоб, рогом землю рыли, копытом били… Лет двадцать семь, ну тридцать, в край. Такой надА, чтоб в рот смотрел, да не в свой, а в мой – в мой руководящий рот чтоб смотрел! Я только подумал, а он уж сполнять бежит. Ну а тебя возьму – ты ж на должности не ниже моей сидел… если не ошибаюсь – второй уж десяток в топах ходишь. Свой бизнес даже имел. Комплексовать начнёшь, завидовать… Подсиживать! Да будешь, будешь, по себе сужу… Все мы, кто поднялся, кто, так сказать, вкусил… Так что не могу, дорогой. Да ты не переживай, ты-то не пропадёшь, я тебя знаю. Это вот если меня, не дай Бог…

В трубке явственно прозвучало: «Тьфу-тьфу-тьфу!» И хрюкнуло как будто даже испуганно.

– Слушай, а ты Ванякину не звонил? Нет? Так позвони – он третьего главреда за год уж турнул. Ну, не сахар, конечно, под Ванякиным ходить… Одно слово: Ваня-я-кин… Да! Что я тебе рассказываю, ты ж его тараканов лучше меня знать должен. Сколько, года два он в твоём отделе репортёром отработал? Диалектика, понимашь… Теперь он – директор, а ты… Хотя, конечно, идти к Ванякину… Так, как он людей ненавидит, даже у меня не получается, ха-ха! А не хочешь к Ванякину, звякни Песневу – у этого кадра тоже вроде вакансии есть.

Я чуть не выматерился в телефонную трубку.

– Ну ты, Игорь Петрович, и насоветовал. Ты сам-то с ними бы сработался?

– А тебе, мил человек, золотое ты наше перо когдатошнее, выбирать теперь не приходится. Хоть чёрту в зубы, лишь бы зарплату платили. В своём-то деле не удержался! Ну, будь! Люди тут у меня…

Пи-пи-пи-пи… Вот нехороший человек. Трубку бросил. Но солидарность вроде как проявил. Это ж надо – дожил я. Доработался. До Ванякина и Песнева. До этой челяди сильных города сего.

Я удручённо крякнул. Эти два типа в 90-е прославились не талантом и даже не профессиональными умениями, а главным образом неумеренной страстью к халяве. Тогда случился настоящий бум всяких-разных презентаций – фирмы росли как грибы, и каждый из новоиспечённых учредителей считал делом чести начать свою деятельность с широкой гулянки. Потом отмечали год с начала деятельности, и два, и три – некоторые даже умудрялись дотянуть до пятилетнего полуюбилея. В общем, почти каждый день проходили то презентации, то годовщины. И редкая из них обходилась без Ванякина. Можно сказать, он туда ходил то обедать, то ужинать – в зависимости от времени начала халявы. Ну и, соответственно, расплатиться перед организаторами норовил заметками да статейками.

– Так ты пожрал-попил, так ещё и гонорар с редакции слупить надеешься? – в какой-то момент, уловив его манёвр, сказал я ему. – Не слишком ли хорошо, братец, ты устроился?

И, как редактор отдела, стал «зарубать» его «отчёты» с презентаций, тем паче что его походы за халявой не являлись редакционными заданиями.

Песнев был из той же халявной когорты. А запомнился он мне одним случаем. Как-то презентацию «чего-то там» давал не кто-нибудь, а сам губернатор. И как я ни отбояривался (подобных мероприятий я чурался, мне в моей башне было лучше), пришлось-таки на ней представлять редакцию. И вот помню как сейчас: в огромном церемониальном зале накрыты длинные шведские столы, мы все, удостоенные высокой чести, стоим огромным каре вдоль стеночки, губернатор и иже с ним сказали уж всё, что хотели сказать, и ещё чуть-чуть, и последует приглашение к, так сказать, неформальной части мероприятия, и вот оно, приглашение то бишь, начинает следовать – и тут я вижу, как слева от меня кто-то буквально вып-п-прыгивает – бэмс! из шеренги и приземляется прямо у стола. Завершение приглашения «откушать» прыгун уже встречал с чёрноикорной корзинкой в одной руке, и булькающей бутылкой водки в другой. Это был Песнев.

И вот этой челяди, выбившейся в топ-челядь, мне только что предложили позвонить…

Вот кто-то с горочки спустился… Постой-постой… А что этот нехороший человек мне о возрасте сказал… Ну, ещё в самом начале разговора… Это он что, обо мне – старый – сказал? Я – старый?! Мне, сорокалетнему, пусть и с гаком, мужику только что поставили диагноз – старый? Это я-то – устарел? В профессии, которую знаю лучше, чем ящики своего домашнего письменного стола?!

Ну, сижу. Такой… весь опрокинутый. Перевариваю новость. Вот так позвонил, ядрёна шишка! Ну а что, успокаиваю себя, не знал разве, кому звонишь? Этот людь подчинёнными, можно сказать, питается – как удав толиками. Глотает, не мигая. Сколько специалистов от него сбежало, скольких он… Разве что Ванякин ещё хуже. Но и этот… Сволочной мужичонка, сто очков любому топ-манагеру даст. Вот так, в кулаке персонал держал! И результат – давал. За что его, собственно, москвичи, хозяева огромного медиа-холдинга с громким, ещё советской выделки брендом, и держали. Но ты же – ему позвонил! Ты – всё – про него – знал! И позвонил! А ты подумал, тля такая, как бы ты под его началом функциклировал? Да что с тобой, чувак? Что – с тобой? Ты же – директор, чёрт тебя задери! Людьми руководишь с двадцати лет. И не мог просчитать, чем обернётся твой звонок этому? Вот гад так гад, этот Игорь Петрович… Хотя… Ну а что, по крайней мере честно. Прямой удар, точно по челюсти, но всего-навсего джеб. Джеб, говоришь? Разведочный тычок? Как бы не так. Тебя только что в нокдаун… Да нет, какой нокдаун – нокаут здесь! Ты разве не слышал? Ты – устарел! Вышел в тираж! С горочки – даже не спустился, спустили тебя, кувырком! Пиндюк ты эдакий, если позволяешь так с собой. И вполне закономерно, что в тираж вышел.

Кстати, до сих пор не понимаю, почему выражение выйти в тираж означает финиш. Для журналиста, издателя, для любого редакционного трудяги – всё как раз наоборот. Тираж есть начало жизни того, над чем он со товарищи трудился. Это ж выход издания в люди – нате, читайте, мы это сделали, я это сделал…

Вот кто-то с горочки спустился… Ну вот. Второй мозговой репей зацепился за мою бедную головушку… Бедную… Кстати, бедную в прямом, буквальном смысле. Бедный ты теперь, детинушка! Вот кто-то с горочки… А ничего не попишешь – причинно-следственная связь. Хорошо хоть не причиндально… Хорошая, хорошая песня, хоть и старая…

Старая, да вот не устаревшая, как ты! Простенькая, но такая душевная, сейчас таких не пишут. Про милого там, про солдатика, уволенного в запас. Гимнастёрочка дембельская, все дела… Вернулся, солдатик. Вокруг всё родное – деревня, девахи… Хорошо! Небось, через одну на шею вешаются. Замуж хотят – ажно пищат… И тут вдруг – он. Боец! В запас уволенный. Ну а тебя куда, старший матрос запаса, уволили? В какой трудовой запас? Не в тот ли, который вельми премного, или, как сейчас любят выражаться, не запас, а запас-запас. Неприкосновенный! Теперь жди, руку начнут от тебя за спиной прятать, будут бояться подать, чтобы не коснуться. Не заразиться. Неудачник – он ведь заразный…

Тут я, признаться, вздрогнул. И застонал даже. Неудачник… Вот и прозвучало. Сам произнёс. Неужели – догнало? О-о, у меня с этим словом свои горочки-пригорочки… В общем, давние и о-очень непростые отношения. Когда-то давно, на заре туманной юности мать моего друга… Впрочем, не теперь об этом. Нет, не теперь. Как-нибудь в другой раз. Как-нибудь…

Что ж так больно-то… Нет, нет, это даже не боль – хуже. Какое-то ноющее, сосущее состояние, высасывающее из тебя силы, желания… Я уже знаю: безполезно* пытаться пересилить, справиться с этим какой-то моторикой, крупной или мелкой. Чем-то занять себя, скажем, в домашней мастерской – пила, рубанок, молоток… Я много чего умею и люблю делать руками, но в такие моменты всё валится из рук. Валится, бьёт по рукам, ранит, а ты, чертыхаясь, поднимаешь, силишься сосредоточиться, принимаешься пилить, резать, стучать. Вот когда попытка – пытка! Руки – будто не мои, руки-крюки. Голова – точно не моя, вот будто ватой черепушка набита, да не чистой, медицинской, а какой-то серой, мусорной – сырцом, что ли; соринки щекочут, и такой тонкий-претонкий зуд идёт – мозги чешутся! И ведь не почешешь!

* отнюдь не следствие безграмотности человека, написавшего эту книгу. Просто однажды я решил не подавлять в себе чувство протеста, всякий раз возникавшее в моей душе при встрече с этим бес-образием – и вернулся к старой норме, порушенной большевистской реформой орфографии 1918 года. Тех, кто с этим не согласен – прошу меня великодушно простить.

Способ справиться – один: переждать, перетерпеть. Старый, испытанный лекарь – день да ночь, сутки прочь. И старые, испытанные друзья – книги. И вот когда облепляет меня ватной волной, заваливаюсь я в сделанную своими руками кровать, и ухожу в мир, который люблю и ценю не меньше реального – мир, сотканный из жизни, фантазии и вдохновения кудесников Слова. Без этого я бы просто пропал. Но иногда и книги не спасают – тогда остаётся просто впасть в дрёму…. Обычно хватает двух-трёх часов дремотной лёжки, чтобы прийти в себя, восстановиться.

Лишь однажды со мной длилось такое две недели – после получения последнего отказа, из «кавырнадцатого» издательства опубликовать мой первый роман. И вот тогда я познал, что такое настоящая, глубокая депрессия… В то время я работал сутки через трое, в охране, куда ушёл с инженерной должности, чтобы писать роман. И я его написал! Разослал сразу в пять издательств. Потом, по мере возвращения рукописей с отказами, тут же снаряжал по другому адресу… Ну а последний «отлуп» будто вышиб из меня весь воздух – я обмяк сдутым резиновым шариком и пролежал, совершенно смятый, раздавленный, две недели в наглухо зашторенной комнате. Лежал сутками, поднимаясь только по физиологическим надобностям, да на дежурство, которое отбывал «на автомате». Залечь на дно – так я впоследствии классифицировал своё тогдашнее выпадение из активной жизни.

Так что успех моего второго романа, да ещё сразу в двух издательствах, явился для меня настоящим Событием, спасением. Подтверждением, что я – не графоман. Что не зря бумагу марал. Что не зря жизнь тратил. Всё – было не зря! А быстрая карьера и успех в газетном мире только укрепили мою уверенность в себе. Она окрепла настолько, что когда такая ясная перспектива издания романа всё же лопнула под натиском новых времён (наступили 90-е), я пережил это неожиданно легко. «А и шут с ним!», – махнул рукой и отправился на очередное эпохальное интервью.

Страна летела куда-то сломя голову, и вместе с ней летел я. Летел, как многие, налегке – нулей на купюрах становилось всё больше, но весили они всё меньше. Вот уже статус миллионера огребли самые широкие российские массы, но счастливее от того не стали. На глазах у всех лопался миф, что чем больше у тебя денег – тем ты богаче. Язык на это отреагировал моментально: слово «рубль» употреблялось только с эпитетом «деревянный», а «деньги» вообще отъехали куда-то на периферию общественного словопользования – на ценниках красовалось почти матерное «у.е.», везде и всюду звучало «доллары», «баксы», «бобосы», «зелень», «грины», «зелёные американские рубли». Болотный цвет сделался настолько любимым, что им помазали даже чубайсовские ваучеры. Вот было времечко, прости Господи…

Деньги, деньги… Что ж это за зверь такой? Почему так крепка его хватка на горле нашей жизни? В моей обширной библиотеке имелись, конечно же, книги и на эту тему. Открываю одну, и сразу же натыкаюсь на факт, доселе неведомый мне. Вот, извольте:

ПРО ДЕНЬГИ. Солдат.

В русском языке слово закрепилось со времён Петра I, а корни его вообще теряются в глубинах тысячелетий цивилизации.

Солджер – так оно звучит по-английски. Золдат – по-немецки и по-французски, солдато – по-итальянски, солдадо – по-испански. Однако далеко не каждый современный офицер Российской армии объяснит вам, отчего людей военных именуют солдатами. Солид – так называют на латыни жалование рядового воина. На английском это будет сэлари, на испанском – соларио.

Считается: дальним предком этих слов было латинское салариумчеловек, чья служба оплачивается солью. Существуют и другие объяснения, но и в них без соли не обходится. Так, кое-кто объясняет, что поначалу солдатами именовали только легионеров, охранявших Виа салариум – Соляную дорогу, которая вела в Рим*

* за что искренне признателен автору.

Любопытно, право. Забавно было бы рассказать о сём историческом факте советскому солдату срочной службы, ежемесячное жалованье которого в моё время составляло аж 3 рубля 80 копеек. Хотя если перевести это на соль, которая в СССР стоила сущие копейки, то… Нет уж, лучше деньгами, товарищ военный интендант!

Я окинул взглядом невысокую стопку «денежных» книг, извлечённых с полки, достал из ящика стола мягкую фланелевую тряпку, тщательно протёр каждый том. Ну что ж, пожалуй, дождались они своего часа – нет, ну должен же быть какой-то секрет, почему у одних денег много, а у других… То не хватает, то вообще нет. Ну или скоро не будет. Займусь-ка я в параллель своим поискам работы исследованием сего занимательного и, не побоюсь этого слова, животрепещущего вопроса. Чем же ещё заняться прожжёному журналюге, если не тем, что так живо трепещет в его воспалённом мозгу?!

1 руб. 50 коп. Любава

Маша любила всякие сказки, но, конечно,

им не верила. Только здесь, в Ленинграде,

она поверила, что и среди вещей бывают,

кажется, живые существа.

(»)

Прошла неделя. Я сидел за своим домашним письменным столом и сердито себе выговаривал. Ну какого, спрашивается, лешего ты зациклился на поиске именно работы? Ну не хотят тебя! Работа, парень, – тебя не хочет! И твоё блестящее, всё в профессиональных наградных бляхах, резюме, разосланное уже в пару десятков адресов, тоже не срабатывает. Оно, видно, сродни увешанному орденами да медалями мундиру ветерана – глаз радует, но к сотрудничеству не побуждает. Три категорических отказа, десять – «Ждите, сообщим!», в остальных случаях – ледяное молчание. Ну и, может, харэ навяливать себя? Тебе же, тупице, ясно, без обиняков диагноз поставили: стар ты для наёмного топ-манагера. Устарел! Не нужен ты никому. И твоя семья, твои дети – тоже. Кому какое дело, чем ты их кормить будешь. Себя, кстати, тоже… И что теперь – переводить домочадцев на питание солнечной праной? Которая бесплатно разлита в воздухе, но вот вдохнуть, всосать, впитать её – это извините. Это – мы не умеем. Разучились. Научи, Боженька, по-новой! А как бы было хорошо, ну просто замечательно…

Тэкс-тэкс-тэкс… В смысле – так-так-так… Нет, ты правильно прострекокотал: тэкс-тэкс-тэкс! Это ж машинка! Пишущая! Эх-ма… было время – стрекотал ты на своей пишущей машинке марки «Любава», заносясь на крыльях вдохновения в такие эмпиреи, в такие эфиры да земфиры…

Я вздохнул. И припомнил, что вообще-то поначалу обзавёлся пишущей машинкой «Москва», но уж больно коряво она печатала, с каким-то не молоточковым, а – МОЛОТковым боем, причём прикладываться к клавишам надо было основательно, крепко. Нет, вопреки названию, на столичную штучку она совсем не походила, была какая-то нелепая, кое-как придуманная, кое-как свинченная… Кто имел с ней дело, тот не осудит меня за то, что при первой же возможности я ей изменил. С Любавой. Вспоминаю именно так, без кавычек, как о близкой подруге и соратнице.

О, милая-милая моя Любава! Я относился к ней, почти как к живому существу. Ладная, симпатичная, в сравнении с высокой и угловатой москвичкой – более компактная, с округлыми эргономическими формами. И печатала вполне, вполне прилично. Сколько счастливых дней и вечеров (ночью, к великой моей досаде, шуметь было нельзя) провели мы вместе! Сколько текстов она родила мне! И сколько удовлетворения и даже радости выпало на мою судьбину именно с Любавой! Поэтому, даже сейчас, когда вдруг припомнилось всё по прошествии стольких лет, мне стало неловко, даже стыдно. Я ведь, подлец, идя по жизни с Любавой, мечтал всё это время о другой, особе знаменитой и любимой всеми советскими писателями и журналистами той поры – бело-красной югославской красавице.

Невысокого росточка, по-настоящему компактная, с удивительно пропорциональной, да что там – просто о-фи-ги-тельной фигурой! А походка! Как легко и мягко летали её литерные ножки! И с каким восхитительным поцелуйным чмоком впечатывали они в бумагу свои стильные буковки! Песня! Сказка!.. Никак не вспомню имя красавицы… А ведь сох, истомился весь желанием владеть!..Так, в интернете значится: Юнис тбм де люксе. М-да, ну и имечко! Не мудрено, что не запомнил.

Увы, югославская чаровница с невнятным именем так и не поселилась в моём кабинете. Уж больно дорога была, и пока я копил на её прелести, пишущие машинки были упразднены как класс – пришли компьютеры. А бедная моя Любава, разжалованная в экспонаты, ещё долго стояла у меня на отдельной тумбочке. Не офутляренная, регулярно протираемая мягкой тряпочкой, она сохла по мне и по живому делу своей невостребованной чернильной лентой и молча терпела явное превосходство американского выскочки. И, подозреваю, жестоко страдала, наблюдая за стремительной компьютеризацией редакционного пространства и, как следствие, позорной сменой ориентации у профессионалов-мужчин («Как можно изменять им, живым механическим машинкам, с этими бездушными компьютерами, с их железом и софтом, микросхемами, жёсткими-прежёсткими дисками, драйверами! Ведь взяться не за что!) Даже увезя отставницу домой, у меня долго не поднималась рука заключить свою верную помощницу в её чёрный пластмассовый футляр с тем, чтобы, подобно прочим своим коллегам, убрать куда подальше. Когда же через пару лет я всё-таки унёс её в чулан, то дал себе слово: наступит день, и я вызволю свою Любаву оттуда. Вот отремонтирую свой домашний кабинет, и водружу механическую диву на почётное место.

Кстати… А почему бы не сделать это прямо сейчас? Ремонт-то в кабинете давно уж завершён.

Про деньги. Ротшильд предсказал большие проблемы

На днях знаменитый лорд Ротшильд обратился к финансистам и инвесторам со специальным письмом. По его словам, всех ожидают ».

Наследник финансовой империи Ротшильдов в последнее время серьёзно озабочен сохранением своего гигантского состояния. Однако делать это становится всё сложнее. Ещё в прошлом году лорд предупредил весь мир, что, по его мнению, сейчас наблюдается При этом перспективы весьма мрачны.

По мнению финансиста, руководители центральных банков различных стран также стали более пессимистичным в своих прогнозах. 2016 год, вероятно, окажется более сложным, чем вторая половина 2015-го. ».

1 руб. 60 коп. Пишущая машинка заговорила

Пишущие машинки пишут, как люди говорят.

(Эрнест Хемингуэй)

– Тэкс-тэкс-тэкс! – радостно поприветствовала меня Любава, когда через два дня я извлёк её из покрытого пылью футляра и поставил на новенькую, пахнущую лаком тумбочку. И тут же, видимо, вспомнив о моём предательстве, прострекотала уже с укоризной: – Тэкс-тэкс-тэкс… (Дескать, а ещё слово давал. Друг, называется…)

Звук её молоточков был в полном соответствии с контентом – сух и чрезмерно отрывист. Ага, это из её ленты окончательно и безповоротно улетучились чернила. Оно конечно, за столько-то времени…

– Ты прости меня, милая, – виноватился я, любовно оглаживая все прелести её ладной фигуры тряпочкой из мягкой байки, которую нашёл в футляре вместе с машинкой. – Всё дела, заботы, суета суетянская… Закрутился.

– Тэкс-тэкс-тэкс! – последовал бодрый ответ. – Да уж ладно, чего там. Лучше позже. Чем никогда (Заметь – позже. А не поздно. Как привыкли вы все, человеки. Говорить. Поздно – оно и есть поздняк. Чего с него взять). Всё крутишься, говоришь? Всё вращаешься?

– Какое там, дорогая. Открутился, кажется… Да нет, нет, ты не думай – временные трудности. Кстати, хочу заметить (так сказать, на правах коллеги, одно дело ведь делали, столько лет), что крутиться и вращаться – не одно и то же. Они хоть и числятся в синонимах, но…

– Тэкс-тэкс-тэкс?.. Хочешь сказать – но корни у них. А, следовательно, и смыслы. Такие разные? – оживилась Любава и заметно возрадовалась. – Батюшки! Будто и не было тёмного чулана! Я по-прежнему на одной волне. С тобой, о, мой повелитель! Будто и не были мы. Все эти 832 дня, 5 часов, 40 минут и 16 секунд. Далеки друг от друга. Ведь так?

– Так-так-так, милая, – в тон и стук ей согласился я, ничуть не удивившись столь скрупулёзно зафиксированной продолжительности моей измены. Женщина! И чтобы уйти от неприятной темы, заторопился:

– Ну да, слова совершенно разных масштабов. Крутиться – приземлённное, из корневого гнезда круг. Круги на воде, самолёт сделал круг, закрутиться в делах, закружили заботы… И так далее. А вот вращаться! Это слово космического масштаба, ибо смыслообразующий корень здесь – Ра, Солнце. В Ра щаться! То есть вращаться в исконном, изначальном смысле означает двигаться вокруг Солнца. А уж потом – и все остальные, бытовые смыслы. Кстати, вслушайся в щаться… Не есть ли это прямое указание на то, что вращаться вокруг Солнца – уже счастье… Слушай, Любава, а мне с тобой по-прежнему интересно! На такие мысли наводишь…

– Даже интереснее, чем с компьютером?

– Да ну! Нет, с ним, конечно, много удобнее… Сделал ошибку – тут же стёр. И вообще… столько полезных функций. Ох, прости, пожалуйста! Не хотел тебя обидеть.

– Ну что ты, мой повелитель…Научно-технический прогресс. Ведь не остановишь. Справедливости ради… Ты знаешь, у меня было. Время подумать… Так вот, по справедливости. Нужно вспомнить: я ведь тоже в своё время. Чопорных писцов-калиграфов упразднила. Как класс – повсеместно заменила на барышень-машинисточек. А тонкий скрип изящных чернильных перьев. На грубый грохот всех этих импортных. Ундервудов, ремингтонов и прочих активе. Даже машинописное бюро в нашей редакции. Это ж ад кромешный был! А ведь стучали уже на электрифицированных аппаратах. Что ж тогда раньше творилось?

1 руб. 70 коп. Триэстэ: стол. Стило. Стиль

Писать безталанно паркером – всё равно

что бить окружающих по лбу золотой ложкой.

(Один наблюдательный человек, возможно, даже я сам)

– Да-да-да! – загорелся я. Печатный ритм Любавы захватил меня и – понёс вдоль берегов русла общих воспоминаний. – Наша машинописька (Прости, милая, но из воспоминаний, как и из песен, слов не выкинешь, так мужское население редакции называло наше машинописное бюро) – так вот, машинописька была своего рода кузнечным цехом нашего газетного производства. Хотя по издаваемому звуку она больше напоминала пулемётную батарею. Сразу четыре пулемётные очереди долбили из-за дверей, и толстая обивка не спасала. Та-та-та! Хотя знаешь, милая, я любил появляться в этом аду. Ну, ты помнишь, я так и не научился сразу на тебе набивать текст, из головы. Обязательно нужно было сначала ручкой, руко-писно. Вручную ваял свои шедевры, своей старой любимой перьевой авторучкой – паркер*, помнишь его, красавца? Не из самых дорогих он у меня был (а почему был? и сейчас где-то в ящике стола лежит), но – с золотым (натурально!) пером. Настоящее, стопроцентное стило!* Подарок одного моего, не сказать, что почитателя, но читателя точно. Высокопоставленного, между прочим.

Я помолчал, восстанавливая в памяти лицо этого самого высокопоставленного.

– Ох и продирал я его в своих статьях одно время! Гласность, золотое было времечко для журналистов и читателей… А однажды сталкиваемся с ним вдруг нос к носу, и не где-нибудь, а на торжественном сейшене по случаю вручения лучшим профессионалам региона почётных дипломов и, главное, денежных премий. Ну, после торжественной части, как водится, коньяк-бутерброды, встречи-разговоры, ну и – здрасти-здрасти, читал вас тут недавно, господин политический обозреватель, всё критикуете – критикую, работа у нас такая, у критиканов, а вы всё управляете – управляю, работа у нас такая, управлять, а куда денешься, вами если не управлять, так быстро не туда заедете – это да, это запросто, мы такие – да нет, я не в обиде, что критикуете, правда-правда! обидно, когда штафирка* какая-нибудь, щелкопёр* бездарный тебя как гнида подкусывает, или кто, ни бельмеса не понимая, эдак лихо (как ему кажется) на хромой козе проезжается, вот это досадно, так бы вот взял и в бараний рог скрутил, да… а когда талантливо, когда кто-то «жжёт глаголом» со знанием дела, своего и критикуемого, вот это, знаете ли, даже бодрит, зло, конечно, берёт, берёт, скрывать не буду, но остынешь, выводы для себя сделаешь, да и простишь таланту… – спасибо, вы знаете, тут мы сходимся, талантливых критиковать тоже куда приятнее, чем бездарей – понимаю, понимаю, льва покропить куда приятнее, чем безродную дворняжку… нет-нет, это я так, не принимайте на свой счёт, и в доказательство своей симпатии хочу сделать вам в день вашего триумфа, лучший журналист региона, как-никак! – подарок. От себя лично. И что характерно, как раз по вашему статусу, мистер Золотое перо.

*Паркер – прошу молодого читателя не путать с паркуром – городским искусством рационального перемещения и преодоления препятствий. Я имею в виду легендарной авторучку паркер.

*Стило – устаревшее, теперь шутливое или ироничное название металлического пишущего пера.

*Штафирка – презрительное именование военными штатского человека. Выдаёт в говорящем офицерское прошлое или большое желание иметь отношение к ».

*Щелкопёр – презрительное наименование писателя, журналиста

Сказало высокое должностное лицо всё это и, симпатично так улыбнувшись, достало из внутреннего кармана пиджака авторучку. Вот, говорит, отличное стило – не из самых дорогих, но перо – золотое; настоящий статусный аксессуар, а то пишете, наверняка, чем попало…

Отказаться, Любавушка, было совершенно невозможно. А писал я действительно, сама знаешь, чем придётся. И ручки постоянно терял, постоянно где-то оставлял… А паркер… Он как-то сразу взял меня в оборот. Основательный – колпачок открути, колпачок закрути… Но вот что касаемо письма – писать я паркером легче не стал. Как мучился, так и … Две строки напишешь – четыре зачеркнёшь, а то полстраницы разом – вжик, крест-накрест! И страшно завидовал тем, кто, минуя чернильный этап, сразу выстукивал свои материалы на машинке. Умеют же, черти, восхищался, а ты вот сиди, скреби пером…